# Княжий остров

Юрий Васильевич Сергеев

Добрые люди!


Если в нынешнее лихолетье Ваши сердца еще хранят

Веру, то зажгите свечу Надежды, Любви, Добра,

Красоты. — откройте первую страницу романа и

пройдите крестным путем истории по Святой Руси.

Герои романа проведут Вас сокровенными тропами из

Великого Прошлого в Великое Будущее и воссоединят

разорванные нити Времени, Пространства.

Вы будете отрицать и утверждать, задавать вопросы

и отвечать на них, умирать и воскресать, познавать

Закон Любви.

И произойдет дивное: каждый из Вас и все вместе с

автором этой уникальной книги возведет единый Храм

Русского Мира.

Отправляйтесь в Путь.

Бог Вам в помощь.

## Княжий остров

Сергеев Ю.В.

Княжий остров. Роман. — М.: Изд-во «Княжий остров»,

2004. - 544 с. Подарочное издание.

ISBN 5-902831-0З-2


Славянскому Роду посвящаю

Автор


## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГНЕЗДО

### ГЛАВА I

Егор Быков летел вниз головой сквозь вселенскую темь… Рука судорожно сжимала кольцо парашюта. Ему на миг почудилось, что не осилить, не оторвать от груди это холодное кольцо, что плоть его насквозь и легко прошьет всю землю и уйдет к дальним звездным мирам, к сказочной радости и свету. Но, помимо мертвой одури, пальцы сами рванули крепкое железо. Над головой дробно ударил шелк о жидкую твердынь воздуха, стропы ухватили за плечи, словно чья-то разумная и сильная рука остерегла от устремления в призрачную бездну. СВТ больно ударила стволом о подбородок и разом отрезвила, пробудила Егора.

Далеко-далеко на востоке обагрились кровью зеленые тучи, затлел рассвет, неустанно идущий, воюющий тьму… С такой высоты виделся он нереальным чудом облитой кипенью осенних красок предалекой якутской тайги. Под ногами же снуло расступилась туманная мгла: ни огонька, ни звука, бесшумно несло его по ветру, надутый купол крепко держал паутиной строп за плечи. Быков тренированно спружинил и покатился, лихорадочно гася парашют. Быстро отстегнул лямки и прянул в сторону, оглядывая темь зрачком ствола. Под ногами мялась свежая пашня, неведомо кем поднятые пары, в разор войны. Рассвет все разгорался, все яростнее и кровавее полыхал огнем весь восток, уже затлели и обуглились жаром облака над самой головой, где комариным зудом стихали моторы самолета, повернувшего к незримой линии фронта.

Егор неосознанно сел в пахоту, нагреб ладонью волглой от росы землицы и поднес к лицу. Пахла она жизнью и тленом… Нежно и терпко отдавала умирающими корнями вывернутых плугом трав, струилась и шуршала меж пальцев, липла к ним, осыпалась.

Просветлело, кругом, засерело. Проглянулись из алости зари спящие леса, взвился тайно в поднебесье и ударил жаворонок: затрепетал и охолонул такой животворной радостью, силой, что Егор рассеянно улыбнулся и откинулся навзничь, тщетно отыскивая глазами в розовом дыму неба эту неугомонную птаху.

Наслушался досыта, неторопливо поднялся. Отстегнул от вещмешка саперную лопатку и глубоко зарыл парашют. Быков не терпел суеты. Тускло светящаяся стрелка компаса указывала ему путь на север, через леса и реки, отнятые у его народа врагом. В карманах потрепанного кожуха таились две лимонки, новенькая финка и ТТ за поясом да винтовка на плече. Старые, но добротные ботинки, вещмешок из обычной дерюги, где ухоронена еще одна граната поверх рации. Вот и весь скарб. Это оружие обязано хранить его жизнь в пути по лесам, а потом оно останется где-то в безымянном месте, а дальше, если повезет, будут думать голова и руки. Они помнят еще школу японской разведки в Харбине, знают многие приемы смерти. Невзрачная буковая палочка в кармане пиджака — страшнее пули в ближнем бою. Кацумато научил его тело убивать, тщательно готовил диверсанта для борьбы с Россией, но не смог сорвать чеку духа, не сломил его и вряд ли предполагал, что сгодится эта наука сыну есаула Быкова для обретенного Отечества. Видимо, пришел час. Волею судьбы Егор стал древним японским ниндзя, но в отличие от легендарных наемных шпионов и разведчиков у него явилась высшая цель и право на жестокость к врагу. Вот и все суженое…

Солнце взошло где-то за дымной линией фронта. Линией условной и рваной, ибо немец пер на танках и бронемашинах, клиньями рассекая отступающие русские войска. Там кипят скоротечные страшные бои. Вопреки законам жизни, эта тьма ползла на восток встречь солнцу, стальная мгла лезла воевать Россию. Русь… Войны, войны и войны… Егор подумал, что, может быть, через это поле тащили свои пушки Наполеон, Вильгельм, теперь Гитлер. А поле живет себе, пашня дышит, бьет жаворонок и дремлют леса, и стынут в туманах болота, и зреют травы… Белая Русь… Белоруссия.

Егор шагнул было к лесу, но вдруг низко и бесшумно над пашней понеслась огромная сова. Мягко взмахивая широкими крыльями, она ходила кругами над его головой и тихо пощелкивала клювом. Егор замер от неожиданности. Сова чуть не касалась его лица перьями, опахивая струями воздуха. Но это было не нападением или угрозой, а каким-то загадочным любопытством ночной и сторожкой птицы. Она как бы норовила заглянуть в его лицо желтоватыми глазами, и человека взяла оторопь. Сова нисколько его не боялась. Сделав еще один круг, она села на его пути и неловко шагнула навстречу, растопырив крылья.

«Наверное, гнездо где-то рядом», — подумал он и осмотрелся. Взгляд скользнул по деревьям и остановился на горизонте. Завлекли причудливые облака, над краешком явившегося солнца. Два пурпурных вола тащили плуг по небу. За плугом узнавался в облаке — мужик, и это все настолько померещилось реальным, мощным, что Егор остолбенел. Непомерной величины волы пахали небесную твердь…

Сова бесшумно взмыла и пропала в лесу. Взошло солнце, и видение растаяло. Быкову припомнилась сказка о Микуле Селяниновиче, пахаре и воине. Приблазнится же, — сказал вслух и покачал головой, — сова-то как нарочно остановила, чтобы увидел… Диво-дивное…»

И тут само колыхнулось все прошлое в памяти, проступили чудные картины из того далека: мглистые голыши Станового хребта, шумный Харбин, лицо покойной матушки… И вот уже пошли чередой прожитые годы. То Игнаха Парфенов восставал из камней и стлаников на безвестной сопке, то колдовал суровый шаман Эйне, а вот и Марико плывет зыбким образом, живым стремлением к своему Егору, через бешеные буруны переката реки Тимптон. Но ярче возник старец-отшельник последний хранитель древней веры и книг раскольничьей библиотеки, спасенной в веках и ухороненной за тридевять земель в камне, на случай пришествия в мир человека разумного, который не сотворит зла, не кинет в огонь бесценное Слово далеких предков Руси-страдалицы.

«Боже мой!» — прошептал Егор и остановился, силясь опомниться, выйти из опьяняющей одури минувшего… Но вокруг стояли дебри лесов, разительно похожие на якутскую тайгу: ни троп, ни конца и краю просыпающейся земле. Певчий хор птиц славно вел заутреню в непоколебимом храме дерев, несущих хоругви и ризы невесомых туманов, и трепетала каждая былинка, цветок и хвоина, каждый листок пел и жил, всякая букашка ползла к свету и теплу, умело вплетая свой стрекот, подлаживаясь песне. Радуясь… Славя…

Внезапно пахнуло гарью и сладким тленом мертвечины. Лес прорезало шоссе, и, когда Быков осторожно выглянул из кустов, открылась глазам преисподняя. Картина смерти… Раздавленные танками повозки и новенькие пушки-сорокапятки, вздутые трупы людей и коней. Лес посечен осколками, переломан танковыми гусеницами. Видимо, они вобрали в себя столь крови, что оставили по дороге черные зловонные следы, ускользающие спаренными гадами на восток. Рои мух гудели над обезображенными, кишащими червями лицами красноармейцев, лопнувшие швы гимнастерок шевелились белым кипением. Невообразимый смрад спазмами перехватил горло Быкову, но он пересилил себя и ступил прямо в этот ад. Потревоженные жирные мухи стали липнуть к идущему зеленым роем, клубиться перед глазами, чуя свежую еду для своего прожорливого потомства. Егора поразила их свирепость и наглость, они вовсе не страшились человека, отведав его. Быков отломил ветку с молодого дуба, с ожесточением хлестал ею парной, лишенный кислорода воздух, сшибая под ноги разъевшихся стервятников.

Люди тут умирали каждый по-своему: кто дополз к дереву и притулился спиной, кто успел закрыть голову руками, да так и белел облезшими костяшками пальцев. Но самое страшное — раздавленные гусеницами тела, дикое месиво. Трудно представить, что это был человек… Жил… Смеялся… Любил…

«Боже мой! — опять прошептали спекшиеся губы Егора. — Что это такое? Разве это война?» Пустые гильзы хрустели под ногами, штыки трехлинеек и затворы уже тронула ржа. Из-за леса тяжелым строем вылезли бомбовозы с крестами на крыльях. Их чужие моторы мерно пожирали бензин, тащили к фронту смерть в брюхе своем, как эти мухи несли свои личинки. Война.

Позабыв всякую осторожность, Егор шел и шел страшной дорогой, и не было конца смертям на ней, и никогда не испытывал он подобной жути, такого опустошительного отчаянья, никогда не накатывала с такой яростью жажда остановить зло — лютая жажда мести за поруганную землю и людей. Этот приступ накатил волной, когда увидел раздавленные полуторки с ранеными, когда попал в глаза заголенный подол над синими бедрами совсем молоденькой и хрупкой медсестры. Он высвободил из ее осклизлых пальчиков рукоять тяжелого пистолета, машинально достал обойму. Она была пуста. Точно такой же вороненый ТТ, каким снарядили его. Но это было особое оружие. Им сестра пыталась остановить танки, защитить раненых. С ним она погибла, пустив оставшуюся пулю себе в висок через кудрявые русые локоны… Егор понял, для чего он его взял, когда вложил в рукоять новую обойму, неторопливо дослал патрон в патронник и положил оружие в карман. Потом отцепил у одного из павших саперную лопатку и вырыл за кустами неглубокую могилку. Медсестра была легонькой девчушкой, она обвисла на его руках тряпичной куклой и напоследок взглянула в лицо Егора пустыми глазницами из холодной земли, моля о чем-то или благословляя.

«Боже мой!! Как же тебя звали-то?» — горестно выдавил он и закрыл ее тело куском брезента. Зарыл, и крепко вбил какую-то железную ось, потом привязал обрывком телефонного кабеля перекладиной крест. Точь-в-точь, как сделал это над пустой могилкой сгинувшей в перекатах Тимптона своей Марико. «Если буду жив, то обязательно вернусь, жалкая ты моя… Клянусь! Я похороню тебя по-людски. Памятник возведу и цветами осыплю… Совсем дитя. Егор вынул карту и поставил крестик у пунктира шоссе. Он не сомневался, что и без карты отыщет это место, уж ориентироваться научился за долгие скитания по якутской тайге. Постоял, помолчал, а когда шевельнулся уходить, то на ближайшую ель тяжело сел ворон. Распушив на горле перья он заорал и поперхнулся, пробитый насквозь пулей. Шмякнулся вниз. Егор поставил ее ТТ на предохранитель, сутуло двинулся обочиной, обходя тлен и прах… По небу все шли бомбовозы, сыто и утробно урча, как волки, блюдя в своей стае порядок и строй…

* * *

Приказ выполнял Быков почти безысходный… В одном из фашистских концлагерей Прибалтики упрятан редкой профессии человек — криптограф. Разведчик еще царской школы, знающий много языков. Этот талантливый полиглот был нужен Москве живым и невредимым. Егор знал о нем все, мог угадать его в любой толпе, знал даже все родинки и шрамы на его теле, так тщательно готовил полковник Лебедев к заданию. Попался Илья Иванович к немцам глупо и просто. Их разведка знала о месте его нахождения, выбросили парашютистов и захватили Окаемова в первый час войны. По разведданным, содержался он в лагерном изоляторе на хорошем питании, изнывая от бесконечных допросов и подсадок стукачей в камеру. Вот и вся информация. Две попытки вытащить его еще из Минской тюрьмы провалились Немецкая военная разведка поняла, за кем охотятся, и упекла спеца в многолюдный лагерь смерти под чужой фамилией. Попробуй сыщи среди тысяч народу под номерами…

Во время подготовки к заданию полковник Лебедев все что-то не договаривал, хмыкал, качал головой и даже посмеивался своим мыслям. Егор же, прошедший утонченную школу по психологии у японского разведчика Кацумато уловил скрытую любовь полковника к Окаемову. Тогда однажды, перед самой заброской в тыл врага, Лебедев чуток приоткрылся и обронил: «Будь повнимательнее с графом… он такой фрукт, — полковник рассмеялся уже открыто, — такой фр-рукт! Что оказался не по зубам шпионским сыскам во многих странах… Мирового класса разведчик… Граф де Терюльи…»

— Граф?!

Одно из его любимых имен… Кличка из той жизни, когда он не работал на нас. Но я тебе ничего не говорил. Не имел права говорить. Будь деликатнее с ним… Все же кастовый интеллигент, ученый. Я его с таким трудом спас в 37-м и спрятал…

- Я уже забыл.

- Вот и ладненько… Если все обойдется и выйдете на партизанский аэродром или на тот мыс, где вас будет ждать подводная лодка… учись попутно дару перевоплощения у Окаемова… Это гений… Полиглот… Артист… С отличием окончивший Пажеский корпус. Как нелепо влип! Ему надо чуть-чуть помочь, если уже не сбежал… Самую малость подсобить. Он нужен нам сейчас как воздух. Он важнее сейчас для нас, чем свежая танковая дивизия. Важнее!

* * *

Кружит, кружит воронье, вспугнутое с шоссе лязгом и грохотом немецкой танковой колонны. Егор пристально глядит из леса на стальное нашествие. В ноздри бьет зловонный чад от выхлопов моторов, их вой раздирает уши, а глаза жадно ловят каждую деталь, мельчайшую подробность этого неумолимого движения. Передовой танк сметает с дороги остатки машин и пушек, опять месят гусеницы не преданных земле погибших русских. Тупорылые, приземистые грузовики набиты солдатами в касках; прорывается сквозь грохот плясовой мотив губной гармошки. Все чужое, нереальное. Высокий белобрысый танкист, туго затянутый в черную форму, расстегнул ширинку и оправляется прямо на ходу с брони, сыплет веером мочу по кювету на тела убитых и эту диковинную ему землю. В идущем следом грузовике повернулись каски и доплыл веселый гогот.

Не стерпел Егор, вскинул СВТ, всадил пулю в танкиста, а остатки обоймы — в густо сидящую, ржущую солдатню в машине. Черную фигуру сбросило с брони под колеса грузовика, из кузова раздался дикий вой и рев, колонна разом стала. Такой плотности огня Егор не мог представить,. Вокруг него все кипело и трещало от разрывных пуль, сыпалась листва, ветки, ложилась скошенная трава. Благо, что успел сунуться за толстое дерево и проклинал себя, что нарушил приказ не вступать в бой ни при каких обстоятельствах. Чуть высунулся из-за дерева и увидел, что немцы выпрыгнули из машин, рассыпались цепью и медленно двинулись на него, поливая лес из автоматов. Патронов они не жалели Быков рванулся в чащу» виляя как заяц, падая и укрываясь. за стволами деревьев. Громыхнула танковая пушка и черный куст взрыва выкорчевал здоровенный тополь за которым он только что прятался. Егор бежал все дальше, рация тяжело била по спине, а в голове толклась навязчивая и шальная мысль: «Вот они… вот они. как я им врезал, гадам!!» Он на бегу сменил обойму, готовясь к бою, — если ранят и оторваться будет нельзя. Снаряды с треском и воем крушили лес, рвались пули, чмокали, целуя деревья и осыпая с них кору. На Егора вдруг накатил дурацкий смех, к нему словно пришло второе дыхание, и не чуял уже устали. Летел, обдирая лицо о ветки, и всхлипывал на ходу. В глазах все еще стояла переломившаяся фигура щеголеватого танкиста, видел, как никли и вскакивали в смертной истоме солдаты в кузове от его пуль воздаяния… Стрельба у шоссе смолкла, и Егор нерешительно остановился, прислушался. Взревели моторы, гул их медленно пополз на восток. Быков устало сел в траву, нестерпимо захотелось есть. Он торопливо скинул вещмешок, достал хлеб и круг колбасы.

К ночи он был уже далеко от большака. В густолесье отыскал глубокую промоину и соорудил бездымный костерок. Долго сидел у огня, вслушиваясь во тьму, но врага здесь не было. Шуршали в траве мыши, где-то на болоте тяжело ухала выпь и стрекотали лягушки, тянуло от усталости в сон. Из двух сушин соорудил привычную по тайге нодью и завернулся в плащ-палатку. Кончился первый день его войны…

Проснулся перед утром, как от толчка. Осмотрелся и зябко поежился под настывшим брезентом. Сушины перегорели, чадно дымили обугленные концы, сырой туман залил ложбину и весь дремавший предутренний, лес. Егор заглянул на светящийся циферблат часов, быстро вскочил и стал высвобождать рацию из вещмешка. Подошло условленное время связи. Он забросил свинцовый грузик с проводом антенны на ближайшую крону дерева и поежился от осыпавшихся брызг росы. Дурманяще пахли отволгшая трава, перегнивший лист и сырая земля вымоины. С болота плыл утиный кряк, где-то просвистел крыльями и зажвыкал селезень. Монотонно бухала и бухала выпь, словно далекие взрывы. Холодные наушники трещали грозовыми разрядами. Морзянка мешалась с разноязыкой речью. Он погрел над углями руки и привычно выбил ключом в эфир свои позывные. Мощная радиостанция Москвы откликнулась мгновенно. Егор быстро отстучал о начале выполнения задания и принял короткую радиограмму. Лебедев сообщил номер блока, где содержался Окаемов под усиленной охраной, и еще одну явку, на случай, если потребуется помощь от подпольщиков. Выключил рацию, несколько раз прочел столбцы цифр при свете фонарика и бросил листок в жаркие угли. Он ярко вспыхнул, оставив в памяти Егора надежду на встречу и помощь от незнакомых людей. Кроны деревьев смутно проявились в тусклом рассвете. По листьям зашуршал мелкий дождь, костер зашипел парком. Егор наспех позавтракал всухомятку колбасой, проверил оружие и сориентировался по компасу. До лагеря, по его расчетам, не менее двух дней пути. Лебедев специально выбросил его с таким удалением, чтобы обвык в лесах и чтобы русские самолеты не навели абвер на мысль о главной задаче десанта. Сначала готовился целый взвод для нападения на концлагерь и освобождения Окаемова, но потом полковник передумал и всю свою энергию направил на подготовку одного Быкова. В лагерь уже были внедрены два полицейских из подпольщиков, требовались только умелые действия и способности «японца», как в шутку обзывал его Лебедев, для выполнения этой авантюрной идеи. Однажды во время тренировок Егор показал на полную катушку все, чему его учил Кацумато. Опытный разведчик и мастер по самбо, полковник только озадаченно крякал, когда кувыркался от незнакомых приемов своего подопечного. А перед отлетом уверенно заключил: «Когда вернешься, будешь инструктором в этой разведшколе… такие приемчики и я с удовольствием разучу, а нашим ребятам они ох как нужны…»

Егор спешил строго на север, осторожно осматриваясь вокруг, и с особым вниманием глядел под ноги, опасаясь противопехотных мин. На одной из лесных троп он увидел квадратики поникшей травы и осторожно поднял дерн. Мина была нашей, здесь невдалеке строился укрепрайон, и саперы густо напичкали землю смертоносными сюрпризами в надежде на долгую оборону. Кто мог думать, что фашист попрет так стремительно. Егор выкрутил взрыватели и положил две мины в вещмешок. Нечего им тут ржаветь, когда по шоссе прет немец. Лямки вещмешка больно резали плечи, парило летнее солнце: духота и быстрая ходьба вынудили снять кожух и увязать его к вещмешку. Мокрая рубаха липла к спине, пот щипал глаза. Егор выбрался на залитую солнцем поляну, и вдруг из куста резанул громкий окрик: «Стой! Руки вверх! Брось оружие!» Смахивая СВТ с плеча и кидая ее под ноги. Егор сдвинул и лямку вещмешка, чтобы в любой момент скинуть груз. Из куста никто не выходил, только слышалась перебранка шепотом. «Сними мешок и три шага в сторону!» — опять грозно приказал мальчишечий голос. Быков все исполнил и увидел поднявшихся из кустов троих красноармейцев в рваных и грязных гимнастерках. Один из них ловко подхватил СВТ, не спуская ствола трехлинейки с груди Быкова, взялся за горловину вещмешка и взвесил его в руке.

- Ого! Кирпичей, что ль, наклал? Что в вещмешке?

- Рация, — улыбнулся Егор вологодскому говорку молодого крепыша-сержанта.

- Рация? Зачем?

- Немцев бить…

- Ты эта… огород нам не городи. Документы, живо! Не то враз в распыл! Ишь вояка. Небось полицай? Ага…

- Вон мой документ, у тебя в руке.

- Документы!

- Удостоверение в рации, под гранатой. — Егор покачал головой от удивления; как мог Лебедев предугадать подобную встречу, выписав ему грозный бланк, на котором был приказ всем военнослужащим и гражданам СССР исполнять любую волю владельца и всячески помогать ему в выполнении особого правительственного задания.

Один из солдат справился с завязкой вещмешка, осторожно снял мины и гранату, отыскал завернутую в клеенку бумагу.

- Гм, погляньте, ребята… Все по форме, аж три печати.

- Значит, ты лейтенант, Васильев Николай Палыч? — прочел вологодский.

- Как видишь, там все прописано.

Гм, а вдруг ты фашистский диверсант, — засомневался конопатый и рыжий красноармеец с перебинтованной рукой. — Немцы, небось, не такие бумажки могут настрочить.

- А чего мне тогда в их тылу шарить?

- Правда… А может, ты послан, чтоб нас выдать?

- Кому вы нужны, вояки кустовые…

- Но, но… полегче! — насупился чернявый боец. — Мы такое хватили, что не дай Бог. — Он по-хозяйски вынул круг колбасы и разломил на троих, наделил друзей и хлебом.

- Положите на место, — приказал Егор. — Себе добудете на хуторе, а мне еще много топать.

- Ишь какой, раскомандовался, — усмехнулся чернявый и сощурился, — бумажка твоя, поди, липовая и колбаса немецкая..: Мы вот чуток перекусим" и шлепнем тебя, браток, на всякий случай. Больно все хитро… Наши диверсантов по одному не закидывают.

- А я не один, вы давно уже на мушке, — сурово нахмурился Быков и крикнул в ту сторону, откуда пришел: — Товарищ капитан, долго я еще буду тут с ними болтать?

Только на мгновение все трое повернули головы к лесу и тут же закувыркались по траве. Чернявый подавился куском колбасы, испуганно пучил глаза и краснел лицом под наведенным на них оружием.

- Сержант, тресни его по спине кулаком, не то задохнется, — засмеялся Егор.

- Ты что, шальной! Ты чё дерешься?! — болезненно морщился вологодский и тер ушибленное плечо, поглядывая на выбитую трехлинейку, лежащую в ногах Егора.

- Да вы же русского языка не понимаете… Мне колбасу жалко стало…

- Мы три дня ничего не жрали.

- Надо было добром попросить, я бы дал. Что же мне с вами делать? Ведь вы же банда, а не бойцы. А ну-ка ваши документы?!

Все трое стали рыться в карманах и нехотя кинули ему под ноги красноармейские книжки. Чернявый нерешительно мял в руках комсомольский билет, потом спрятал его в карман гимнастерки. Быков проверил документы и отдал.

- Теперь видно, что были воинами.

- Почему были? Мы и есть… — нахмурился чернявый, играя желваками по скулам.

- Вот что, ребята, — Егор торопливо собрал вещмешок, кинул им еще пару банок тушенки, вы меня не видели, и не дурить! Ваши фамилии и имена я запомнил. Сегодня передам в Москву по рации, что выходите к своим. Если угодите в плен и ляпнете про меня, вам же хуже будет, — стращал он присмиревших бойцов на всякий случай.

- Так точно, товарищ лейтенант… умрем, а не скажем… Что нам делать? И мешок у вас нелегкий… все сподручней будет. Возьмите на задание, я ворошиловский стрелок, охотник… С трехлинейки за версту фашиста уложу, — сказал сержант.

- Нельзя. Да и не верю я вам, одна винтовка на троих… Чуть не шлепнули.

- Да мы пужали!

- Выходите через линию фронта и воюйте с фашистами. Это приказ. А умирать не надо, надо жить, — он вынул из трехлинейки затвор, — кину затвор в конце поляны вон у той березы, еще с обиды стрельнете в спину. Покедова!

- Товарищ лейтенант, — выдавил чернявый, — да мы ж свои, неужто не веришь? Не стрельнем!

- Черт вас знает. — Он повернулся и пошел.

Когда оглянулся с опушки, все трое так и сидели в тех же позах, потом вологодский вскочил и кинулся следом. Егор подождал его и отдал затвор.

- Возьми с собой, лейтенант, — умоляюще вымолвил он, — с села Барского я, из-под Вологды, запросишь по рации, там вмиг проверят… Николай Селянинов… тот самый известный тракторист, обо мне в газетах писали. Возьми хоть меня одного…

- Ладно… Пойди им скажи, что уходишь со мной. Передай, чтобы шли осторожно, мин много натыкано по тропам и дорогам, пусть прут целиной и под ноги поглядывают, над минами сухая трава. Всех взять не могу, много шума будет. Давай, сержант, быстро!

Запыхавшийся Селянинов догнал Егора и тронул рукой лямку вещмешка.

- Давай потащу.

- Успеешь, у тебя вон щеки от голода ввалились. Крепко пообедаем, и надо будет где-то искать провиант, на двоих не хватит припаса.

Егор краем глаза заметил радостную улыбку на лице нечаянного помощника. Вологодский сразу подтянулся, расправил гимнастерку под ремнем и застегнул на всё пуговицы ворот.

- А куда мы идем?

- На Кудыкину гору.

- Ясно, — весело оскалился он, — мне бы винтовочку раздобыть.

- Раздобудем, хоть пушку, если понадобится.

- Ну и ловко же ты нас треснул! Как трактор расшвырял! — уважительно покосился на Быкова сержант. — Я и испугаться не успел, а уж мордой траву кошу.

- Бывает… Ты вот что, кончай болтать, не то возвертайся к своим дружкам, пока недалеко отошли.

- Есть! Понял… нельзя демаскироваться. Будем как на охоте.

- Во-во, я тоже заядлый охотник,

- Да ну-у? Ну, тогда не пропадем. Ух! — сержант передернул плечами. — Наконец стоящее дело выпало.

- Подожди, еще наплачешься.

- Ничо-ого, я привычный сызмальства к работе, выносливый, — перешел на шепот Николай, — вы-ыдержим. Мы, вологодские, робята хваткие… Страсть частушки люблю, вчера про Гитлера сочинил.

- А ну, любопытно, нашепчи…


Ты не трогай нас, фашист,
Нас, робят молоденьких.
Все равно всех постреляем
Из винтовок новеньких.

Ветер дует и качает
Молодую елочку.
Все равно засадим пулю
Гитлеру под челочку.


- Талант! — Рассмеялся Егор. — С тобой со скуки не пропадешь.

- Это точно, я этих частушек такую пропасть знаю, до самой победы петь могу без передыху.

Сержант осмелел от похвалы и уже насильно забрал вещмешок. Через пару часов ходу Егор остановился в гущине леса.

- Все, привал, кормить тебя буду, вояка. Не то ноги протянешь.

- Ага… давай перекусим, а жратву добудем. Я сам пойду в хутор, чтобы вам не рисковать.

- Давай на «ты», — предложил Егор, — так сподручней.

- Давай, я выкать тоже несвычный.

Быков разжег маленький костерок и подвесил над ним котелок с водой для чая. Крупными кусками нарезал колбасы и сала, открыл банку говяжьей тушенки. Откинулся на траве в отдыхе.

- Давно воюешь? — спросил у Селянинова.

- Давно, тезка, от самой границы. Егором меня зовут.

- Егором? Вроде же Николаем по бумаге?

- Эта бумажка для дураков, конспирация.

- А-а… Егор так Егор. Разницы нет.

- Мне трудно на чужое имя отзываться, не привык хорониться.

- Ясно. Ох, Егор… вломил нам немец по первое число. Ить нас не учили тактике отступления, а надо бы… я служил в городе Вильнюсе в 739-м мотомеханизированном пехотном полку 213-й дивизии шестой армии. В Вильнюсе мы должны были получить новую технику, оружие. Я был в полковой батарее на должности шофера. Тут и война… Тревогу объявили, подняли. Когда мы прибегли в казармы, политрук уже зачитывал выступление Молотова, обращение к народу, что немцы напали на Советский Союз. После тревоги мы вышли из расположения части, где у нас велись занятия по боевой подготовке. Собрался наш полк, командир полка капитан Шевченко стал перед всеми и рассказал, что сегодня ночью германский фашизм напал на нас. По всей границе перешел в наступление. Мы должны идти ночью на защиту Родины, наши братья проливают там кровь. Выйти и выбить немцев с нашей территории. Технику и оружие не получили, сказал, что получим на другой день. И танки, и артиллерию. Пришли в Шепетовский лес, но ничего там не получили, а пришлось нам без оружия воевать. В пехоте малость было винтовок, пулеметы, даже минометы. А наша батарея без пушек и без винтовок, А немец попер весь в броне, с автоматов поливает наших братушек, снарядами закидывает. Сколь полегло, страсть! Достал и я у одного убитого винтовку без патронов. Помню первый, самый страшный бой. После него осталось от полка человек пятьсот. Стали отходить и наткнулись своей батареей на политрука, он лежал в глубоком тылу, окопчик в акациях отрыл и переждал там бой. Я ему и говорю напрямик: «А какой вы трус, товарищ политрук!» Он мне в ответ: «Как трус? Вы не знаете тактику отступления!» Ага… Вроде нас учили тактике наступления. Мы об отступлении слыхом не слыхали, только о войне на территории врага и победах малой кровью. Да кровь великая вышла… Такой шквальный огонь их артиллерия дает, что из тебя в окопе все кишки вытягивают близкие взрывы, блевать охота, как с перепою, контузит, глушит, с ума сходят люди в одночас… Стали отступать, измученные все, голодные, в сухом пайке один горох был, а сварить его нельзя. Только костерок задымит, прям в него и снаряд летит… До чего точно бьют, заразы! Каша гречневая в брикетах, не угрызешь. Вредительство сплошное… кто придумал такое питание курортное. Отходим по шоссе, кавалерия с нами примкнула, много лошадей пораненных, жалко на их глядеть… И тут налетают на нас двенадцать самолетов, зеленые, со звездами красными… Не знаю, кто там в них сидел, может, немцы… Развернулись, как начали нас бомбить, от этой кавалерии лишь куски мяса летят… Мы — кто куда. Отбомбились и полетели дальше… А кто они такие, до сих пор не знаю. Много наклали нашего брата…

- Неужто наши, не может быть, — задумчиво откликнулся притихший Егор.

- В этой кутерьме все может статься. Сам видел красные звезды. Могет быть, немцы наш аэродром прихватили, черт поймешь… командир батареи у нас был хороший, старший лейтенант Решетов, он в финской войне участвовал; Суханов, лейтенант, тоже боевой такой парень, паники не давали, подсказывали, что и как. Так и стали держать этого немца, были ожесточенные бои, так что от мотомеханизированного пехотного полка остались памятки… Держали, держали, отступали, и окружают нас, всю армию… долго бились там, недели две. Собрались один раз на прорыв, пошли ночью в атаку. Большие силы немцев как в мешок нас пропустили, перекрестным огнем рубанули, и кда там… назад. Ночью еще раз сунулись на прорыв у совхоза, танк к нам прибился, три бронемашины шли. Решетов говорю, вот в свисток свищу — за мной держитесь… Шли-шли, к совхозу этому подходим, они ракетами осветили, как на ладони. Чистое поле кругом, как на ладони… как дали с артиллерии по этим бронемашинам, по этому танку, все загорелись… в упор начали расстреливать. Ага… Я тут шел по кювету за бронемашиной, снаряд разорвался впереди, я в эту воронку. Снаряд в одно место два раза не попадает. Лег, пролежал, рассветать стало — никого, убитые только и раненые, кто просит помощь, кто просит пристрелить… Один оказался целый, Гавриленко Леня с нашей батареи, ползет: «Микола! Живой?» Я отвечаю: «Живой». — «Ну че будем делать?» А я сам не знаю, что делать. Командир свистел в свисток, перестал… Поползли в сторону леса, лощина там такая. Машин наших столько шло по грейдеру на прорыв, одна была с ракетами для ракетниц… Они как загорелись, как давай рваться, веришь, как салют… разноцветные. Пожгли их все, машины… Ползем к лесу, и тут я обратил внимание, что все убитые лежат головой в ту сторону, много набитых… «Леха, — говорю, — эт где-то тут немцы сидят в леске». Пригляделись, точно, два пулемета из окопчиков торчат, на бугорке. Отползли, и бросок! Они не стали стрелять или проспали… Ползком, ползком, как ужаки, драпали, только шорох стоял. В лесу батарея наша, семидесятишестимиллиметровая… вся разбитая, не знаю, иль самолеты их накрыли, кони побитые, люди побиты. Я на одного бойца обратил внимание. Он ниц лежал, а гимнастерка на спине как решето, осколками посечена. Кони какие побиты, какие раненые стоят в упряжке, не развернута была батарея, прям на ходу и прихватили. В лесу встретили лейтенанта Суханова. «Что делать?» — спрашиваем. «Не знаю», — отвечает. Машин полно в лесу разбитых, с сахаром, крупой… В один противогаз набрали сахару, во второй манной крупы. Живых набралось больше взвода с разных частей. Суханов организовал нас, нашлось с десяток пулеметов, и заняли позицию на закрайке леса. Немцы через громкоговоритель нас ублажают: «Товарищи бойцы, командиры! Переходите на нашу сторону, вас ожидает хороший прием и угощение, всех на работу устроим». Мы молчим, никто не переходит. Они еще предупредили до какого-то часа, потом как дали с артиллерии. Как они били по окраине этого леса! Вот лежишь в окопе, а глубокие окопы мы вырыли, а с тебя аж все тянет, все вытягивает из желудка, кровь из ушей и ноздрей… Лешка Гавриленко чернявый был, так за эти полчаса седой стал. За эти тридцать или сорок минут разов по пять или больше помочились в окопе, какое-то расслабление от фугасов, изо всех дырок у человека текет… Не дай Бог! Вот они пошли в наступление… Какие уцелели пулеметы, как дали им! Как дали! Ага… Близко подпустили. Помню, как один орал раненый, здоровенный немчура, пьяный, орет, как кабана режут…

Ночью вырвались из кольца, обессиленные, конина пошла за милую душу, никто не брезговал. Они нас опять окружили, кого поубило, пулеметы разбили. Командир полка Шевченко еще раньше нам говорил, что, если из окружения не выберемся к фронту, надо уходить в партизаны и мстить фашистам в тылу. Силы наши иссякли, кто живой — давай идти в партизаны. А где их сыскать, партизан-то? Стали маленькими группами прорываться через немецкое кольцо. Ночью то там стрельба, то там, в другом месте. Мы с Леней Гавриленко вышли, и еще к нам один рыжий прибился, ты их и видал на той полянке. А ты винишь, лейтенант, что без винтовок… Никто их нам не давал для войны, сами добывали… Хорошо, хоть головы целы. Если не сгожусь для твоего дела, выведи на партизан, я уж за все фашистам отплачу! За все!

— Ничего, сгодишься. Работенка нам с тобой предстоит лихая, только успевай поворачиваться.

— Скорей бы, руки чешутся.

Они плотно пообедали, и Егор призадумался. Оставалась всего банка тушенки и полбулки московского хлеба. Далеко на таком харче не убежишь. Он развернул карту и долго елозил по ней пальцем.

— Километрах в пяти небольшой лесной хуторок, надо подхарчиться в нем, — озабоченно проговорил Николаю.

— Выпросим, что они, не люди?

— Лишь бы немцев не было. Мне нельзя идти, буду тебя прикрывать. Пойдешь ночью… если там немцы, сразу назад, не нарывайся, пропадем ни за грош.

— Ясно, что я, жить не хочу, по-твоему? Меня вон в Барском на Вологодчине плуг ждет не дождется, землю пахать.

* * *

Запыхавшийся солдат вернулся от хутора к лесу. Протянул Быкову пяток вареных картошек и ковригу хлеба.

— Вот и все, боле у них ничего нет, сами голодают.

— Хватит пока, пошли. Тут попутная дорога на карте, будем по ней двигать до утра, а там переднюем.

— Ох и молодайка же там, как лампу засветила, меня аж морозцем пробрало, чуть не остался насовсем, — промолвил Селянинов.

— Жена-то есть у тебя?

— Куда там, не успел еще обзавестись. Целовался всего два раза. У нас девки строгие, самостоятельные. Без свадьбы не подпущают. Ага!

— Ага…

— Ты, как навроде, смеешься надо мной?

— Чё смеяться, хоть плачь. Такой парняга, детей небось мог кучу нарожать, а тут война. Сколько полегло нецелованных, ведь сам рассказывал. Беда-а…

— Это точно… У батяни мово шестеро ребят и шестеро девок, все на подбор. Братаны на гармонях как врежут, а сеструхи как запоют… аж помирать неохота… Голосистая семья, насквозь музыкальная. Чё только в избе нету! И мандолины, и балалайки, и три гармони особого строя… Весело! И деды такими были. Все работы с песней!

— Ничего, отвоюемся, и возьмешься батю догонять.

— А чё, мило дело. Настюха моя крепкая деваха, нарожает хоть взвод.

Под ногами бежала торная дорога, вокруг непроглядная темь. Небо затянуто плотными серыми облаками. К лагерю вышли на третий день. Расположен он был на чистом месте, в издальке от леса. Обнесен двумя рядами колючей проволоки, по углам вышки с пулеметами.

— Все немецким чин чинарем устроено, — проговорил сержант, разглядывая из кустов лагерную диспозицию, — сколько же нашева брата там?

— Более шести тысяч.

— А ты откуда знаешь?

— Я даже знаю, где бабушка жила у коменданта лагеря Крюгера.

— Ясно… Чё будем делать? На пулеметы попрем? Чё ты там потерял, в этом лагере?

— Много будешь знать, скоро состаришься, и Настюха за молодого смыганет замуж.

— Не пужай… Верная она мне, хоть десять лет станет ждать.

— Та-ак… Микола. Теперь твоя очередь меня прикрывать. Вроде бы хвалился, что стреляешь метко?

— Ага…

— Посмотрим… — Егор вынул из вещмешка, развернул тряпку и установил на СВТ оптический прицел.

— Ты поглянь! Знатная штука, прицельная!

— Ага-а, — рассмеялся Егор.

— Ну-у, тут все обставлено сурьезно, — гомонил Николай, разглядывая через прицел округу.

— Чудо еэвэтэшка, со снайперским прицелом и секретным глушителем. Приказано ни при каких обстоятельствах врагу его не отдавать. — Он вынул из кармана и навернул на ствол глушитель.

— Вот это игрушка! И патронов вдоволь. Ну-у, теперь живем! Ага?

— Ложись и смотри через прицел на левую крайнюю вышку с пулеметчиком.

— Ну, вижу… хоть прям счас ему горазд вмазать в лоб.

— Погоди, успеется. Стрелять будешь ночью, когда в лагере суматоха поднимется, гляди не смажь, дело погубишь. Я все решил по-другому исполнить… проще. Я буду пробираться изнутри у той вышки с одним человеком. Бить станешь метров с полета из темноты. От прожекторов светло. Если удастся сразу снять пулеметчика, попробуй и остальных срезать, а потом гаси прожектора. Целиться я тебя научу через оптику.

— Не надо. Сказано, что ворошиловский стрелок. Я эту штуку как пять пальцев знаю, приходилось на стрельбищах учить… Только бы патрон не перекосило, СВТ капризная барышня,

— В этой не перекосит, я подточил что надо.

— Ага. Как же ты в лагерь-то угодишь?

— На метле. Смотри и ничему не удивляйся. Все оружие оставляю тебе, там возможен обыск.

— Чё, гольем пойдешь?

— Поведут.

Они лежали до самого вечера и наблюдали. Прогнали колонну военнопленных, потом другую. Пропылили несколько машин из лагеря. Перед самой темнотой из ворот вышли двое полицейских с карабинами и направились к ближайшей деревеньке.

— Все, браток, пора, — поднялся Егор. — Пошел им сдаваться. Не бойся, это наши люди. Не подведи.

— Уж постараюсь.

Вскоре от деревни показались те самые полицейские и увидели идущего по дороге Егора. Они его остановили, сняли карабины с плеч и повели арестованного в лагерь. Сержант разглядывал всех троих в оптический прицел и ни черта не понимал. Сам пошел в лагерь? Он что, чумной или смерти ищет? Ведь там охраны, аж черно от мундиров. Тщательно проверил обоймы и уже приметил бугорок, откуда сподручней будет снять пулеметчика.

### ГЛАВА II

Егор неторопливо шел навстречу полицейским, одетым в черную форму, и сравнивал их приметы по описанию Лебедева, Один высокий, с седым вислым чубом и перебитым носом, второй — плотный, среднего роста, уши оттопырены, смуглый. Вроде бы все сходилось. Они подозрительно уставились на него и сняли с плеч карабины.

— Кто таков? Что за гусь лапчатый, — строго спросил чубатый.

— Гуси летают, а я топаю, — ответил на пароль Быков.

— Ну, слава Богу, прибыл, — закивал головой второй полицейский. — Мы уж заждались. Тот человек содержится в изоляторе под усиленной охраной.

— Будем брать?

— Послезавтра его отправляют в Берлин. Гауптман проболтался. Уже прибыл конвой. Никак нельзя откладывать. Пошли, мы кое-что придумали.

— Пошли, только я тоже решил действовать по второму варианту захвата.

— Как так?

— Боюсь вести через ворота, хоть и с вашей помощью.

Охраны много, и возможна осечка. Устроим небольшой шухер, а под шумок уйдем через пулеметную вышку.

— За пулеметами немцы, нам не доверяют. Их оттуда не сманишь и не снимешь, лестница скрипучая.

— Ссадим… Только не дай Бог убьют. Приказано любой ценой доставить его живым и невредимым.

— Мы блокируем казарму, — проговорил чубатый, — есть пяток гранат.

— Вот что, по моему сигналу один забежит на вышку и возьмет пулемет убитого охранника. С МГ1 прикрывать куда веселей.

— А кто его снимет?

— Не важно, возьми фонарик, мигнешь потом от шестого блока в сторону леса. Как будем брать изолятор?

— Там двое немцев с автоматами на часах, надо убирать…

— Меня куда пристроите?

— Тоже в изолятор, посиди. Дверь камеры не замкнем, не боись.

Тихо переговариваясь, подошли к воротам лагеря. Трое немцев что-то жевали у будки из свежего теса, лениво смотрели на конвоируемого.

— Господин фельдфебель, — обратился к одному из них чубатый, — вот задержали подозрительного без аусвайса. Утром разберемся.

— Корошо… Гут! Отдельный камер. — Он подошел и тщательно обыскал Егора. — Лос, лос…

Полицейские щелкнули каблуками сапог и грубо толкнули стволами карабинов в спину Егора.

На плацу, вдоль новеньких дощатых бараков, выстроены тысячи заключенных. Идет вечерняя поверка. Зло хрипят и лают собаки, им вторит гавкающая речь фашистов. В углу плаца неловко скособочили головы четверо красноармейцев, вытянулись на виселице. Егор краем глаза ловит изможденные лица военнопленных, и нутро пробирает холод. Квелыми шеренгами стоят костлявые фигуры в рванье, много раненых с повязками, некоторые поддерживают друг друга. Мертвенный свет прожекторов заливает плац, капо громко выкрикивают номера узников. Текут разноголосые ответы: «Есть! Я! Тута…»

Приземистые бараки белеют ровными рядами, у стен обрезки досок и кучи щепок. И ничем невозможно помочь несчастным пленным, не освободить. Охрана — почти батальон.

Быкова завели в темную камеру, звякнула дверь, и удалились шаги. Он потрогал дверь изнутри, и она чуть подалась, значит, не закрыли. Ждал. С плаца донеслась очередь автомата, резанул чей-то смертный крик, а потом затопали тысячи ног на ночлег… Все стихло. Егор ощупал бетонные стены, и стало жутко. Ноги холодил осклизлый бетон: ни нар, ни табурета. Только куча тряпья в углу и страшная вонь. Два метра на полтора.

За дверью послышались быстрые шаги, и трижды условно стукнули. Егор весь подобрался, шагнул через порог.

— Скорее, идем брать… Михась у казарм в засаде. Буду тебя вести мимо часовых, кидаемся разом. Держи финку.

— Не надо, я так.

— С голыми руками? Там один под два метра, откормленный, со спецконвоя из Берлина.

— Тем лучше, у него больше энергии покоя… Как только уберем и выведем штрафника, сразу беги к шестому бараку. Не забыл?

— При мне «даймон», все сделаю как надо, — он показал фонарик.

— Ключ от камеры?

— У того здоровенного немца.

— Веди…

Тусклые лампы едва освещали коридор. Егор шел впереди, заложив руки за спину, сжимая в кулаке буковую палочку. Учить-то его Кацумато учил, как ею пользоваться, но применять на живых людях не довелось. «Вдруг не выйдет? — засомневался он. — Надо было взять финку». Когда повернули за угол коридора и увидел часовых, весь напрягся пружиной. Пришли на память японские ритуальные слова самоконтроля и высшего взлета сознания. Тело мгновенно налилось свинцом, потом стало легким и послушным. Мелькнули в глазах сказочные цветные картинки, и настал миг… Он взлетел под потолок в прыжке и не сдержал боевого клича. Словно кот мявкнул, от страшного удара ботинком в голову хрястнули позвонки, немец щмякнулся о стену и тихо сполз по ней, а висок второго легко прошила буковая палочка-явара, как в тыкву вошла, с легким хрустом.

Егор мягко приземлился на носки, отпрянул и шумно выдохнул. Тщательно вытер явару о мундир фашиста.

— От это номер! — прохрипел чубатый, сжимая в руке ненужную финку. — Неужто обоих… насмерть?

— Обоих. Ключи, быстро, беги сигналь. — Он подхватил оба немецких автомата часовых, сорвал с их поясов запасные рожки и отомкнул дверь изолятора.

— Граф! Скорей, выходи!

— С кем имею честь…

— Привет от Лебедя!

— Так и знал… и тут от него не спрячешься, не даст покоя, — уловил Егор смешок из темноты.

В коридор ступил высокий моложавый блондин в рваном ватнике и полосатых арестантских штанах.

— Держи автомат, он на боевом взводе, только дави гашетку и лучше целься.

— Благодарствую-с. Вот из автоматов не довелось еще палить. — Он взглянул на убитых немцев и укоризненно покачал головой. — Бедный Ганс Штубе, так много кушал, и не помогло. Что дальше?

— Давай их в камеру затащим и дверь замкнем. Чтобы тебя разом не хватились. Сейчас начнется музыка.

Они выскочили к входным дверям. Егор осторожно взглянул на ближайшую вышку. Там тлела сигарета пулеметчика. В свете прожектора он был как на ладони.

Вдруг сигарета пропала… Егор напрягся, сунул ствол автомата в щель приоткрытой двери. За колючей проволокой в ночи что-то часто щелкало… Совсем негромко, ну словно коростель пробовал голос. Со звоном стали гаснуть прожектора. Вдруг с одной из вышек ударил по плацу пулемет и сразу смолк. Рванули гранаты в казарме охраны.

— Айда! — Быков дернул за рукав своего подопечного. — Пригнись и за мной на вышку, через первый ярус перекладин спрыгнем за колючку, ноги не поломай.

— Что ж, постараюсь.

Чубатый уже стаскивал пулемет с вышки, задышливо спросил:

— Что нам робить?

— Продержитесь минут пяток, уходите нашим путем.

— Есть! Счастливо, привет Москве!

Егор вдруг стал нервничать, уж больно медлительным показался хваленый Лебедевым разведчик. Наконец они спрыгнули, и Егор поднял низ второго ряда колючей проволоки.

— Скорее, подержишь с той стороны, ползи!

Фуфайка Окаемова зацепилась, и вырвало большой клок, забелел пук ваты. Быков скользнул следом. В лагере шел настоящий бой. По казарме короткими очередями бил МГ, из окон строчили автоматы и бухали винтовки. Только вспышки выстрелов разрезали сплошную темь. Прожектора все разбиты.

— Молодец, вологодский. Чисто сработал, — прохрипел на бегу Быков и тихо свистнул.

— Тута я, — отозвался где-то рядом Николай. — Чё, командир, дергаем?

— Ага…

— Ох, отвел я душеньку… Раскурились, гады, на посту.

Они ж в своих прожекторах, как куры на насесте, все видать. Одного не до смерти шлепнул, с пулемету шарахнул.

— Хорош болтать, бегом! Рацию не забудь.

— Сам знаю. Чё, всего однова и выручили?

— Хватит с нас.

В лагере били пулеметы по казарме уже со всех вышек. Из открытых бараков хлынули толпы заключенных, они смели охрану на воротах, лезли через колючую проволоку, темными потоками растекались в ночи. Многоголосый рев и крики команд пленных офицеров организовывали эту толпу и направляли.

Егор остановился на опушке леса и перевел дыхание. Пришла мысль, что все же Лебедев не прав, посылая его одного. Взвод парашютистов сейчас смог бы помочь восстанию в лагере, дольше продержать охрану в казарме. Но все равно кто-то спасется, убежит. Он повернулся к тяжело дышащему Окаемову и приказал:

— Держи меня под руку и не потеряйся, надо бежать сколь хватит сил.

— Покорнейше благодарю, я хоть истощал в их отеле, но резв на ноги. Да, братцы, не простят нам этой ночи. Весь лес вверх дном перевернут.

- Фашисты тоже не дураки, не пальцем деланные, — заверил его сержант. Он пыхтел сзади с рацией и все не мог угомониться. — Фри-и-цы, раскурились. Вот вам укорот и пришел. Ох, винтовочка, Егор! Я ить иее теперь сроду не брошу! Как швейная машинка строчит, и все в яблочко. Спасибо товарищу Токареву!

Вскоре все трое запалились и перешли на быстрый шаг. Егор двигался впереди, за ним едва поспевал Окаемов, замыкающим шел сержант. Быков изредка вскидывал руку к глазам и сверялся по светящейся стрелке компаса. Часа через три выбрались на торную дорогу. Она вилась на юго- восток, в глухие леса партизанских владений.

Удивительно, но их путь вычислила немецкая полевая жандармерия. Четвертый день по пятам, как привязанная, идет погоня. Не мог знать Егор, что после исчезновения Окаемова в этот район были спешно переброшены радиопеленгаторы, а его рация и дает ту самую ниточку для преследования. Только на четвертые сутки, после его тревожного сообщения в центр, когда их загнали в непроходимые болота, в Москве догадались и приказали немедленно уничтожить рацию. Они с трудом выбрались из болота, и вновь залаяли собаки за спиной, и закружил над лесом самолет. Егор поставил на своем следу обе мины, и снова побежали, шатаясь и падая от усталости. Вскоре раздался взрыв, за ним другой, отчаянно заскулила овчарка и застрекотали автоматы. Видимо, фашисты приняли взрыв мины за брошенные гранаты. Долго поливали лес пулями, а потом снова стали наседать. Окаемов первым выбился из сил, все чаще падал и долго не мог подняться. Опять уперлись в обширное болото с островком леса посередине. Быков повел за собой людей в обход, но вдруг его остановил сержант.

— Все, давай прощаться, товарищ лейтенант.

— В чем дело? — обернулся к нему Егор.

— Настигнут и покосят или возьмут. Теперь опять моя очередь прикрывать. Не боись, я везучий, выкручусь. Честное слово, не возьмут меня. Я тут сообразил. Сейчас ползком махану на тот остров и сделаю окопчик. Подходы к болоту хорошо проглядываются. Как они нарисуются, я сначала собак перебью, чтоб за вами не увязались, а потом и им всыплю. Придется и автомат прихватить, пусть думают, что мы все там, с двух рук стану бить. Через болотину они шибко не разгонятся, а патронов у меня на всех хватит. Идет? А вы в обход и ждите с энтова боку, как стемнеет — приползу. Я везучий, ага… пусти.

- Ладно, будем ждать на той стороне, бери снайперку и автомат. Мы с одним тебя прикроем, если они обойдут болото. Приказываю жить, сержант!

- Есть! Я еще попашу землицу! Если что, сообщи родным в Барское, что не зря пропал…

-Ждем..

Николай выломал длинную сухую жердину и кинулся напрямки к острову. Он прыгал по кочкам, падал, полз по вонючей жиже, а где и плыл через разводья, сжимая над головой оружие и толкая грудью конец шеста. Егор на бегу оглядывался, и сердце сжималось тревогой, как бы не утоп вологодский и сумел добраться к спасительной суше, пока немцы не выбежали к берегу, Быков увидел, что последние метры Николай словно шел по воде…

* * *

Под ногами Селянинова качалась мертвенная хлябь, оседала; хрустели порванные корни трав, жижа пузырилась и чавкала гнойным зевом, а поглотить не могла. А вот уже твердь, песок сыпучий, лес густой, буреломный, нехоженый. Долой жердь! За толстым стволом укромная ямка. Замелькала саперная лопатка, уже расчехлен прицел, и готова к бою винтовка. Он, как крот, зарылся в тесную нору по самые плечи и отер рукавом с глаз туман пота. Прицелился, ловчей умостил на упор локти и разложил под руку патроны. И тяжело вздохнул от предстоящей работы. Устроился обстоятельно, словно на тетеревином току. Погоня выкатилась из леса гурьбой. Не менее взвода рослых, захлюстанных грязью немцев. Николай не спешил стрелять, укротил бешеные толчки сердца и пересчитал собак. Их было пять. Крупные, азартные, натасканные звери. Они споро шли по следам, взвизгивая, лаяли, словно гнали зайца на охоте, рвали поводки из рук и стервенели от свежего запаха преследуемых. В роли дичи Селянинов осознал себя впервые. Когда вся группа высыпала на закрай болота и заметалась вдоль берега, он увидел через оптику разинутую пасть самой ретивой овчарки. Охотник сызмальства, он ни когда не стрелял в собак и считал это святотатством, так любил их, что в мыслях представить не мог, чтобы обидеть дворнягу. А тут плавно положил перекрестье прицела на рыжую грудь и тронул спуск. Овчарка с разлету сунулась носом в кочки, а в прицеле уже падала другая с душераздирающим визгом. Пока немцы поняли, в чем дело — остались без собак, и самих уже косил скорострельный и точный губительный огонь. Свежий ветер относил слабые хлопки выстрелов, за паникой и своими же криками так и не разобрали, откуда летят пули. Залегли на чистом месте и давай строчить во все стороны из автоматов. Николай работал машинально и споро. Стремительно вгонял новую обойму, перекрестье прицела словно само ложилось под очередную каску, палец сам давил спуск. Его осенило какое-то прозрение, он словно видел врагов, залегших даже в траву и за кочки, винтовка строчила как автомат, и сознание ловило, что ни одна пуля не пропадает зазря: переворачивался мертвый фашист, переставала шевелиться трава, в агонии вскакивал из-за прошитой кочки гитлеровец и распластывал навек свои руки, а когда они разом поднялись и побежали от карающего огня в лес, то каждая пуля нашла свою спину. Уползло гадов совсем немного. Он воткнул последнюю обойму и устало прислонил горячий лоб к шершавой коре дерева, ему почудилось прикосновение к голове такой же заскорузлой и крепкой отцовской руки, как в тот день, когда мальчонкой впервые шел за плугом, а батя ободряюще и радостно потрепал по вихрам. И скупо промолвил: «Будет толк, Никола…»

Ему вдруг сделалось страшно от своего спокойствия и рассудительности в смертном деле, но стали в глазах мытарства и бои в окружении, побитые друзья, и отпустило, наполнилось сердце горячим возмездием в врагу. Устал, словно пахал весь день.

Вскоре над болотом закружилась «рама», двухвостое чудище с ревущей пастью. Летчик сбросил три бомбы повдоль кустов берега и вдруг спикировал над островом.

Вниз понеслись две черные грушки. Селянинов глядел на них из земли и обмирал, бомбы косо летели прямо на него, привораживали взгляд и парализовали волю. Одна рванула метрах в двадцати, залепив кусты и деревья вонючей жижей, а вторая шмякнулась в грязь совсем рядом, но… не взорвалась. Только большие пузыри с шипением лопались над ней.

Николай перекрестился в окопчике, плюнул на руки и взялся за винтовку. На очередном круге самолета поймал в прицел черную голову в кабине, но помешало дерево стрельнуть с упреждением. Видимо, немец был тоже из везучих.

Среди трупов по берегу ползала, скулила раненая овчарка. Она тщетно билась на поводке, накрученном на руку мертвого хозяина, и выла дурниной. И жалко было ее до слез, но нельзя было выказывать себя и добить. Ветер утих. Солнце медленно ползло к закату. На берег уж никто не высовывался, потрещали еще автоматы из лесу, и Николай понял, что немец палит для острастки и в бой не сунется. Выиграл он его. Селянинов все пялился в окуляр прицела, все ждал появления врага и от нечего делать стал разглядывать убитых. Многократное усиление оптики так приближало их лица, что казалось, можно было потрогать рукой. Неведомо кем упрежденное, слеталось воронье. Они тихо граяли, рассевшись по деревьям, и ждали своего часа.

Николай выполз из окопчика и перебрался на другую сторону острова, чтобы осмотреться для ночной переправы. Почти полверсты отделяло его от коренного берега. Он подыскал в буреломе два крепких шеста, обломал сухие ветки и вершинки и вернулся в окоп. Как взглянул на тот берег, и обмер… Раненая овчарка все ж отвязалась, взвизгивая от боли, роняя на сторону простреленный зад, тащилась по болоту по его следу. Он видел в прицеле ее пенистую пасть, ее мучительные усилия и не стрелял. Она тоже исполняла свою работу и волю хозяина, как заведенная машина. Когда до острова оставалось совсем немного, зад у собаки отнялся, но она настырно греблась передними лапами, очумело выпучив глаза и жалко поскуливая. С трудом выцарапалась на берег, упорно ползла, вся осклизлая и грязная от болотного ила, и чуяла уже близкий запах, оскаляясь, мела передними лапами податливый песок, а он осыпался и не давал ходу. Николай видел в пяти шагах ее глаза и холодел от лютой ненависти, звериной ярости в них, дьявольской злобы. Таких собак он сроду не встречал на своей земле. Не стрелял. Овчарка все же выбралась на песчаный уступ и была совсем рядом.

Увидев его, ощетинилась слипшейся холкой, зарычала и посунулась из последних сил на стоящего за деревом человека и вдруг забилась под его взглядом и сдохла. Николай суеверно перекрестился, пялясь на эту неистовую тварь. Словно нечистая сила явилась из преисподней в образе ее.

* * *

Егор с Окаемовым просидели весь день за болотом в ожидании сержанта. Они хорошо замаскировались в лесу и осторожно осматривались, боясь окружения. Поначалу сидели тихо и не разговаривали, только показывали знаками на остров и переживали за вологодского, когда открылась сильная стрельба. Окаемов был внешне невозмутим, а когда Егор шепотом приказал ему спать, отрицательно мотнул головой и ближе подвинул к себе немецкий автомат сильными длинными пальцами. Иногда по его лицу блуждала улыбка. Быков искоса приглядывался к напарнику, и больше всего его поражали голубые, с какой-то бирюзиной глаза. Они то казались мальчишески озорными, то их томила глубокая печаль, то льдисто и неприступно щурились неодолимой силой. Егор читал в них бурю сокрытых мыслей и чувств и относил все эти перемены к радости освобождения из плена.

Стрельба давно затихла, а они лежали и томились неизвестностью, провожая взглядами нахально кружившийся самолет. Трясина гибельным ковром стелилась до самого острова, где таился их оборонитель, казалась вовек непроходимой и смертной для всего живого.

Под вечер над их головами внезапно раздался пронзительный и нарастающий свист. Довелось им наблюдать редкостную по красоте картину. Над болотом летел куда-то одинокий селезень, а сверху, из незримого поднебесья, стремительно падала на него серебристо-красная, в лучах заходящего солнца, птица. Удар был настолько точным и сильным, что у селезня отлетела голова, а сам он закувыркался в облачке перьев.

— Сокол-сапсан, — возбужденно проговорил Окаемов, — редкая ловчая птица… Какой удар, а? Он обрезает голову добыче острыми когтями, которые находятся позади лап.

Сокол на вираже поймал битую тушку и тяжело нес ее над лесом. Егор успел разглядеть хищно загнутый клюв и плавный обвод сильных крыльев.

- Где-то недалеко гнездо, — опять промолвил Окаемов, — это по древнему русскому разумению — «со-ко-ло… Коло — солнце, которому поклонялись наши языческие предки. Со-коло — летающий под солнцем, священная птица богов. Символ княжеской власти. Мне довелось разбирать очень старые пергаменты. На рисунках у каждого русского князя в руке трезубец. Но это не вилы, как у Нептуна, а символ княжеской власти — падающий на добычу сокол. Два крыла и хвост… Боевой и грозный символ… Наши предки, арийцы, верили, что искры небесного пламени принесены людям златокрылым соколом.

— Надеюсь, этот-то сокол дикий прилетел? Не придется нам еще и от княжеской дружины драпать?

— Кто знает, — неопределенно хмыкнул Окаемов. — Полесье — прародина колдунов… Тайна. Кущи славянские… О! Далече залетел ты, сокол, а Игорева храброго войска уже не воскресити… Возорали Корня и Жля, наскочили на Землю Русскую, стали изводить люд огнем и мечом…

— О ком это ты, Илья Иванович?

— «Слово о полку Игореве», относительно вашей революции, как следствие этого разора и погибели…

— Почему «вашей»? О тебе в Москве вон как пекутся, Лебедев сказал, что ты важнее свежей танковой дивизии. Ты что, против революции?

— Как вам сказать… я за Россию. За единую и неделимую матушку Русь. А эти ваши прожекты о земном рае унизительно смешны. Ленин говорил, что через десяток лет будет коммунизм. Это какую же надо было иметь безответственность перед доверчивым народом?!

— Ты что, белый?

— Как вам будет угодно, спаситель. А вообще-то я русый, — он усмехнулся и погладил светлые волосы ладонью, — не белый и не красный… Ру-ус-ый! И присяге не изменял — Богу, Царю и Отечеству, как некоторые иудушки… Я офицер! И честь свою не замарал.

— Как же это…

— Я служу Богу и Отечеству в грозный для них час. Императора нашего вы зверски растерзали вместе с семьей и прислугой, четвертовали и головы отсекли, даже детям его. Я такой революции не могу признать. Она погрязла в крови невинных людей…

— Ты что, проверяешь меня, Окаемов?

— Увольте, я то же самое говорил и Лебедеву на Лубянке, но, как видишь, цел.

— Ладно, хватит шутить. За такие шуточки знаешь, как там гребут?

— Знаю… Да вот беда… С честью и правдой не шутят! Егор, как вас там по батюшке?

— Михеич.

— Егор Михеич, раз уж выпал нам этот разговор, я обязан вас огорчить и сказать всю правду. Понимаете, какая штука… Мне одинаково опасно сейчас попасть в лапы и Гитлера, и Сталина. Боюсь, что на этот раз Москве будет угодно спрятать надежно меня в один из северных лагерей или ликвидировать как класс. Так что имейте в виду, я особо в белокаменную не рвусь. Что делать — сам не знаю.

— Тише! Ты что, заболел, Илья Иванович, бредишь?

— Увы…

— Но ты же какой-то специалист по языкам, криптограф. Слово-то ненашенское и мудреное. Знать, помощь твоя нужна, раз затеяли эту канитель с освобождением. Люди рисковали, может быть, те полицейские-подпольщики и неживые. А вон Николай Селянинов на смерть пошел за тебя. Ты что-то мутишь, Окаемов. Может, с немцами тебе сподручней? Так нет же, все о России говоришь. Не пойму…

— Георгий Михеевич, вы откуда родом?

— Казак я. Из Забайкалья. У меня тоже не все просто в жизни сложилось. Отец — есаул, мытарились с ним по Маньчжурии, покель добрый человек не надоумил меня вернуться в Россию.

— Вы бывали в Маньчжурии?!

— Сеструха с братаном досель там, матушка померла, отец погиб в банде.

— Где вас нашел Лебедев?

— Я сам добровольцем сунулся да прямо на Лубянку притащился с вокзала. Меня там как закрутили, как давай проверять, что сам не рад был. Но потом Лебедев откуда-то узнал, что я по юным летам учился в японской разведшколе, и быстро все уладил. Пропустил меня через свою школу, и вот он я, тут лежу.

Но, но… Теперь все выстраивается логично, — раздумчиво проговорил Окаемов. — Он тебе не говорил, что я специалист по Востоку и разной там древней письменности?

— Нет, Сказал, что ты графом зовешься, и все…

— Да-а, было времечко! Граф де Терюльи, неуловимый авантюрист мирового класса. Так об этом писали шанхайские газеты.

— Ты что, там тоже был? Вроде как земляка встретил…

— Если нас не перестреляют в этих лесах, как перепелов, то на уклоне лет я засяду за мемуары. Но только кто поверит, что я, к примеру, продал за шесть миллионов долларов Зимний дворец в 1917 году? Что с этой кучей денег мы с прапорщиком кутили в Париже и нам хватило шести миллионов всего на полтора года.

— Не бреши! Зимний дворец продал, кому?

— Американцам. Я как-нибудь тебе все подробно расскажу, долгая история… Я просто наслаждался тупостью людской, но как лихо, братец, как лихо вышло! Даже самому не верится. Потом несколько месяцев был королем одной маленькой европейской страны.

— Сказки сказываешь?

— Отнюдь, я только иногда снисхожу до лжи, до святой лжи. Не время сейчас для сентиментальных воспоминаний.

— Да уж, не время. Изболелась душа за Николая. Как он эту болотину одолеет? Ить потонет! И нам потом его смерть не отмолить. Могли бы оторваться и так от немцев.

— Вряд ли. Паренек тот умница… Он с этого острова их может долго держать, не подступятся. Меня всегда поражала сметливость русского народа и его настырность. Именно сметливость, не хитрость и китайский обман под улыбочкой. Ведь Николай избрал единственно верный путь, жертвенный, Спаситель его охранит…

Смеркалось. В тусклом отсвете зари Егору почудилось на острове шевеление человека, но потом все расплылось в прожорливой кисее вечернего тумана. По небу высыпали ядреные звезды, блеяли в полете бекасы, били коростели в травах, где-то близко ухнул филин, и Егору пришла на память та непонятная сова, что заступила ему путь на пашне и дозволила поглядеть удивительное знамение восхода — волов и пахаря на небесах.

Лежали во тьме и тревожно вслушивались. Земля жила помимо их забот. Возились и вспискивали мыши в траве, зудели сверчки и комары. Кто-то потрескивал сучьями, что-то шуршало и всхлипывало, суетилось и искало Пропитание, шевелилось вокруг.

— Напугал колдунами, теперь они нам тут зададут! — прошептал Егор. — Водяные и кикиморы повылазят из болота и давай щекотать до смерти!

— А ты перекрестись и молитву сотвори. Вся нечисть и отступится, — ответил Окаемов. — Или большевикам креститься неприлично? Тогда как же вы нечистую силу одолеете? Ведь могут прижиться оборотни среди вас, в дом и райский сад коммуны поналезет чертей разных, нехристей. Кроме молитвы и креста, их ничем не отгонишь. Проверено веками.

— Да будет тебе! Геолог я и золотопромышленным делом занимался. За что винишь? За императора и революцию я не ответчик.

— Все мы в ответе. Все… Запустили бесов в русскую хату, на русскую землю. Воздастся же внукам нашим и правнукам.

— Ты как поп наш станичный пророчишь. Батюшка красных антихристами звал, а сам с казаками шел на них с винтовкой и порол штыком, я помню на его рясе кровь.

— Казачий поп особый, это святой Георгий. Не нам его судить… Вы, казаки, военная нация. Если поп шел в штыковую атаку, знать, не стало другого исхода просветить людей. Сила потерялась в слове… А все же это страшно, все перемешалось в России, ежели на рясе кровь людская, братская. Наказание нам великое… Бог лишил нас Слова… За похвальбу и гордыню… за самообольщение… За устремление от духовного совершенствования — к материальному благу и земному раю, сулимому дьяволами…

— Тише! Вроде бы кто-то бредет по топи?

Все явственнее доплывали всплески воды и чавканье грязи.

— Николай! — негромко позвал Быков.

— Тута я, ага… дождались. Я уж не чаял вылезть, чуть не стонул. Кабы не жердины… все…

Он вышел к ним и устало плюхнулся на кочку.

— Ну как ты там? Где немцы? — не вытерпел и спросил Егор.

- Лежат, как снопы… перемолотил почти всех. Дуриком выперли на чистое место и залегли. Кажись, отступились, пока собак у них нету, надо скорей бежать.

- Передохни и поешь малость. — Егор сунул ему в руки последние три сухаря.

- Ага, стомился чуток, но винтовку не бросил, хоть и патронов мало осталось. Хорошее ружьишко, само попадает… Вот бы мне ево, когда в окружениях бедовали! А ежель бы кажнему бойцу дать?! Ить пока немцы бегут атакой, их всех можно перещелкать на валёж.

Шли всю ночь через лес почти ощупкой. Чуть не повыпарывали глаза о кусты и к утру уперлись опять в чистое болото. Быков решился передохнуть и осмотреть на рассвете, куда их нелегкая занесла и как дальше быть. Малость вздремнули, тело студила мокрая одежда, жались друг к другу, норовя согреться под плащ-палаткой. Егор очнулся первым от болезненного забытья. Огляделся. Солнце еще не взошло, над болотом таял легкий морок тумана, сквозь него проступал могучий лес другого берега. Вдруг он увидел, как туда идет по болоту согбенный человек с посохом в руке и котомкой за плечами. Идет споро, как по ниточке, прямо. Только хлюстает вода под его шагами. Егор протер глаза, но видение не исчезло. Человек вскоре пропал в лесу на том берегу. Егор выпростал из чехла прицел винтовки, стал внимательно разглядывать через оптику болото и далекий берег. Ясно, что болото непроходимо, и взяло удивление, как смог тот человек преодолеть многие илистые топи и даже озерца.

Солнце выбралось на небо и осветило лес за трясиной. Был он коряв и могуч, такого им еще не встречалось за весь путь. Особо привлекало внимание огромное дерево непомерной толщины, оно великаном стояло по пояс средь зелени крон. Когда солнце выпило туман, Егор растормошил своих спутников, и они пошли за ним, вдоль берега. Болото открывалось настоль обширным в обе стороны, что обходить его не было желания. Быков внимательно смотрел под ноги и искал следы утреннего привидения. Скоро увидел едва приметную тропинку: кто-то прошел, осыпав с травы росу. Она обрывалась у берега, и по воде едва виделся след средь раздвинутой ряски, как утка проплыла. Он забрел и вдруг почуял ногами притопленную стлань из двух толстых жердин.

— Егор! — окликнул его с берега сержант. — Тут нам не пролезть, придется в обход.

— Пролезем! Выламывайте шесты, и за мной.

Когда Селянинов подал ему длинную палку, Быков уверенно пошел через болото, разгребая коленями ряску. Сзади опять послышался удивленный возглас Николая:

- Ты поглянь! Егор, ты откель прознал о стлани? Бывал, что ль, тут?

— Во сне привиделось, — отшутился он, удерживая шестом равновесие на шевелящихся под ногами топляках.

Всего за полчаса они одолели болото и ступили на берег. Почти сокрытая густыми травами дорожка вела их в глубь леса. Все вокруг завалено буреломьем и павшими от старости обомшевшими деревьями. Здесь была какая-то особо плодородная и полезная для их роста земля. Папоротники вымахали в рост человека, кряжистые стволы возносились под самое небо. Лес полон гомона птиц и гула пчел. Скоро перед их глазами открылась обширная поляна. Посреди нее рос великан дуб невероятной толщины у основания, а высоко над лесом расходились венцом ветви-стволы в два обхвата толщиной. Дуб окружало прясло изгороди с двумя воротами, а к корням прилипла ветхая избенка с поросшей травами крышей. Часть поляны занимала возделанная земля, уставленная суслонами ржи и полегшей сухой ботвой картохи. А за этим полем высился на закрайке огромный курган на половину леса высоты, конус его мохнатился кустарниками и деревьями, неведомо было его происхождение для понимания, ибо беглецы не видели еще подобного на своем пути. Перед курганом полукругом стояли покосившиеся и почерневшие каменные столбы в два роста человека.

— Обитель! — уверенно и изумленно промолвил Окаемов, когда увидел древнего согбенного старца, сидящего под дубом.

Старец отрешенно глядел на суету пчел, снующих через леток одного из ульев-дуплянок, расставленных на колышках у избы. Его изжелта-белые волосы стелились по плечам, сокрытым самотканым рубищещ. Порты закачены выше колен. Он брал корявыми пальцами пчел за крылышки и придавливал их к худым ногам, лечил целебным ядом ревматизм. Движения его были размеренными, смиренный лик покоен, длинная белая борода падала меж ног и путалась с травой. Рядом бил из земли чистый ключ-ручей.

Над головами пришлых тихим гулом шелестела листва патриарха дуба, свежий ветерок опадал на поляну и доносил хлебную сытость от снопов ржи, медвяную спелость трав и настои цветов.

Каменный четырехликий идол, с мечом у пояса, устало глядел от кургана на незваных гостей сквозь мглу столетий, грелся и жмурился от неги яростного солнца красного.

* * *

Лето от сотворения мира 7449, от рождения Христа 1941, старец Сухматиев Серафим сын Афонасьев Божиею же помощью крепящийся истиной вере сто и один год белом свете обители святой живяху. Си человец зверя ли и птицу и скотину бессловесну, Богом не повелено ясти, токмо траву сенну, корень всякой, жито печено. Зело скудно. И победи нечестиву плоть своя богодарованных молитвах великих.

Узряху оный троя воинов под священным дубом и воспросиша:

— Где ваши жилища? Якой веры людзи?

— Православной, — смиренно ответил Окаемов и почтительно поклонился.

— Яко народцы воюются… жлезны птицы людзи убиваху?

— Германцы напали на Русь.

— Радзи веры промеж собой брань творят?

— Не было еще ни одной войны без веры. Язычники напали на потерявших веру и ставших язычниками.

— Дзивицесь! — легко поднялся старец и воздел над головой длань. — Не богохульствуй стояща Перуна дубом священным и капище попирая стопами киевского князя Святослава.

Все трое пришельцев недоуменно подняли головы, оглядывая облитое солнцем богатырское дерево. В развилке толстых стволов высоко над землей покоилось огромное, наслоенное веками гнездо, а на краю его сидела птица и смотрела вниз.

— Сокол-сапсан! — угадал и промолвил Быков.

— Се кня-яже-е! — отозвался старец. — Се гнездо держачу соколов охоты утеху киевский князь Святослав. Роду княжецкого се сокол!

А сокол легко махнул крылами и полетел над лесом и зрил уже весь большой Княжий остров, окруженный гибельными болотами, зрил трех птенцов в своем гнезде и троих пришлых под ним. Он видел их уже который день в бегах и привык. Сокол из неба слышал грай вранов у другого болота и видел острым глазом, как они клюют стервятину, мертвых человецев и собак. Железная птица больше не прилетала, не вспугивала уток с озер, а ему нужна пища для птенцов и продления рода своего. Ветер свистел в крыльях, златоглавое Ярило лило жизнь, и весь знакомый простор Яви открывался пред соколиным взором. И слышит он тихий глас старца Серафима, глаголяху пришлым:

— Хто ими владелец, германами?

— Гитлер.

— Убиен бысть се герман, и убиенна бысть рать его. Богатьство не преобретех се земли. На Русь зло мысляше — крови своя излияша. И отыдоша погани срамом, — пророчил уверенно старец и вынул из улья соты с медом, дал каждому по гребешку.

Пчелы его не кусали. И продолжил:

— Се герман, змею медяну сотворяху кумиром своя и хвалитию ея, а ратию его сей гад пожраху бысть! Ведьмах се вор бесом же пожьрети. Лице же Божие Руси отеческое наше воинстве веру обретаху и сотвориша учение его анафеме. Виде Господь шатание поганых! Зрю Московию Бог оборонит… Зрю погибель их… хлад и смерть…

— Дай Бог! — проговорил Окаемов и отведал меда.

Тем временем старец вынес из своей обители диковинный двойной горшок из обожженной глины величиной до его колен. Он установил его на кострище, налил воды во вделанную внутрь посудину, засыпал туда свеженамолоченного жита. Весь горшок походил на маску медведя: внизу выемка от земли — открытая пасть с клыками, меж внутренней и наружной частью под самым верхом две дырки — глаза, а ручки с боков походили на уши.

Старец раздул костерок из угольев в зеве печки-горшка медведя сухими палочками и щепами. Дым повалил из верхних отверстий-глаз, пасть вспламенела огнем, а когда варево паром взялось — шапка белая заклубилась на голове окаянного чудища.

— Кутью станем исти, — промолвил старик, — молодая жито первого снопа.

Когда рожь духовито упрела, он набрал кутьи в глиняную расписную миску с тремя ручками и заправил еду свежим медком. По душе пришлась голодным беглецам эта стародавняя пища. Снятый с огня горшок остывал рядом, лупил черные глазницы и пугал своей закопченной головой.

Костер еще дымил на вольном воздухе, и тут откуда ни возьмись нагрянул с неба самолет. Прошелся он низко с диким ревом, летчик приметил дым и пошел на разворот, порушив трапезу.

— Бежим в лес, деда! Счас саданет из пулеметов!

— Серафим мя звать, — спокойно промолвил старик, — богопроклятый ворог се место стрелить не можно и убиваху!

— Опять нас засекли, — проворчал Окаемов, — вот найдут стлань через трясину и объявятся, теперь жди, надо уходить…

— Ходу иного нету, — печально проговорил Серафим, — токмо в редкие зимы исть великаго и лютого хладу. Дебрь Княжецкого острова неприступна миру… Многая окаянные отступиша сей свиреподушный умысел, потонуша живот своя в хляби.

— Мы на острове? — проговорил Окаемов и покачал головой. — Час от часу не легче. Что ж, примем бой… И бысть сеча зла…

Опять наплывал рев самолета, и люди опрометью кинулись под защиту дуба. Егор насильно прихватил с собой старца за рукав. Серафим как-то устало и непонимающе взглянул на него и усмехнулся в бороду. Нехотя дал себя увести и отстранил его руку. Тяжелый град пуль стеганул поляну, с дуба осыпались мелкие ветки и битая листва. Серафим вдруг огневленно вскрикнул и кинулся на свое поле.

— Куда-а! — предостерег Окаемов. — Убьют!

Но старец не слышал. Он встал меж снопов и вскинул руки, громко творя молитву Небу. Оттуда падал на него самолет.

Обер-лейтенант Зигфрид был зол и спокоен. Ему, боевому офицеру, получившему Железный крест за бои в Испании из рук самого Геринга, залетный майор абвера из Берлина сделал разнос и приказал любой ценой найти или уничтожить каких-то жалких диверсантов. Гоняться на штурмовике за никчемной целью Зигфрид считал глупостью и личным оскорблением. И вот он их нашел. Видел, как зайцами скаканули от костра и затаились под деревом. Надо только выпугнуть их оттуда и положить из пулеметов. Сообщать по рации, как приказал майор, он не стал нарочно, помня обиду и спесь холеного контрразведчика. Зигфрид увидел белоголового старика, выскочившего на поле, и решил начать охоту с него. Все ближе лицо этого сумасшедшего смертника, машущего руками в прицеле. Летчик плавно нажал спуск и увидел, как две борозды взвихрились рядом со старцем, а тот все тянулся к небу, словно надумал взлететь… Зигфрид набрал высоту, и снова с воем и дрожью самолет заскользил в пике. И опять пули прошли мимо не страшащегося их человека. Летчик взбесился и пошел в атаку. Это глупое бесстрашие задело самолюбие аса и снайпера, за которого его по праву чтили в полку. Самолет трепетал и все набирал скорость, и вдруг Зигфрида охватил мистический ужас. Он увидел глаза старика прямо в прицеле. Чудились они огромными и огненными, дикая сила подкинула самолет или сам дернул на себя ручку, летчик так и не осознал, опомнился только при наборе высоты, не успев выстрелить.

— Майн Готт! — прорычал в бешенстве Зигфрид и еще больше налился злобой.

Он напрочь забыл о диверсантах и приказе майора. Главным для него стала жизнь этого неуязвимого русского. Зигфрид скрипнул зубами и снова пошел в пике, решив на этот раз сбросить бомбы, если промажет из пулеметов. Земля неслась в прицел зеленым кружевом деревьев и золотой стерней поля. Вот снова глаза и руки. Они ворожили… звали. И опять огонь понесся встречь Зигфриду, и швырнуло самолет. Летчик заорал, ослепленный и всего-то на миг потерял контроль над собой.

Егор вырвал винтовку у сержанта и лихорадочно целился по кабине, но выстрелить не успел. Он увидел, как плоскость штурмовика отлетела и хряпнула в кронах деревьев, самолет закувыркался и врезался за полем в склон кургана. Мощный взрыв потряс Княжий остров. Черный султан земли вознесся выше дубравы, комья осыпались с неба.

Серафим все так же стыл на месте с воздетыми руками к заволочи огромной тучи, скрывающей солнце. Скоро ударила страшная гроза с ливнем, а он все стоял, и люди цепенели под дубом в нерешительности.

Окаемов первым опомнился, с дрожью в голосе трижды промолвил:

— Волховик… Волховик… Волховик…

Ни Быков, ни Селянинов не поняли этого слова и возбуждения Ильи. Они привели мокрого и безучастного старца. Егор поразился его спокойствию. Только квелая улыбка блуждала на устах Серафима. Сверкали молнии, лил дождь, а в глазах старца почудились Быкову застывшие всполохи огня, такая ярая и живая сила, что им завладел страх…

Серафим оперся руками о ствол дуба и благостно коснулся его челом. Всклекотал сокол над их головами, застил крылами от дождя матерых птенцов.

Егор и сержант увели старца в похилившуюся и вросшую в землю избушку, рубленную из толстых дубовых кряжей с давно истлевшей корой. Серафим безвольно покорился, весь обмяк и обессилел. Скинул с их помощью мокрую одежду и завернулся худым голым телом в овечий тулуп. Сразу улегся на застланные тряпичным ковром нары и притих, отвернувшись к стенке. Егор оглядел диковинную обитель. У входа жалась низенькая, из битой глины печь с закопченным подом. По стенам развешаны во множестве духовитые пуки целебных кореньев и трав. У печи сиротился самокованый тяжелый топор из сизого железа на долгой ручке, а в переднем углу скромная божница, меркло проглядывался большой крест и восковая свеча пред ним.

Тусклый сумрак непогоды лился через отворенную дверь, и Егор не мог разглядеть всего убранства жилья, но крест притягивал глаза своей незнакомой формой. Быков послал Николая за дровами: чтобы разжечь печурку и согреть старца, а сам чиркнул спичкой и запалил свечу. Взял в руки массивный серебряный крест. На нем стоял в полный рост какой-то неведомый Бог с раскинутыми руками. Но он не был распятым… Одной дланью дарил колос, а второй турий рог. От шеи вниз, до пояса Бога, врезан обнаженный человек с бородой, под его же ногами выбита поясная фигура третьего. Низ креста окаймляла ящерица с открытым зевом. В самом верху косо пробита дырка с обтертыми краями. Егор подивился в мыслях: «Что же за богатырь носил полупудовую тяжесть на гайтане?» И осторожно водрузил его на божницу. В колеблющемся пламени свечи лики всех трех богов словно ожили: приблизилось едва приметное колыхание, казались они непривычно-земными, не когтили душу страхом, а ластили ее добром. И тут Быков увидел приставленные к нарам гусли из темного, посеченного шашелем дерева. Рука сама потянулась и ощутила удивительную легкость их. Гусли были изукрашены причудливой резьбой: пять струн тихо отозвались на прикосновение пальцев. Крылатые волки гнали лося, соколы били зайцев и птиц, на самом верху узнаваемо вырезана медвежья голова с разинутым зевом, а отверстие внутрь темнело формой лебедя. Егор старался прочесть полустертую надпись на тыльной стороне гуслей, когда зашел Окаемов, да так и встал на пороге, увидев…

— Не засти свет, — попросил Егор, — прочесть не могу, по-старинному писано.

— А ну-ка дайте взглянуть, Егор Михеевич. — Он взял гусли и долго щурился над ними, легко трогал пальцами струны, и они откликались густой затаенной мощью. — Первая «Буки», вторая похожа на — «Онь»…Далее… Боян!

Надпись гласит — Боян! Имя вещего сказителя князя Святослава! Не может быть, чтобы сохранились его гусли! Не может быть… Прошли века… Но все равно это настоящие древние гусли! Вы не представляете, куда мы попали!

— Куда?

— Немцы загнали нас на тысячу лет назад. В прошлое Руси. Вы не представляете ценность этих гуслей и… Серафима.

Старец неожиданно ворохнулся и сел на топчане. Молча протянул руку, взял гусли, поставил их на место. Потом отвернулся к стенке и закрыл глаза. Прошептал немощным голосом:

— Се княжецка услада… Се Бояна гусельцы.

Дождь перестал. Наносило сырой свежестью через дверной проем, порывы ветра шумели в кроне дуба. Селянинов принес дрова и затопил печь. Проговорил, словно сам себе:

— Надо бы деду рожь помочь молотить… Спортится в дождях. Вот провянут снопы… обмолочу…

— Что станем дальше делать? — обратился к ним Окаемов.

— Придется переждать, — тихо отозвался Егор и покосился на нары, боясь потревожить хозяина обители, — немцы могли за болотом устроить засаду, если догадались, где мы… Угодим прям в их лапы, ежель сунемся. Надо караулить ночью, а утром хорошо высмотреть через оптику энтот бок. Сержант, пойди-ка с винтовочкой и посторожи дотемна, приглядись хорошенько через прицел.

— Есть, — коротко ответил он и ушел.

— Вот дурина, фашист, как рванул на своих бомбах… не рассчитал и зацепился, — тихо прошептал Быков.

— Пошли взглянем, — кивнул на старца Окаемов, — не станем мешать, пусть поспит в тепле. — Когда они выбрались на поляну, Илья продолжил: — Этот остров пока для нас самое безопасное место.

— Почему? — удивленно спросил Егор.

— Серафим отведет хоть целую дивизию… закружит, потопит в «хляби», туманами затмит все окрест.

— Опять сказки сказываешь?

— Туман-то, смотри, поднимается… Редкость для лета.

— И правда, — недоуменно обронил Быков и огляделся, — опосля дождя случается такое.

— Бывает… все бывает. Особенно когда попросит об этом волхв.

— Какой волхв?

— Серафим…

— Ты что, деда в колдуны прочишь?

— Зачем так… колдуны злые, а к Серафиму есть иные слова: ведун, кудесник, чародей, облакогонитель-волхв…

Но чтобы самолет спихнуть! Любой маг от зависти бы сгорел… Такого в летописях не было. Волхв — мудрец языческой Руси, а вот и боги той эпохи стоят.

— Где? — недоуменно промолвил Егор и остановился.

Они незаметно за разговором приблизились к каменным замшелым столбам на закрайке леса. И тут Егор с удивлением заметил, что столбы были резные с человеческими ликами. Высились ровным полукружьем у растерзанного взрывом кургана.

— Капище… капище… капище… — опять смятенно забормотал Окаемов.

Он вдруг стал не в меру суетлив. Метался от одного изваяния к другому, что-то мучительно вспоминал, нашептывал себе под нос непонятное Егору, совсем забыл про него и радостно лыбился. Наконец чуток угомонился и стал громко вещать, как бы раздумывая и споря сам с собой:

— Неужто мы стоим на древнем, затерянном в болотах капище славян! Все сходится. Дуб, не менее семи метров в диаметре, я успел посчитать окружность шагами и вычислить… Ему эдак тыщи полторы лет. Возможно, что раньше болот здесь не было. Под дубом родник… Род! А вот и языческий бог Род. — Он указал на один из четырехликих столбов. — Рядом с ним известный Перун с мечом на поясе и сжатой правой рукой у плеча. В ней когда-то был лук или подобие молнии. Бог войны и грозы, покровитель воинов. Дальше не менее почитаемый и могучий бог Влес с турьим рогом в руке — символ благополучия, а в центре Дажьбог со щитом и солярным знаком на груди — сын небесного Сварога. А выше его и мощнее — небесный бог, Световид ли… Сварог ли… Великий и могущественный, самый почитаемый небесный царь славян. По правую руку от него — еще один женский двойной образ… Мать Лада и дочь у ног — Леля, богини любви и красоты… Может быть, я в чем-то ошибся… Да простят они меня… Я православный христианин… Мне грех поклоняться язычеству. Но это вера наших предков. Это история святая наша, и я преклоняю колена перед ней! История рода — тоже религии! Не отнять у нее капищ и волхвов, как не отнять поруганных церквей и веры православной, каленым железом выжигаемых по Руси в крах империи века сего. Прости мя, Господи! Спаси и сохрани Россию, дай силу воинам ее супротив ворога! — Окаемов сделал глубокий поклон и трижды истово перекрестился перед богом небесным Сварогом.

Егор стоял в нерешительности и каком-то горячечном забытьи. От кургана наносило смрадом догорающего самолета, сырой туман окутал Княжий остров и багрово рдел в закатном солнце. Граненые и резные, сделанные неведомым предком идолы стыли в безмолвии, озирая ликами все четыре стороны света и, казалось, внимали молитве русского офицера Окаемова.

Егор вдруг осознал и прозрел эту багровую картину неведомой гигантской силы, мудрости и согласия природы, от всего исходила высшая чистота и вера в духовное совершенство человека. Он соприкоснулся с чем-то сказочным и великим, упорно оставшимся жить, еще не испорченным, почувствовал дуновение векового уклада предков, гармонию истины и красоты. Мысль его объяла поляну и обитель, взбежала по древу и коснулась неба, улетела в Якутию к библиотеке староверов Станового хребта и вернулась назад глубоко убежденной и просвещенной в силе и бессмертии своего народа. Его осенил благостный покой, природное добродушие и глубокое почтение к старцу Серафиму, благодарность судьбе, которая вывела его за руку к скиту в тайге, а теперь к этой обители, благодарность, что кипит в его жилах не иная с этими богами кровь…

Смеркалось. С колокола гнезда над текучими туманами сокол зрил небо и краешек рдяного солнца: великую Явь дремлющей, омытой и оплодотворенной дождем земли. Он зрил веще и глубоко, видел подземный черный океан Кощея, по нему утица ночью перевозит в челне солнце от заката к восходу, зрил летящую душу Зигфрида, навек ушедшую сквозь землю россов к престолу Валькирии. Сокол все зрил. Все помнил и знал наперед. Память предков, свивших гнездо на молодом дубе много поколений назад, ясно и близко вставала перед его грозным оком.

* * *

Окаемов с Быковым прошли через молчаливый строй богов и остановились на краю огромной воронки, которая вывернула и разметала половину кургана. Дотлевал в стороне отброшенный страшным взрывом хвост самолета с пауком свастики. Шмотья искореженного металла хрустели под ногами, торчали из рваных ран на стволах деревьев. Егору показалось, что Окаемов был не в себе… Бледное лицо, смятенный взгляд, кулаки прижаты к груди, словно пред мигом смертной опасности. Он двинулся к хвосту самолета и кивнул головой на свастику.

— Егор Михеевич, подойдите сюда.

— Что?

— Вы видите сей знак?

— Вижу… Фашистский крест.

— Не-ет… Гитлер только украл древнейший символ. Знак солнца ариев… Постижение Востока и гоняет меня по недоле… Помните? Я сказал вам, что мне одинаково опасно предстать пред очами и Гитлера, и Сталина?

— Помню…

— Так вот… Я знавал их обоих, они знают меня… И это им очень неудобно… Я ведь могу свидетельствовать цель их и силу, откуда пришла к ним власть над людьми.

— Ты встречался с товарищем Сталиным?! С Гитлером?! Шуткуешь, поди…

— Отнюдь… В конце прошлого века, века великого вознесения России в науке и культуре, ренессанса ее, дьяволу было угодно послать своих ставленников и порушить все… Жил один из бесов во Владикавказе. Где бежит по Дарьялу известный Терек, воспетый Пушкиным и Лермонтовым, жил некий Гюрджеев, неведомой расы и племени, черный человек… Он владел магией и создал в Тифлисе институт оккультных наук. Сын сапожника, семинарист Иосиф, слыл его любимым учеником. Мы оба были его учениками… Потом Гюрджеев уехал во Францию и создал там подобный институт под крылом братства масонов «Великий Восток». Один из его лучших воспитанников стал учителем и наставником Гитлера, создал институт оккультизма и астрологии в Германии. Сталина Гюрджеев лепил по образу непроницаемого восточного божка, эдакого Будды. А Гитлер берет толпу за счет своей экспрессии, в чем ясно проглядывается тысячелетний опыт шаманства и камлания. Оба тирана владеют гипнозом и многими способами управления общественным сознанием людей. Вернее, способами самого изощренного обмана с помощью дьявольской магии, в коей личность превращается в ничто, а всеми овладевает безумное поклонение идолу. Посулу скорой райской жизни на земле. Мне довелось с ним встречаться, с Гитлером виделся после возвращения из Тибета, из Индии…

— Ты был в Индии?

— Так слушайте же, конечно, бывал. Вам не кажется странным, уважаемый казак, что Александр Македонский, Наполеон и Гитлер неудержимо стремились в Индию? Это была и есть у Гитлера наиглавнейшая цель войны!

— Почему?

— Одно из древнейших буддийских верований именуется Бон-по. В отличие от обычных восточных лам, у коих шапки желтого цвета, у жрецов Бон-по черные клобуки, а на полу их храмов цветной мозаикой выложен сей знак свастики, — Окаемов указал рукой на хвост самолета, только у Гитлера зеркальное изображение, то есть хвосты загнуты в противоположную сторону. Всякое зеркальное изображение есть символ Дьявола! Немудрено и то, что эсэсовцы, лютая гвардия Адольфа, одеты во все черное, это наглядная преемственность культа, а две молнии на их эмблеме — молнии бога Тора, древнейшего высшего божества Тархуна, почитаемого еще хеттами за две с половиной тысячи лет до нашей эры. Бог Тор есть трансформация от Тархуна ариев… у которых были знамена черного цвета. Гитлер извратил арийское начало, украл у них великие символы на потребу зла. Долго не смыть теперь кровавого тавра. А ведь арийцы были предками хеттов, этрусков, некоторых племен немцев и западных славян, да и нас с тобой. После того как в нашем Ледовитом океане опустилась на дно описанная Платоном страна Гиперборея, поток беженцев раздвоился. Одна часть ушла к Индии, вторая на Тигр и Евфрат, а часть у Карпат осталась, в этих местах. Арии были просто землепашцами и скотоводами, имели свою письменность рунами, свою государственность. Орать — значит «пахать», орала — плуги. И рядом с Аральским морем, на южном Урале, был один из культурных центров ариев, но про это ваши советские историки слышать не хотят, приняв историю, написанную русофобами-немцами Шлёцером и Бое при Петре Первом, гнусную норманнскую теорию происхождения руссов, при которой нам места вообще нет на земле. Одна из арийских ветвей в Индии санскрит, в этом языке сотни русских слов. Как, ты думаешь, на санскрите станет звучать такая фраза: «Вол стоял у ручья»?

— Откуда мне знать.

— На санскрите это звучит так: «Вол стоял у ручья»!

— Так что же завоеватели ищут в Тибете?

— Корни свои и древние знаки-руны, великую утерянную культуру ариев, чтобы воспринять ее, а скорее всего — погубить. Любой ценой искоренить и стереть в порошок божественное начало арийской философии мира, оно зиждилось на священных заповедях добра и любви. Эти знания Силы мешают править зло чертям мира сего. Бытует миф, что в Гималаях укрыта от людского глаза некая сказочная страна Шамбала, центр мировой культуры и книжности. На поиски ее стремились наши староверы с Алтая и гибли тысячами от кочевников и в безводных пустынях. Родовая память хранит унесенные гипербореями в Индию великие Веды и Правду. Там есть книги пяти тысячелетий мира, жрецы Египта знали их и писали о них на папирусе, давали ссылки.

— Ну а если найдут, тогда что?

— Мудрость… Мировое господство Бога или Дьявола, смотря кто найдет. Посланники Дьявола стремятся найти и предать огню, а мы стремимся оберечь… Многие войны на этом зажглись…

— Знаешь, Илья Иванович… Так любопытно сказываешь, что слухал бы и слухал. — Егор нерешительно замялся, потом все же пересилил себя и продолжил: — В двадцать третьем году, когда мне было неполных семнадцать лет, я один выбирался предзимьем из глухой якутской тайги в Маньчжурию. В дебрях Станового хребта меня настигла зима и чуть не погубила. Случайно глазам моим открылся скит староверческий, невесть каким чудом устроенный за сотни верст от жилухи. Старик со старухой выходили меня и спасли от голодной смерти… Лайка Вера… Верка… привела меня к ухороненному входу в пешеру, ее приманил туда запах оленьего окорока. В той пещере нашел я сотни, а может, тыщи книг древнего письма, дощечки с нацарапанным письмом… Это была огромная библиотека, ее староверы собирали веками.

— Почему была? Где она теперь?

— Там же, где ей быть. Закрыта обвалом курумного камня.

— Кто еще знает о ней?

— Боюсь, что никто… Дед погиб от своей берданки, бабка прибралась через год. Я один знаю место…

— Это правда?! — Окаемов внимательно посмотрел Егору в глаза.

— А че мне брехать, как есть, гутарю… С трудом разобрал я на одной из дощечек, ить учился в гимназии, с трудом прочел имена вот этих каменных богов: Перуна, Дажьбога и какого-то Святовида…

- Световида, — поправил Окаемов. — Но этого не может быть! По Руси старообрядчество, тем паче язычество, искоренялось… Как могли попасть столь драгоценные книги в глухую тайгу?!

— Не знаю… Со скитов разных, не знаю…

- Да-а… Вы понимаете, Егор Михеевич, что вам нельзя погибать? Вы не имеете права умереть!

— Почему?

- Полковник Лебедев чудом меня выудил из Лубянки и запрятал в белорусскую деревеньку, а в ней я прямехонько угодил в лапы абвера, я думаю, что по ориентировке некоего чина НКВД; полковник Лебедев, единственный человек Советов, коему я верю и обязан жизнью. Он вам сказал, что я дороже свежей танковой дивизии?

— Было такое…

- А ваша жизнь, дорогой Егор Михеевич, важнее всего!

За вашу душу, может быть, и идет эта война. Душе нет цены. Как бренно все и страшно! Боже мой! Вы обязаны жить и указать людям клад Слова нашего, чтобы возродить забытую и попранную историю. Достаточно одного пергамента в той библиотеке, равного «слову о полку Игореве», и мир станет другим. Теперь уж я от вас не отстану! Если выберемся, надо немедля ехать туда, идти пешком, лететь на крыльях!

- Старик-хранитель мне сказал, — раздумчиво промолвил. Егор, — что книги те могут попасть в костер и следует ждать пришествия людей разумных… Я почему и рассказал, услыхав о книгах в Индии, что один раз, в тридцать восьмом году, меня силой принуждали открыть библиотеку, баба моя проболталась. Мы уже были около, да тот ученый проговорился, что жег ненужные книги в скитах уральских и соловецких…

— Ну?! Дальше…

- Слава Богу, что не открылся тому извергу, все бы пропало.

— Спаситель оберег! Спаситель… Сколько там книг?

— Разве с одного раза сочтешь? Пещера шагов двадцать на десять, и все стены уставлены, и полки из плах посеред до самого потолка. Чего там только нет! Грамотки и книги берестяные кучами, пергаменты, свитки какие-то, доски с письмом, связанные ремнями в проушины. Есть книги метровой вышины в медных и серебряных окладах, и кресты чудные. Недолго я там был, при свече одной разве все углядишь…

— Храни тебя Господь! Как бы мне хотелось хоть краем глаза увидеть, чуть коснуться голубиного слова нашего… Мы обязательно туда поедем…

Они опять вернулись на край воронки, и вдруг Окаемов начал спускаться по ее сыпучему конусу вниз. Взрывом выворотило два черных обугленных столба, уходящих шатром под вершину кургана. Он потрогал их руками, порылся ногой в осыпи и медленно вылез наверх.

— Похоже, что это могильник славянского князя. Мне довелось заниматься археологией и прочесть многое… об обычаях праславян. Я даже написал работы и опубликовать хотел, но… революция все помыслы сгубила… Под этим курганом просторная домовина из дубовых столбов, в ней челн сожженный с прахом князя. Пробить бы ход из воронки и посмотреть, описать захоронение. Возможно, здесь таится не менее ценное, чем вы нашли в Сибири.

— Принести лопатку, может, попробуем?

— Давайте завтра… Если Серафим не воспротивится. Рытье могил — кощунство, а он может нас не понять.

— Ясное дело, совестно… Серафима обижать нельзя.

Смеркалось. Они вернулись к обители и застали безмятежно спящего старца в ней. Потом сходили к Николаю на край болота. Он сказал, что до тумана успел присмотреться к тому берегу. Немцев не приметил, но за лесом вроде вился дым костра. Сержант предполагал, что фашисты ждут подмоги и собак, чтобы продолжать поиск.

Опять наплыла тучка, и заморосил мелкий дождь. Трясина запузырилась, почерпнутая водой, пал мрак ночи. Они уверились, что немцы не сунутся впотьмях, и пришли в обитель. Растопили угасшую печь, тесно улеглись на полу. Егор разом уснул, словно провалился в нежилое…

### ГЛАВА III

К полуночи над дубом выяснел месяц, и сокол услышал сквозь чуткую дрему уханье совы в дебрях Княжьего острова. Матерь-Сва повила гнездо свое тут вместе с его давними предками и почиталась у руссов символом Мудрости. Разбуженный сокол открыл глаза и покосился на небо — плат темный Луны в кружевных узорах ясных звездушек. Матерь-Сва царила в ночи и кружила бесшумно над спящей землей, все слыша и видя… Колдобины болота, мороком сокрытые, шевеление гадов в пучине тьмы, переклики сторожей-сверчков в сонной тиши… Мудрая матерь облетала за ночь всю землю, все долы и края, овитые океанами…

Егор Быков крадучись идет через поле, мимо желтени снопов и бессонных каменных богов. Обуревает страх и костенит в ознобе руки его, сжимающие восковые свечи, корит душу спящий ведун из обители, совестит, что полез басурманом на лихое дело… Но какая-то необоримая сила ведет Быкова к затхлой и смертной воронке у кургана. Округ густится лес, дышит и хрустит костьми, колдовским живодерством грозит. Вязнут ноги в густотравье, хочется стремглав убежать, но он идет и идет, помимо воли своей. Вот уж близка навесь леса и различим хвост самолета. Мертвенным пауком по белому кругу бегает и шевелится колченогий крест, не может вырваться… Ползут у Егора по спине холодные мурашки, но все же спускается в преисподнюю воронки и ощупывает рукой вывороченные бревна. Сноровисто копает лопаткой под ними, и скоро проваливается внутрь кургана пустота… Щемящая жуть когтит сердце его, но руки сами зажгли свечу; и полез, пополз в тесную дыру. Распрямился в глухой тьме, озаряясь свечой и вглядываясь. Под курганом просторная шатровая изба из вертикально поставленных бревен мореного дуба в обхват толщиной. Посреди избы высится домовина-гроб, долбленная из толстого кряжа, к домовине прислонен окованный щит и в ногах овитое серебром седло, а в домовине прах в воинских доспехах и остром шлеме. Вдоль стен сосуды греческие расписные и истлевшие ведра. Лежат взнузданные черепа и оседланные хребты коней, в богатых бляхах сбруй. В головах покойного, на каменной площадке, золотая соха с бычьим ярмом, золотые топор и чаша искусной чеканки. Над ними, в рост человека, высится знакомый бородатый идол со щитом в одной руке и золотым желудем в другой. На поясе серебряным ужом с золотой головкой-пряжкой привешен в ножнах меч.

Егор подходит ближе и видит в чаше горку золотых монет с тиснеными на них колосьями. Он взялся за рукоять меча и стер пыль с черенка прикосновением. Загорелись самоцветные каменья, и проявились грызущиеся крылатые волки. В ногах идола каменный резной ящер с золотым солнцем в раскрытой пасти и кровяными рубинами глаз. Подле ящера — яйцо белого камня с кулак величиной. Егора привлекла тонкая щель распила вдоль яйца. Он осторожно снял верхнюю половину и увидел на желтке из янтаря костяную иглу. Испуганно закрыл яйцо и поглядел вверх. Над домовиной сидит на бревне золотой петух, беззвучно кричит, растворив клюв и распушив кованые перья. По левую руку от усопшего груда оружия: наконечники копий, остатки кольчуг и топоров, палиц и ножей. По правую руку стоит закопченный обычный глиняный горшок с торчащими черными костьми. Егор опять берется за меч на поясе идола и с трудом извлекает его из ножен. Меч выкован из неведомого, искрящегося при свече железа, с травленой вязью славянских букв: «Святослав». Егор легонько ударил лезвием по камню, и раздался тонкий колокольный звон… И вдруг затрепетали свечи, опахнуло ветром, и они разом все погасли. Егор в страхе сжимает меч в руке, ничего не видя в кромешной тьме. Что-то обвально рушится с живым вздохом, и обступает его звенящая тишина. Он зажигает трясучими руками свечу и с ужасом видит, что вход завален землей. Егор подскакивает туда, роет мечом, выгребает ладонями липкую землю, а она все рушится и плывет под ноги, не давая хода. В отчаянье он со всей силы втыкает меч по рукоять в рыхлую хлябь и слышит могильный стон… Вдруг кто-то больно ударяет его по щеке, и Егор вопит, отбивается мечом от ползущих со всех сторон гадов и тут же видит перед собой светлый лик старца Серафима… В его руке горит свеча, а рядом испуганные лица Окаемова и Селянинова.

- Что с тобой?! Орал как резаный, — прошептал сержант. Чуть карачун со страху не хватил, когда ты врезал мне сонному по морде. Ну, думаю, все-е… немцы прихватили.

Ошалевший Егор потряс головой и обрадованно выдавил:

— Приснилось…

С трудом разжал закостеневший кулак правой руки и недоуменно поглядел на левую кисть. Большой палец на ней саднил, как от ожога наплывшего со свечи воска.

— Да у вас лицо белей полотна, как у мертвого, — проворчал Окаемов Егору, укладываясь спать.

— Крястись — Серафим кивнул на божницу. — Крястись! Сыру землю оручи, смерть кликаць ходиць душа твоя. Крястись святому радзицелю!

Егор перекрестился, чтобы ублажить старца, и краем глаза поймал усмешку Окаемова. Тот проговорил:

— Когда недоля пристигнет и большевики Бога чтут? Как же… неохота помирать… Не обижайтесь, Егор Михеевич, ведь сразу же полегчало. Ведь так?

— Полегчало…

— У нашего Барского села такая церква распрекрасная и богатая была… С Вологды понаехали, закрыли, — раздумчиво обронил Селянинов. — Теперь старикам хоть кусту молись. Их-то зачем перековывать. А попов сколь гнали через нас на Соловки… Страх вспомнить! А вишь… Человек перекрестился, и помогло. Я ить тоже втихомолку крещусь, особо когда нас немец снарядами молотил, может, и жить остался поэтому… Не нами придумано, не нам и погибель обычаям творить!

— А вы разве не комсомолец? — спросил Окаемов.

— Батяню кулачили, кто меня примет… Детворы полна изба, целая дюжина, вот миром и обжились маленько, две коровы, пара лошадей… В кулаки и записали. Слава Богу, что не успели сослать, послабление вышло. Но скотинешку загребли подчистую, лебедой спасались от голодной смерти. Да все одно в подкулачниках вырос, едва в пахари выбился… Не доверяли…

Серафим внимал им, щурил в думах глаза и вдруг достал из-за нар гусли. Все трое гостей разом умолкли и затаились. Ровно горела свеча на божнице, пальцы Серафима резво ударили по струнам. И Егору почудилось, что шатануло стены обители от мощного их взрыда и плача человечьего. Запел Серафим враз помолодевшим и набрякшим силой голосом. Он пел с закрытыми глазами, раскачиваясь: то откидываясь к стене, то коршуном нависая над гуслями. Играл незнакомую Окаемову былину. Слова текли с губ старца очень древние и малопонятные, но разум внимавших их людей улавливал суть прозрением и памятью. И души их взлетели на простор, поднятые лебедиными крылами гуслей, и увидели глаза стародавнюю быль о двух влюбленных, живших в сильном племени у могучей реки именем Ра…


Сей круг обережный в науку и здраву
Славянскому роду во память навечно…
Врагам на погибель, а Богу во славу!
Так зло беспредельно, а мы так беспечны…
Мигнули столетья Перуна зарницей,
И алчущий змей вполз по отчему Древу…
Влюбились друг в друга охотник с девыцью,
Взроптало все племя, взгордилось до смерци,
Зловредничал каждый за красную деву,
За дочерь вождя извелико прекрасну…
Чтоб в племени распрь кровяную не сеять,
Прогнал вождь двоих на погибель из дома,
Любимую дщерь он отвергнул навеки…
Ушли они, жили беспечно на бреге
Реки величавой, Ра — к солнцу бегущей,
В Сварога кочевье…
Жалели друг друга, спасали от зверя,
Кормились охотой и сбором кореньев.
И вдруг! Объявилось откуда-то племя
От Поньскаго моря — лохматых зиадов.
И стали жить рядом…
И зависть таили зиады, увидев
Лад пару изгнанных и ликами белых,
Душой неразлучных, веселых и смелых.
И жрец их нашептывал мужу той девы,
Медовые речи глаголил в усладу,
Лукаво и тайно, с улыбочкой гадкой:
«Зачем тебе женщина эта, охотник?
Приди к нам и сватай любых крутобедрых,
Бери много жен, пышных передо и телом»….
Не стал муж блазниться и в стан их не ходит,
Не слушал жреца и во счастии с прежней…

Тогда жрец к жене стал шакалом ластиться,
Нашептывал в уши. глаза маслил негой:
«Зачем тебе увспень сей, он не может
Тебя защитить, украшенья навесить…
Смотри, Наши воины грозны и сильны,
И члены У них все мощны, и богатство…
Ты брось поскорей своего недотепу,
И к нам уходи за любого… со златом,
Ты будешь и в неге…»
..Смеялась над ним руса гордая дочерь,
И дланью живот свой потрогала нежно.
И боле она не осталась в лесу ли,
У берега Ра полноводной без мужа.
Страшилась зиадов вонючих, поганых
И верой и телом!
И вот девять лун миновало, и муж ей
Сплел люльку из ивы плакучей охранной,
Все млада дитя ожидая в терпенье.
Рожала она на холме, над рекою…
И только успела младенца увидеть
И ладе его показать, чуять радость…
Как злы и свирепы зиады настигли!
Убиша обоих, глумились над ними…
Бесися от крови…
Но видят вдруг — люлька огнем засветилась,
Дитя в ней сияет и ручками машет.
Велит жрец копьем заколоть — не выходит!
Сгорает копье, не достигнув младенца.
А стрелы подавно как пух палит пламя.
Ничто не берет сироту золотого,
Хранят его Боги и бесят зиадов…
Тогда черный жрец сам метнулся на пламя
И смог лишь ногою ударить по люльке…
И сажею сизой извился на ветер,
И вонью истек, пуще падали мерзкой…
А люлька на волны могучи скакнула
И вниз поплыла по реке синегривой,
Плыла долго так и сияла, как солнце.
Дитя беззаботно в той люльке качалось…
Смотрело на звезды — глаза видя дедов,
Могучего Рода небесную силу.
Внизу по течению бысть племя — Анты!
И волхв их узриша плывущее чудо.
Присипил руками до брега крутого
И поднял из люльки младенца златого.

И молвил сей волхв, обращайся к роду:
«Чей сей дитя?»
— Мой — сей дитя, — откликнулся старец,
Сынов потерявший на сечах и водах,
Один в целом свете оставшийся корень.
И стал он растить и лелеять мальчонку.
Учил меч держать и богам поклоняться,
Водил ночью в поле под взоры Вселенной,
Дедов звездоглазых смотрящих потомка…
А он трепетал весь сердчишком и клялся
Достойным быть предков, и сильным, и
смелым…
Потом спас весь род этот муж огнеликий,
Власами ковыльный и знаньем могутный.
Увел дном Миотского моря от смерти,
От полчищ поганых хазар и зиадов…
Вода расступилась, и шли через рыбы…
От Сурожа, предков оставив могилы…
И звали его МОИСЕЙ, первым словом
Был назван, какое услышали боги
Из вечи Трояни… Бог — Рода посланник!
Дажьбоговы внуци се племя зовется.
Семь лет в нем Христос у волхвов был в
ученье.
И после того, как вернулся за море…
Распят был!
Зиады его погубили, узрили они в нем
Пророка-Сварога,
Небесного Бога добра и знаменья,
Себе на погибель узрили и вере,
Своей жесткосердной, кровавой и злобной.
От жертв неразумных…
Доселе пускают все стрелы и копья…
Но тщетно… Ведь Солнца они не достигнут,
Пускают злословья, и храмы скверняют,
И в жертвенной крови славян силу ищут.
Но Бог русский крепче!
А зло все бессильней!
Клокочет и ярится племя зиадов,
Антихриста племя, тельца неживого,
Во дьявольской страсти попрания мира
И жадности лютой коварства Кощея.
Ползет их нечистая сила и губит,
Добро, и веселье, и распри наводит,
И травит людей друг на друга с оружьем.
Вот зри! Их кощун мчит к святой колыбели,
Где солнцем сияет младенец Арины…

У берега Ра, нашей Волги-Итиля…
Сгори же ее враже семя
И пеплы развей…


Струны рокотали, и новые видения вставали перед глазами гостей Серафима. Слышался в их ритме конский топот и звон мечей, завывание ветра и хлесткие удары волн о борта стругов. Егору чудилось море и шелковый алый парус над головой. Попутный ветер гнал струги россов с богатой добычей от греков. На корме задумчиво сидел воин в скромной белой одежде с мечом у пояса… на эфесе меча грызлись крылатые волки… У воина вислые усы и бритая голова с прядью-чубом осельца через ухо с золотой серьгой. Егор ясно видел этого воина и слушал вместе с ним бородатого старца с гуслями резными на коленях. Вещун пел славу победам князя и ратникам смелым его, победившим злых хазар и с греков дань собравшим. Соленые брызги летели в струг, и бились волны, и дул ветер в паруса из алой паволоки, и рокотали струны, князя думы теша…

* * *

Серафим побудил их на заре. Сварил кутьи, устроил стол на зеленой травице под дубом. Она светилась рдяным бисером росы в лучах восходящего солнца. Звенели пчелки на полете у бортей-дуплянок, и неугомонно свиристели птахи в лесу. Егор опасливо поглядел на темных молчаливых идолов за полем и развороченный взрывом курган. Отчетливо помнился диковинный сон о богатствах несметных под ним.

Они умылись из чистого родника у дуба, поели кутьи и туг заметили, что Серафим одет по-дорожному: через плечо его обвисла ветхая сума и посох в руке.

— Угодьюшко порушил ворог, — печально промолвил он, оглядывая свое поле и курган, — ходзици треба добры людзи… мя немци не тронуть, коль ждуць вас за топью. Коль нет их тамо, призову сумой ходзиць. Дай же вам Боже!

Серафим поманил рукой Егора и повел в избушку. Быков недоуменно оглянулся на Окаемова и Николая и увидел взмах руки Ильи, мол, иди-иди…

Старец впустил его впереди себя, закрыл дверь, зажег свечу на божнице и обернулся.

— Руци дай, благословлю, — он снял тяжелый крест с божницы, поднес Егору, — целуй…

Быков завороженно поцеловал холодное серебро, пахнущее целебными травами. Серафим что-то шептал, помазал его лоб и скрещенные ладони какой-то жидкостью… Заговорил, пристально и ясно глядя в глаза ему:

— Встрець слово мое с душевным спокойствием и твердо… не дайся гордыни…

— Хорошо…

— Ведаю! — громко промолвил старец и положил ему руки на плечи, — не отводзи взор свой… слышь и верь… Ведаю тебе целовек и передаю знание свое… Тебе ниспослана благодать Бога… На земле тебе дан святой путь… Не дзивись, а прими его смиренно и идзи им неуклонно… Я видел твой сон…

— Видели?

— Молци! В кургане так и есть могила князя… Бог дал тебе одному прозрець силу Россов… Он ведет тебя… Взяв в руки меч Святослава, ты посвятил себя оберегу нашей дземли… Благодать… Ты владеешь тайной книг и учения… Великой Силой во спасение Руси, что о сем знаець сам Бог и хранит тебя… целовек! Стань на колени. — Серафим легонько придавил ладонями его плечи, и Егор невольно опустился на пол.

Он увидел, как Серафим снял с себя большой и тяжелый крест из темного серебра на кожаном ремешке, с тиснением все тех же трех богов; и надел ему на шею, заправив под одежду. Потянул за плечи вверх, повелевая встать.

Умиротворенно и тихо продолжил:

— На сём древнем православном кресте Святая Троица: Бог Отец, Сын и Святой Дух… они тя охранят. Я буду молиться за вас… Идзите с Богом. Вас ждут добрые людзи на гибельном пути и помогут в час беды… Идзи… Но помни святой путь свой, веды, укрытые в пещере Сибири… Разумно давай людзям их силу… Аминь!

Егор открыл дверь и вышел, чуя прохладное серебро креста на груди. В него влилась какая-то радостная, пьянящая сила от слов старца. Он шумно вдохнул медовый дух трав, поднял глаза и, щурясь от солнца, оглядел дуб от корней до вершины. Встретил взгляд сокола на гнезде и замер.

Они молча глядели друг на друга, сапсан прянул вниз, полураскрыв крылья и опахнув его струями воздуха, сел на плечо Егора. Ликующе заклекотал, встряхнулся, заглядывая ему в лицо.

— Идзи… Идзи… Князь, — благословил Серафим.

Острые когти прошили одежду и больно коснулись тела. Быков видел краем глаза мудрый зрак сокола, его боевой клюв, красоту оперения. Взгляд сапсана был внимателен и строг, пронзителен и светел. Птица легко взлетела и пропала за лесом.

Серафим пошел тропинкой к болоту; в кустах перед берегом велел обождать, пока с той стороны не подаст знак.

Егора подмывало сбегать к кургану и узнать, неужто разрыт ход! Не могло же все так ясно привидеться, да и недавние слова старца возбудили его душу, растревожили, Окаемов словно угадал его грешные мысли:

- Старик выпроваживает нас… словно что-то не так сделали… Или хлопот с нами много… А так хотелось бы на денек еще остаться! Порыться в кургане. Ведь там чуть-чуть копнуть, и можно описать захоронение. Удивительное место, колдовское… Мне даже не верится…

- Колдовское, — усмехнулся Егор и суеверно оглянулся назад. Ему уже не хотелось рыться в кургане, даже в готовый ход не полез бы. Такого страха натерпелся! Но эта жгучая тайна переполняла его, подмывало расспросить Окаемова о виденном во сне, что значили те золотые предметы вокруг домовины князя. А какой ухватистый и ловкий меч!

Его тяжесть ощущалась досель в руке… — Илья Иванович, а что такое веды?

- Веды?! — Окаемов внимательно посмотрел на Егора и покачал головой. — Веды… ради них я вернулся в Россию, изучил санскрит и облазил весь Тибет… Веды — это смысл и цель моей жизни. В них заложено такое… В двух словах не объяснить. Это долгий и интересный разговор. В них зашифрована вся цивилизация человечества, все прошлое и будущее, планетарный разум… Веды — это космос знаний… Всё.! Старик тебе сказал о них?

- Он знает о моей библиотеке в Становом хребте, поразительно.

— Он все знает… Благословил?

— Благословил. И крест свой надел на меня.

— Это великая честь, братство по духу. Значит, он разглядел в тебе что-то, пока неведомое мне… Впрочем, я уже тебе говорил, что тайна библиотеки непомерная тайна, и ты должен жить любой ценой… Если в ней есть древние харатьи-пергаменты с ведами… Это мировое достояние… Но, прежде всего Руси. Это путь к величию России. А они там, раз старик сказал, он знает все…

Селянинов внимательно смотрел через оптический прицел за болото и вскоре проговорил:

- Вроде нет фашиста, дед уже на твердом. Шарится по кустам. Ага! Махает сумой! Пошли!

Они двинулись гуськом по кочкарнику, хлипкой притопленной стланью, все еще настороженно вглядываясь вперед, готовя к бою оружие. Сиротливо белеющая фигурка старца приближалась, а когда они вышли на крепь, Серафим указал посохом путь на восток, объяснил проходы меж болот и озер.

Они поблагодарили его за приют и пошли, а когда оглянулись из подлеска, увидели печально опершегося на клюку Серафима, за ним ширилась топь и высился облитый солнцем далекий Княжий остров, словно отошедший уже за тридевять земель, за много веков и бед, опять недоступный и тайный, с соколиной заставой на дубе.

Все трое помахали Серафиму руками, а он закивал, закивал сивой головой, подняв над нею руку с благословляющими перстами, как животворный Бог… Егор долго не мог оторвать взгляд от него, жадно впитывая образ его и Княжий остров, куда решил вернуться, едва кончится война и придёт мир…

Словно читая его мысли, заговорил Окаемов:

- Гитлер и Сталин… какие они маленькие по сравнению с вечностью и Серафимом… даже война… мизерна во времени… Помнишь, я тебе говорил, что Александр Македонский, Наполеон, а сейчас и Гитлер стремились в Индию… Они жестоко ошиблись… Я прозрел! Они по воле Зла и неосознанно идут к своей прародине, в Россию- Центр мировой культуры на Руси! В этом меня уже никто не переубедит! Княжий остров, как град Китеж и легендарная Шамбала открываются только посвященным или во имя спасения добра… Бог хранит тебя, Егор… он впустил тебя в книгохранилище на Севере и сюда… Это добрый знак. Великая миссия уготована тебе в жизни… Поверь… Просто так ничего не бывает… Ведь то же самое тебе сказал Серафим? Ведь так?

— Да, но ты откуда знаешь?

— Догадался… Ведь я тоже многому обучен. Поэтому меня и не сумели сразу отправить в Берлин, я убедил, что в концлагере опознаю нужного им человека…

— Мы вернемся сюда, — твердо сказал Быков.

— Не знаю… прорицать не берусь… если будем достойны и не сотворим греха… если нас не шлепнут черные клобуки НКВД… или СС… Никакой Шамбалы в Тибете нет! Тайное хранилище мировых знаний — наше Беловодье. Оно на Руси! Спрятано до поры в таких сакральных центрах, как Княжий остров и твоя библиотека… До поры! Оно открывает Млечный Путь истины… Предстоят великие испытания… Приход Дьявола… Нужно очищать мир… Ты один из небесных воинов, Георгий Быков… Судьба нас свела надолго… Я буду тебе помогать… Мы создадим центр Астральной разведки на основе этих знаний и победим! Мы найдем и расшифруем неизвестные науке веды. Нам предстоит очень много работы… Не может земля, семь лет питавшая Христа, принять антихриста… Не жить антихристу на Русской Земле — в доме Богородицы! Не жить!

Егор с Николаем смотрели на горящие глаза Окаемова, им передался трепет его одержимости. Неведомая сила колыхала, сливала вместе, нечеловеческая и неземная энергия бушевала, извергалась из его уст и глаз. Он был как не в себе, но уверенный, убежденный в чем-то тайном до самоистязания. Он резко обернулся к Егору и уже спокойно укорил:

— А ты спрашиваешь, что такое реды… Выкрав у меня расшифровку только малой толики вед, ученые Гитлера приступили к созданию атомного оружия… По рецептам пятитысячелетней давности… Еще тогда, не сумев справиться с расщепленной энергией, арийцы сотворили много бед… Оружие попало в руки их врагов, и они сожгли два города в Индии… я видел расплавленный кирпич, спекшийся в глыбы… Нынешним бесам хватит одной такой бомбы, чтобы сжечь целый город. В ведах есть все, от приемов рукопашного боя, секретов булата до самолетов, способных летать за пределы Солнечной системы выше скорости света… секреты долголетия… Даже бессмертия. Веды — космический разум…

### ГЛАВА IV

Они шли к линии фронта, а она все дальше откатывалась на восток. Шли мимо сгоревших деревень, разрушенных городов, ночью спотыкаясь о мягкие трупы и проваливаясь в разбитые окопы. Они видели на дневках из кустов врага, едва сдерживая себя от искушения вступить с ним в бой, погибнуть или остановить эту разлившуюся по русской земле смерть.

Егор оберегал Окаемова, а Илья Иванович берег его. Селянинов хранил обоих и первым вызывался в разведку, за харчем в редкие жилые дома, норовил идти впереди них, чтобы не напоролись на мины. Николай чуял нутром, что судьба свела его с нужными людьми, жадно слушал на дневках их рассказы, он полюбил даже непростую и непривычную холодность и дистанцию Окаемова, его ученый ум. Николай уверился, что именно такие люди принесут победу.

Шли к линии фронта ночами, обочинами дорог, а когда и напропалую через степи и леса. Окаемов легко ориентировался по звездам, были предельно осторожны. И все же напоролись на засаду…

В предрассветных сумерках оглушительно рявкнул пулемет, и совсем рядом раздался крик: «Хальт!» Пули взвизгнули над головами идущих, опахнули ветерком смерти, на мгновение парализовав их испугом, а потом со всех сторон черной толпой поднялись немцы с автоматами. Егор мгновенно осознал безысходность, сорвал чеку гранаты и тихо скомандовал: «Стой!» Окаемов вдруг выступил вперед и громко, чеканя каждое слово, заговорил по-немецки. Его напористая речь произвела удивительное действо, немцы опустили оружие и даже отступились, а к пленникам вышел офицер с парабеллумом в руке, освещая фонариком Окаемова. Илья грубо кричал на него и что-то требовал. Офицер согласно кивал головой, но попросил документы. Передав фонарь одному из солдат, он протянул левую руку к стоящим.

Правый кулак Егора судорожно сжимал «лимонку» в кармане кожуха. И вдруг он ясно увидел за немцами светлый силуэт в льняном рубище старца Серафима, из тьмы проступило лицо отшельника, и огненный взгляд ободрил и повелел действовать. Старец исчез, тело Быкова напряглось и расслабилось все до кончиков пальцев. Он обрел новое зрение, видел словно со стороны каждого врага в отдельности, предугадывал любое их действие, словно сам стал частью их, вошел в их сознание, это ощущение было настолько сильным и невероятным, что его качнуло и повело…

Эсэсовцев было около десятка, да их еще страховал пулеметчик за кюветом. Егор чуял его и видел во тьме невесть откуда пришедших кошачьим зрением. Он знал, что делать.

Мгновения времени как бы растянулись для него и стали управляемыми, а для остальных они сжались.

— Перекат! — выдохнул Быков.

Услышав эту команду, Николай и Илья резко упали на землю и покатились во тьму. Егору казалось, что немцы действуют как в замедленной киносъемке. Офицер даже не успел удивиться, как был застрелен из своего же парабеллума. Егор будто затылком видел, как летит его граната к пулеметчику, медленно вспухает и лениво разбрасывает осколки, а сам он уже катился по земле, и все трое они били из пистолетов по врагам. Автоматные очереди взрывали пыль, где только что была вспышка выстрела, и все же враги не успевали за ними. Несмотря на треск автоматов, Егор явно слышал или чувствовал, осязал расчетливые мысли Николая и спокойный, как бы замедленный бег думы Окаемова. Слышал он и отчаянные, прощальные мысли умирающих немцев, — он понимал их, хотя и не знал немецкого языка. Даже удары пуль, разящие врагов, он болью ощущал на своем теле, выдирая себя из мертвых… Своим новым прозрением видел двоих живых, убегающих в ночь, испуг их постигал, испуг от самого себя…

Сознание его стало настолько стремительным, а тело мощным и послушным, что Егору показалось: если сейчас прикажет себе, то сможет взлететь. Ведь холодел же предупреждающе затылок и глаза видели свою пулю, летящую в него из вражеского автомата, она медленно вращалась и вяло приближалась, давая невероятно большое время, чтобы увернуться или даже поймать ее, как шмеля…

Видение Серафима только напомнило Егору приемы древней казачьей боевой игры — «Казачий спас». Еще мальчонкой он был отобран в станице стариком Буяном, и тот обучал сына есаула Быкова тайному боевому искусству.

Старик увозил его на лодке в дебри безлюдного острова на Аргуни и показывал приемы рукопашной борьбы, обучал владеть ножом и шашкой, учил маскироваться, терпеть боль и в совершенстве владеть духом. Все это пригодилось в другой школе у японца Кацумато, разведчик учил его восточным приемам, но Быков ни слова не сказал о приемах казачьих и тактике скоротечных схлесток с врагом. А уж заветная молитва, — ею казак окрыляется и вводит себя в бой — самый заветный секрет… Ибо она позволяет воину владеть пространством и временем.

Во время дневок, когда они шли от Княжьего острова, Егор показал своим спутникам один из приемов огневого контакта «перекат», который особенно эффективен ночью, при численном превосходстве врагов. Они отработали его до мельчайших деталей, и он оправдал себя. Так и не вставая на ноги, они перекатом уползли от засады и вскоре нашли друг друга. Окаемов, лежа на богу, перезаряжал пистолет. Николай был возбужден схваткой, тихо проговорил, давясь кашлем:

— Ловко мы их!

— Назад, в подлесок, перебежками… перекликаться писком мыши, как учил… втягиваешь воздух через плотно сжатые губы… Сейчас хватятся, не дай Бог, опять собаки… Это не случайная засада.

— Да, да… — отозвался Окаемов, — видимо, привезли из Берлина астролога-прорицателя… тот нас просчитал и указал место, где будем идти, — заверил Быкова Илья.

— Только бы не собаки, — опять прошептал Егор.

— Сплюнь через плечо, — предостерег Окаемов, — что- бы не накаркать…

Но тут, как по команде, сразу в нескольких местах вспыхнули фары машин, они летели со всех сторон к месту боя, стрекотали мотоциклы, их лучи шарили по чистому полю. Зависли осветительные ракеты, снова затрещали автоматы, и доплыли резкие крики команд.

— Назад дорога отрезана… Перебежками через поле! — приказал Егор и вдруг ощутил какую-то властную, чужую волю в себе. Кто-то назойливо пытался влезть в него самого, парализовать, остановить… Егор опять вспомнил Спас и на мгновение представил у себя на бьющемся сердце золотой крест… Чары отпустили, осыпались. — Вперед! За мной! Кре-ест… Золотой крест на ваших сердцах! — заорал он, видя шатание своих спутников, и… пробудил их…

Пригибаясь, они рванули от дороги. Мертвенный свет ракет озарял бегущих. Взвизгнули пули над головами, взревели моторы, и ослепительный свет ударил в спины. Их гнали, как зайцев в свете фар. Значит, будут брать живыми.

Егор бежал впереди, слыша хриплое дыхание Николая и Окаемова, свет настигал, бросал впереди длиннющие тени, уже ясно доплывали гортанные команды офицера, и Егор видел спиной, ощущал какого-то черного, страшного человека, стоящего на дороге у места боя. На их головы словно надевали черные колпаки. Егор со стоном внушал, глухо ревел: «Кре-ест!» И колпаки разлетались в клочья от света золотых крестов на бушующих сердцах… Хотелось упасть и принять неравный бой. Но они напрягали последние силы и неслись за своими тенями…

В просвет меж разорванных туч выползла ядреная луна и осветила путь. Егор сразу же увидел впереди за полем силуэт какого-то разрушенного строения, и шевельнулась слабая надежда… Только бы успеть… Только бы успеть!

Прыгая по полю, в обхват, отрезая путь беглецам, настигали мотоциклы с колясками. Пулеметные очереди с них лохматили землю под ногами, норовя остановить… Уже слышался хохот, ликование удачливых охотников на беззащитную дичь.

И вдруг разом рвануло в двух местах. Егор мельком оглянулся и успел увидеть вскинутую кустом взрыва машину и мотоцикл, а черный колпак, вновь накрывающий его голову, поник, и мысль испуга поймал Егор у человека-дьявола от дороги. По полю летел только один мотоцикл слева, он шел наперерез, и Быков мгновением успел постичь волю пулеметчика бить на поражение, вскинул пистолет и разрядил в него всю обойму… Мотоцикл пролетел мимо них по инерции и перевернулся.

— Ложись! — скомандовал Быков.

— Бежать надо! — задышливо прохрипел Николай.

— Куда?! Мы на минном поле…

Сзади с треском горела машина, слышались вопли раненых, взлетали ракеты, и урчали моторы на дороге.

— От влипли, — нервно хохотнул Николай и вдруг приказал: Ползти за мной, с дистанцией в двадцать шагов.

- Нет, я пойду первым, — уверенно проговорил Егор, — с минами обучен обращаться, — он взглянул в темь и снова увидел едва различимый силуэт развалин, — вперед, за мной!

Двигался осторожно. Они озарялись голубой кисеей лунного света. Егор уверенно щупал ладонями путь. Косая тень развалин накрыла ползущих. Под руки все чаще попадались крошки кирпича, лоскуты искореженного взрывом железа, какие-то витые решетки, доски и щепки. Когда хлам и камень стали сплошными, Егор осторожно поднялся на ноги и шагнул вперед. След в след за ним шли двое. Погромыхивая щебнем, они поднялись по конусу осыпи из битого кирпича и вступили в хаос полуразрушенных стен. Перевели дыхание под их защитой, молча оглядываясь, и тут луна вновь ясно и щедро сыпанула серебро с неба, озарив стену перед их взорами. Мириады бликов и искр вспыхнули перед ними, и Окаемов громко, перекрестившись, промолвил:

— Храм!

Побитый взрывами иконостас поднимался из праха, нимбоносные лики святых смотрели на пришельцев с фресок стен и золоченых окладов, искрились резные царские врата и позолоченные колонны алтаря. Все горело и светилось внутри полуразрушенной церкви, мерцало, сияние луны создавало чудную и нереальную картину. Плыл запах ладана и свечной дух, напитавшие каждый камень и предмет, каждую пору за сотни и сотни лет…

Пули, залетевшие на колокольню со сбитой снарядом маковкой, ударили в колокол. Он отозвался густым могучим голосом войны… Еще несколько пулеметных очередей сыпанули от дороги по развалинам. Визгливая смерть выбила крошево кирпича, но беглецов охранили метровой толщины стены. Вспугнутый стрельбой, где-то над головами захлопал крыльями голубь. Слепо натыкаясь на едены, он заметался и, оскальзываясь по одной из них, сел прямо на плечо Егора и замер, дергая головкой, перебирая ногами, Егор опешил от неожиданности, краем глаза разглядывая белое оперение голубя, в свете луны оно серебрилось, исходило матовым сиянием… Голубь вдруг заворковал, раздувая на шее перышки, закружился на плече его, потом уверенно взлетел и пропал в небе…

- Дух святой! — тихо сказал Окаемов. — Дух святой тебя осенил… в образе голубя…

— Он мог и к тебе сесть на плечо, — отозвался Егор.

- Нет-нет… Я слишком обременен грехами… Мне не дано…

— Но почему?

- Не знаю… Но надо мною потолок… А над тобою — Небо! Вся моя ученость, все мои знания, кропотливость и неистовая работа… Все дается тяжким трудом, а все равно я бьюсь в этот потолок… А ты… Тебе стоит только захотеть, и великое прозрение спускается лучом к тебе и уходит лучом в космос… Вспомни сказки русские! В них все закодировано… В них есть все… Это наши изустные веды… В них Иван-дурак всегда побеждает легко, с радостью. Как Емеля на своей печи… захотел и поехал… Истина открывается только третьему сыну… Но сейчас не до сказок, надо уходить! Похоже, немцы идут по нашему следу с миноискателями и скоро будут здесь… Крепко они за нас взялись…

Окаемов перекрестился на тусклые образа. Громыхая кирпичом и жестью, он добрался к иконостасу и вынул из него небольшую икону. Рукавом отер с нее пыль и пошел через храм, в светлый проем сорванных дверей.

— А если дальше тоже мины, — остерег Егор.

- Пошли, пошли… Бой тут страшный был… наших много полегло. В жутком сне не могло присниться Ленину, что красноармейцы будут насмерть биться за церковь… Пошли.

Они выбрались на широкий двор с обрушенными снарядами монастырскими стенами и разбитыми постройками. Посреди двора чернел сгоревший немецкий танк, от него наносило горелым мясом и трупной вонью. Обошли его и двинулись к воротам.

Егор даже присел от неожиданности, когда низко над их головами пролетела сова. Он радостно проводил ее взглядом. Кружилась, пощелкивая клювом, и бесшумно села на каменный столб ворот. Из его тени выступила им навстречу темная фигурка человека,

- Стой! — всполошился было Николай, щелкнув затвором.

- Кто вы? — спросил Окаемов, прижимая к груди икону.

— Арина… Я вас третий день жду…

- Как третий день? Откуда вы о нас знаете? — настороженно проворчал Селянинов.

Серафим весть подал… Старец Серафим. Идите за мной… Немцы кругом, скоро будут здесь… Они вас тоже долго ждали. Скорее… — Она двинулась вдоль стены к развалинам храма и стала спускаться по темной лестнице в подвал.

Когда их окутала полная тьма, Арина зажгла свечу, ведя тесными подземными коридорами. Спускались все ниже и ниже, наконец уперлись в стену из темных глыб камня. Пошарив рукой в нише, она нащупала цепь с ручкой и потянула за нее. В стене открылся узкий потайной ход, а когда они протиснулись в него, сзади глухо сомкнулись камни, запирая и охраняя беглецов. Они шли сводчатым коридором, было сухо и тепло. Каменной плотности глина играла красноватыми бликами в неровном и трепетном озарении свечи. Свет вырывал входы в кельи, отвилки от коридора уходили в разные стороны, в иных местах подземный ход расширялся, они видели какие-то непонятные конструкции из пиленого ракушечника и мореного дуба, некоторые кельи были оборудованы дубовыми дверями.

Дышалось удивительно легко, и Егор, как опытный горняк-золотодобытчик в прошлом, понял, что тут сделана какая-то особая вентиляция, естественная, без всяких машин. Вскоре они оказались перед кованой железной дверью с бронзовыми кольцами-ручками, отполированными ладонями до блеска. Арина повернула одну из них, и дверь мягко, без скрипа растворилась. Арина пропустила всех троих и легко уложила толстые плахи в пазы запоров — двери стали монолитной охранной стеной.

Перед ними была широкая галерея, облицованная камнем, тщательно подогнанным друг к другу. В небольших нишах стояли подсвечники со свежими свечами, пол тщательно выметен и прибран, кельи в стенах теперь уже сплошь закрыты. Скоро они уперлись еще в одну дверь, изукрашенную медной чеканкой на библейские сюжеты, окруженную причудливой каменной резьбой. Арина впустила их в огромное темное помещение. Свечи не хватало, чтобы озарить высокий свод, к нему возносились колонны, увитые каменной резьбой и фресками, пол вымощен гладкими плитами. Невесомо передвигаясь, Арина зажигала за собой свечи, и с каждым новым трепетным язычком огня все четче проступали предметы в огромном зале, все выше возносились колонны. На стенах явились лики святых на иконах и росписи на потемневшей от времени мозаике. Вспыхнул тусклым червонным золотом алтарь, а в углу рядами виднелись раки с мощами, играли бликами подсвечники и огромная кованая люстра со множеством свечей, опущенная на причудливой цепи от самого потолка, еще недоступного зрению.

Беглецы застыли очарованные. Окаемов истово крестился. Егор поразился удивительному спокойствию и умиротворению на лице Ильи Ивановича, глаза его искрились влагой в отсветах множества пахучих восковых свечей, оплывающих от огня земного…

Тем временем Арина повернула в стене какой-то рычаг, и огромная люстра опустилась до самого пола. Зажигая на ней свечи, она двигалась по солнцу, и, когда все свечи запылали, люстра стала плавно возноситься под купол.

Вспыхнули лучами сотни невидимых зеркал в основании купола, на стенах и колоннах. Свет заполнил все пространство подземного храма, и яркие лучи сошлись в центре свода, освещая огромную фреску Спаса с поднятыми перстами и большой раскрытой книгой. Вокруг фрески весь купол расписан золотисто-зеленым причудливым растительным орнаментом, виноградные лозы переплетались с библейскими пальмами и совсем русскими березами и елями… летали райские и земные птицы, паслись олени и львы, зубры и вепри. Слабый ветерок шевелил огонь свечей.

В этом колыхании, живом и трепетном, все звери и птицы, все растения и горы вокруг образа Спасителя — все казалось живым и реальным, могущественно великим и просторным. Неведомый художник создал это творение навсегда. Взгляд Спасителя был тоже живым и дерзким, он не походил на привычные образы хотя бы тем, что у него была окладистая русская борода, совсем не восточный разрез глаз… Художник создал образ русского Спаса: могучего творца, полного энергии и света, любви и терпения, великого духа. Ни Окаемов, ни Егор никогда не видели подобного орнамента ни в одном храме, ни на одной иконе. Это было слияние древнего поклонения природе и Православия, это было единой религией добра, религией спасения души, таланта Творца мира и таланта народа, из коего и вышел безвестный художник подземной церкви…

Свет люстры заметно стал меркнуть: откуда-то пробился сноп солнечного света, ударил в зеркала, и картина под куполом стала еще живее и радостнее. Теперь колонны походили на стволы могучих сосен с золотистой корой, их кроны подпирали купол, лики икон прояснели, внимательные глаза святых оглядывали пришельцев.

Окаемов понял механику этого чуда. Где-то в монастырских стенах или башнях устроены потайные открытые ниши, ловящие зеркалами поочередно восход солнца и передающие его отражение внутри храма. Работала некая гениальная схема, но не хотелось думать ни о какой механике, а только смотреть, наслаждаться и молиться…

Солнце озаряло Спаса, снопами лилось вниз на мраморные плиты пола, и тут все трое обратили внимание на Арину, смиренно стоящую пред алтарем. Лицо ее казалось необычно красивым, иконным: тонкий нос, огромные глаза, плавные движения руки, осеняющей крестным знамением. Одета во все черное. Они тайком разглядывали ее, удивляясь ее неземному образу, чему-то неуловимо-таинственному и чистому, безгрешному, испускающему свой животворный свет, благость и покой. Уверенность, великое смирение исходили от нее. Эту уверенность и мир они чувствовали без слов. И чем дольше они смотрели на нее и молчали, тем труднее становилось оторвать глаза от ее юного лика и сказать слово…

* * *

Третий день и ночь сокол видел под дубом молящегося Серафима. Старец не ел, не пил, беспрерывной молитвой встречал ликом восход солнца; оно закатывалось и восходило опять, а он истово крестился и громко читал древние слова Небу.

Все три ночи сокол видел с гнезда на Древе удивительной силы звездопад на востоке, где-то в районе Днепра и Смоленска, звезды пчелиными роями опадали на землю из тьмы космоса. Он уже третью ночь не слышал уханье Матери-Свы и догадался, что она была там…

В один перелет он достиг Днепра и высоко парил над разрушенным в боях монастырем и видел, что даже днем звезды дымно летят к земле, к этим развалинам и брегу древней реки… Как зеленые и черные черви, в монастыре копались и клубились враги, что-то разыскивая, обшаривая каждую пядь, разбирая завалы, изучая стены многометровой толщины. Сокол видел особую группу людей, командующих всеми остальными. На их черном одеянии серебрились витые погоны. Прямо в монастырском саду стояли две легковые машины, были развернуты складные столы, на них кушанья и военные карты.

Сокол упал с неба на колокольню и близко зрил все происходящее, слышал воркование голубя в развалинах храма, дышал ладанным духом. Большущий потемневший колокол светился бронзой от меток пуль. Свежий ветер ерошил перья сокола и доносил гортанные слова чужого языка. Немцы хозяйничали в святом месте, их нашествие было варварским и поганым. Сокол знал, что во все времена в первую очередь именно храмы страдали от инородцев, подвергались поруганию и разграблению. Этим враги причиняли самое большое многострадание русской душе, тщетно надеясь погубить ее и распылить единство. Вот и теперь инородцы копались в иконостасе, обдирали позолоту с икон и выковыривали камни из окладов, крушили в алчном азарте.

Сокол спокойно смотрел на суету их и знал, что храм опять будет возрожден еще краше и богаче, как и было многие века на Руси. Он видел с колокольни, как из соснового бора на окраине монастыря колонной вышло русское войско в новеньких зеленых гимнастерках, лучи солнца замерцали на трехгранных штыках винтовок. Войско тайно подбиралось ложбиной к монастырю, обтекало его со всех сторон и ворвалось внутрь, застав врасплох увлекшихся мародеров. Русские почти не стреляли. Яростная и стремительная штыковая атака настигла врагов и истребила всех до единого. Горели черные машины, у опрокинутых столов валялись офицеры в прошитых русскими штыками черных плащах, но особой смерти предали одного из них в гражданской одежде… Богатырского роста солдат догнал его в саду и проткнул осиновым колом. Сокол ведал, что ничем иным этого злодея-ведьмака нельзя было убить… Это был самый главный и страшный из всех врагов, он один знал, что искал… Сокол видел с колокольни его хищно открывшийся рот, клыкастый и поганый, выпученные глаза нехристя, его корявые пальцы-когти, ослабленно царапающие чужую ему землю… И вот из этого рта стремительно выпорхнула какая-то тень, черный клубок, он зигзагами понесся меж крон в поле. Сокол сорвался с колокольни, сложил крылья, падая вниз на большую черную птицу, летящую на запад…

Богатырь, догоняя колонну, услышал свист воздуха, обернулся и увидел, как, сбитая соколиным ударом, падает вниз черная птица, кувыркаясь и теряя перья… А сокол, радостно всклекотав, спирально набрал высоту, понес на крыльях весть Серафиму об избиении поганых…

Когда он опустился на гнездо и накормил подросших птенцов, увидел через отворенную дверь обители сладко спящего старца на нарах, с гуслями Бояна, прижатыми к груди… С закатом солнца ухнула у своего гнезда Матерь- Сва. А рои звезд все летели косо к Днепру…

* * *

Арина привела гостей в трапезную. Длинный дубовый стол был уставлен яствами и напитками в причудливой старинной посуде. Когда они насытились и снуло притихли, она уложила спать их в просторных кельях. Едва затворила дверь, Егор озарил свечой келью и увидел лежанку в углу, покрытую скромным шерстяным одеялом. Он задул свечу и прилег. Утомленное тело просило отдыха, слипались глаза, все события минувшей ночи мигнули в его сознании и пропали.

Он проспал невесть сколько и очнулся во тьме от звука шагов за дверьми, гула множества голосов; доплывало едва слышно мужское церковное пение… Егор встал и осторожно приотворил тяжелую дверь. Мимо его келий нескончаемо шли к храму какие-то люди, тихо переговариваясь и смолкая у входа в церковь. Егор вышел, не боясь, слыша русскую речь.

Все пространство храма было заполнено плотно стоящими людьми. А они все шли и шли со всех концов туннелей, боковых ходов, келий. Сияла люстра под куполом. Егор огляделся и увидел монахов, ведущих службу… В храме были только мужчины, парадно одетые в самые разные наряды: у алтаря плотной стеной стояли золотопогонные и рядовые казаки, за ними мужики с бородами, изысканно одетые гусары и дворяне, простые ремесленники и кузнецы, с прокопченными лицами, какие-то совсем уж древние воины в стальных кольчугах, мелькали бритые головы с осельцами-чубами, солдаты времен Петра и Суворова в париках… Стены зала как бы расширились, и подземный храм вмещал все новые колонны воинов, стекающиеся со всех сторон. Все молились, крестились, всем хватало места, Спас смотрел вниз и видел каждого, и все видели его поднятые персты.

Богатырского роста монах в черном одеянии вел низким голосом молитву, слаженный хор вторил ему, плыл запах ладана и горящих свечей, могучая симфония мужского хора взлетала под купол и опадала вниз всепроникающим добром. Егор стоял и слушал, затаив дыхание; пришли на память молитвы с детства, он словно вернулся в свою станичную церковь на Аргуни, тоже крестился и шептал слова, захваченный общим порывом, великим таинством, необоримой силой слияния душ и помыслов. Это мужское единение, братство воинов, необозримо уходило в века, в дымное прошлое и соединялось с настоящим неразрывной крепью, влекло и давало силы, вдохновляло на подвиг, ради Отечества единого, ради жизни продолжения.

Молитва закончилась, и вдруг к алтарю, запретному для мирской женщины месту, вышла Арина… Она обернулась лицом к воинам и подняла обе руки в благословении, шорох прошел в зале, все разом опустились на колени, и где- то под куполом взворковал голубь… Егор видел, что, когда воины поднялись с колен и повернулись к ней спинами, уходя, Арина сама перекрестилась и поклонилась им до земли.

Общее движение увлекло Егора по широкому подземному ходу, люди шли молча, их лики были смиренны и наполнились благостной силой. Они вошли в огромный зал, на ходу разоблачаясь и кидая одежду в общую кучу, получая взамен гимнастерки и трехлинейки, автоматы и полушубки, лыжи и противотанковые ружья, подвешивали гранаты на пояс, щелкали затворами и загоняли обоймы, умело строились и уходили колоннами дальше по тоннелю: повзводно, поротно, полками и дивизиями, бесчисленной организованной и молчаливой ратью…

Егор в нерешительности остановился, уже начав разоблачаться, получил армейскую одежду и винтовку, когда на его плечо легла тяжелая рука монаха-богатыря. Малопонятно, но уверенно тот проговорил:

— Облачайся и иди! Тебя ждут иные дела.

Быков оглядел монаха и повиновался, подумав, что именно таким и был Пересвет, сваливший копьем Челубея. Он шел встречь общему движению, воины давали ему путь у стены, шли и шли, ровным гулом звучали шаги, спокойное дыхание и уверенный взгляд их являл такую несокрушимую силу, что Егор понял их ток, осознал бессмертие России, постиг разумом и посвящением своим небесных воинов…

А когда вошел в подземный храм, он был снова полон людей, уже другие монахи читали молитвы и пел новый хор, но так же мощно и богоносно.

Войдя в свою келью, Егор прислонил к стене винтовку и прилег на лежанку. Мимо закрытых дверей шаги… шаги… робкий гул голосов, смолкающих на пороге храма.

Уснул и проснулся от тишины. Догадался, что на земле утро. Побудил Окаемова с Николаем в соседних кельях; тускло горели свечи вдоль стен коридора и в храме. Окаемов разглядывал его удивленно и промолвил:

— Ты где это так вырядился в новое… армейское? И винтовка при тебе? Где?

— Ночью…

Арина свела их в трапезную, вновь накормила и напоила медами, велела собираться в дорогу, дала в путь еды и повела в храм. Попросила оставить вещи и поманила рукой вслед за собой. Открыла потайную дверцу в стене и, освещая узкую лестницу, витую, как на колокольнях, стала спускаться вниз под храм. Егор шел следом, слыша за собой Окаемова и Николая. Вскоре они все очутились в маленькой подземной церкви, скромно убранной. Посреди ее зала возвышался помост и стояла всего одна икона. Под ней горела лампадка.

Образ Знамения Пресвятой Богородицы, — проговорил вслух Окаемов, внимательно разглядывая икону. Он сразу определил, что она была очень древнего письма, еще греческой или иной какой школы, но необычна в своем исполнении. Без всяких украшений, на простой кипарисовой доске написана Богородица со вскинутыми обеими руками, ее голову и плечи скрывает алая парчовая накидка. Над головою нимб. А на ее груди в кольце из растительного орнамента маленький Сын, тоже с нимбом и в парче, с двумя поднятым и перстами… Над вскинутой правой рукой Богородицы парил красный, над левой рукой темный шестикрылые серафимы и тоже с нимбами…

- Эта церковь самая глубокая и самая святая, — тихо проговорила Арина. — Над нею храм Спаса, в нем вы все видели, а над ним третья церковь, разрушенная… вы ее тоже помните. Монастырь и верхнюю, Христорождественскую церковь разрушали много раз инородцы… начиная с татар и кончая нынешней войной. В храме Спаса не было врагов, и о нем никто не знает… именно в нем творились молитвы во спасение во время войн… В этой же маленькой, глубинной церкви вы первые из мирских. Так надо… Я благословлю вас и выведу на свет, но "вы должны утешиться тем, что икона обновилась и грядет победа над злыми врагами…

Первым она подвела к иконе суетно озирающегося Николая, благословила его, Селянинов поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

- Ты северный боярин… Род твой был всегда свободен при всех царях, только в веке нынешнем будет закабален за грехи и непочтение Бога… Но избавится от напасти вместе со всей Россией и возродится радость, опять запоют русские песни в деревнях, и прибудет много детей, и все кончится миром… Тебя и твой род гнетет, что живете не по своей воле. А воля в вас и в тебе… надо скинуть оковы и обрести благодать Божью. Ты должен сделать духовный подвиг в жизни, не боясь ничего… Ты боярин!

- Я знаю, что делать, — уверенно ответил Селянинов, — как только кончится война, я возьму топор и построю храм в своем селе, срублю церковь и распишу ее сам…

— Радей за землю русскую! — улыбнулась Арина.

Вторым она подвела к иконе Илью Ивановича, благословила его, Окаемов поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

- В тяжкую пору неслыханных потрясений и бед для России на тебя ниспослана миссия богатыря-мыслителя, духовного Муромца… Ты избрал тернистый и тяжкий путь, но найдешь, что ищешь, и явится великий соблазн, преодолеть коий ты не в силах будешь… Соблазн управлять миром… Но ты русский человек и найдешь выход, укрепишь могущество Державы… У тебя великая сила будет, но народ о тебе не будет знать, хоть именно ты не дашь ему погибнуть… Ты совершишь подвиг, достойный великих предков, и вернешь дух народу… Претерпев и преодолев ниспосланные России испытания… тягчайшие испытания, вместе с нею оправдаешь свое великое предназначение… Ты умрешь в глубокой старости, и только потом узнают, кто ты, и прославят тебя… Иди… путь твой усыпан шипами… Но ты силен и знаешь, что ищешь…

Третьим она подвела к иконе Егора, благословила его. Быков поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

— За свою жизнь тебе приходилось чаще сталкиваться со злом, чем с добром: ты верил — тебя предавали; ты жертвовал — твои жертвы были не нужны; ты искал тепла — находил холод, и ты закрыл свое сердце…

Слушай меня, и ты услышишь… Смутные мысли уйдут из твоей головы; тяжесть покинет твое сердце; темные силы отступят от тебя, ибо ты непобедим для них… Свет войдет в твою душу. Каждый час, каждый день ты будешь чувствовать, как прибывают силы, потому что цели твои державны, потому что душа твоя добра. Отныне жизнь твоя будет окрашена новым, великим Смыслом… Тебя ждут, в тебя верят, и ты победишь… Ступай… Нет, постой… Ты должен знать себя и верить в себя. Кто ты?.. Ты и ребенок, и зрелый муж, беззащитный и решительный, стихийный и мягкий. В тебе всего много, как годовых колец в вековом дереве… Но в центре твоего духовного мироздания теплится космический лучик высшей чистоты, он излучает тепло, подает сигналы, их дано воспринять тебе и воспользоваться этим чудом, этим светом небесным, позволяющим тебе знать то, что недоступно простым людям… Иди… Будь верен дару своему…

Арина замолчала, обошла вокруг иконы и подняла на них взор. Вскинула благословляюще обе руки и снова заговорила:

- А теперь мое слово к вам, к детям вашим. В конце века сего Россия вновь окажется на краю гибели. В прошлой гражданской войне, в голодах, в этой войне, в пыточных мучениях и лагерях у нее погублены лучшие люди… Их души начнут возвращаться в Россию в конце века, вновь явятся во плоти для защиты ее в час смертного испытания… Станут рождаться особые, моленные дети, верящие в Бога с колыбели, умные и сильные воины, мудрые девы… Но силы Зла это тоже знают и постараются устроить великий голод и хаос в России, чтобы матери перестали рожать небесное воинство; власть захватят инородные бесы… Их жрецы приложат все силы и поступятся всем мировым золотом, только бы помешать воскресению Руси. Чтобы эти дети не спасли ее… Вы должны помешать бесам надругаться над нею, вы должны спасти Россию. Благословляю вас…

* * *

Со свечами в руках они шли бесконечным подземным ходом за Ариной. От него отходила масса разветвлений и бесчисленное количество келий. Во многих из них стояли на коленях седобородые старцы и молились при свечах, не обращая внимания на проходящих мимо. В сухих больших залах и отвилках лежало грудами старинное оружие: пушки и луки, арбалеты и пищали, копья и сабли хранились целыми возами… На их лезвиях были заметны зазубрины от боев на поле Куликовом и Бородино, во многих баталиях принимали участие небесные воины Руси, охраняя ее, очерчивая круг обережный мужеством и духовной крепостью.

Они вышли на свет за Днепром. Густой сосновый бор принял и укрыл их. Всхрустывали сухие веточки под ногами, шуршала палая хвоя, корабельные сосны возносились к голубеющему небу. Кроны гудели в порывах утреннего ветерка. Густо пахло смолой, хвоей и грибным духом, тяжелая роса осыпалась с кустов, холодила руки и лица. Гомонило множество птиц, лучи солнца золотили сосны у вершин. Откуда-то доносились взрывы и пулеметные очереди, ревели танки. Шел бой. Туда вело множество следов, взлохмативших палую хвою, путь воинов из храма Спаса…

Арина неожиданно остановилась и повернулась, и они снова удивились ее красоте и неземному образу, чему-то неуловимо-таинственному, испускающему свой животворный свет, благость и покой. И вновь, чем больше они смотрели на нее, тем труднее было оторвать взгляд от ее лика и сказать слово…

Они так и пошли, оглядываясь, видя ее со вскинутыми к плечам руками, благословляющую их крестный путь…

* * *

Сокол летел над разрушенным Смоленском, видел жаркий бой под Вязьмой, где схлестнулись в смерти тысячи и тысячи человецев… Он все зрил с непомерной высоты. В небе хищно кружились самолеты, ахали на земле взрывы бомб, разметывая все живое. Он видел страшный бой под Ельней, горящую пшеницу, воронки, кишащие трупными червями… Стонала земля от нашествия, от боли людской, пылали деревни, расстреливался бессловесный скот, люди обезумели в коловерти смерти…

Сокол зрил с высоты, как к измотанным русским частям идет густыми колоннами пополнение со всех лесов и концов света. Пополнение в новеньком обмундировании и с новыми винтовками смешивалось с поредевшими частями и с ходу шло в бой, предпочитая штыковую атаку. Сокол зрил неистовый напор этих частей, он слышал крики этих людей в рукопашной и дивился старому выговору слов… Они не сквернословили, как красноармейцы, стремительно бежали со штыками наперевес, и древний, памятный далеким предкам сокола крик: «У-РА…РА..РА!!!» — парализовал волю врага. Немцы стали бояться, как священного огня, атак этих русских, — пронзала пугающая мысль: «Смертны ли они?!»

Сокол зрил, как мимо него возносились светлым пухом души убиенных в небо, а оттуда косым непрерывным дождем шел звездопад и, коснувшись земли, оборачивался воинскими полками: побатальонно, поротно, повзводно… примыкали штыки и единым махом прямо с марша бросались в штыковую атаку… Еще выше взлетел сокол и зрил оттуда, как со всех концов России ползли эшелоны с техникой и живой силой… как за Москвой эта сила копилась и клубилась, готовая, подобно туче, грозно оборонить ее, покарать врага молниями, смыть с земли русской всеочищающей грозой.

Сокол зрил со своей высоты и Княжий остров, и разрушенный монастырь, зрил под ним храм Спаса и новые тысячи воинов, получающих в нем благословение, до его слуха дотекал стройный монашеский хор из-под земли, сокол зрил много таких мест по всей Руси, овитой океанами и бессмертной в своих пространствах. Он зрил с высоты разбегающихся бесов, досель угнетавших ее, зрил лики новых военных вождей русичей…

Сокол зрил зловонные эшелоны с возвращающимися из лагерей заключенными, пожелавшими воевать с немцами, видел эти штрафные батальоны изможденных людей, бросающихся в атаку с такой же неистовой страстью и отвагой, как и небесные воины… Они все прощали, все вынесли и шли на смерть ради земли самой, а не из страха перед бесами, принесшими им столько зла и горя.

…Были войны, были смутные времена, грозившие расчленить и погубить навсегда эти пространства и этих людей, весь их непокорный род… Но видел сокол такую святую любовь этих маленьких людей к своей огромной Родине, созданной их великими предками, что не сомневался в их победе, как это было много-много раз. Они сливались воедино ратью, и все враги, все беды отступали, только укрепляя ее и расширяя границы…

Сокол зрил Серафима, шатко идущего через болото со своей клюкой и ветхой сумой на боку, в коей животворно и сладко пахла краюха ржаного хлеба. Та самая малость, чем сыт будет вовеки русский неприхотливый человек, отдающий себя до самоистязания работе, молитве, бою смертному, укреплению духа своего…

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ХРАМ

### ГЛАВА I

Утро следующего дня застало их посреди неубранного пшеничного поля. Вдоль него пролегал шлях, и внезапно появившиеся немецкие машины вынудили упасть в пшеницу, чтобы не быть замеченными. Колонна шла долго — и совсем рассвело. Можно было уползти назад в лес, но в нем тоже послышались близкие голоса немцев и удары топоров.

— Переднюем тут, будем спать по очереди, — распорядился Егор.

Высокая переспелая пшеница колыхалась над ними от ветра, шептала, роняя зерна. Николай жалостливо и любовно срывал колоски, тер их в руках и выдувал ость. Губами нежно собирал с ладони тугие зерна, медленно и сладостно жевал, зажмурив от наслаждения глаза. Сокрушенно выдохнул:

- Гос-спо-оди-и! Сколь хлеба зазря пропадает… Грех-то какой, а небось люди где-нибудь от голода мрут… Хоть оставайся тут и коси, молоти… Не могу глядеть на такое горе, сколь хлеба… И мы тут примяли круговину, теперь не поднять, надо хоть колоски оборвать, кутью сварим, — он зашелестел мятыми стеблями, обламывая колоски и складывая их в сумку от противогаза.

Как накосишься вдоволь, разбудишь меня, — шутливо проговорил Окаемов, — а мы пока поспим… Все одно немцам не достанется пшеница, ночью подожжем поле.

Да ты что! А вдруг наши наступят, иль партизаны.

— Не-е… я хлеб жечь не стану и вам не дозволю, пусть лучше враги съедят и подавятся, но палить хлеб грех великий, неотмывный, — зашипел возмущенно Николай, — да он и осыпается уж… трудов стоит много его собрать без потерь, мышам и птицам пропитание. Эх! Будь она проклята эта война… Некому хлебушек убрать. Беда.

Егор проснулся в полдень. Николай спал, положив под голову набитую колосьями противогазную сумку и обрушив полный котелок отборной пшеницы. Окаемов лежал на животе и внимательно следил за двумя спарившимися кузнечиками, медленно ползущими по стеблю пшеницы вверх. Глаза Ильи часто и влажно взмаргивали, он так увлекся созерцанием, что вздрогнул от шевеления Егора и недоуменно, откуда-то издалека вернулся на это поле, вернулся с неохотой и расстроенно.

— Видишь, — прошептал он и кивнул головой на кузнечиков, — так интересно-о… кавалер ее долго уговаривал, стрекотал, крылышки топорщил, усами шевелил… Ну прямо гусар. И вот чудо! Любовь — это бессмертие. Вечность. Все как у людей… Если человека любят, он и живет много, и болезни его обходят стороной, и дел сотворит несть числа за свою долгую и счастливую жизнь… Жизнь в нелюбви — это смерть! Нет ничего страшнее одиночества и ощущения, что ты никому не нужен… Но самое безутешное — потеря любимого человека. В крепких русских семьях зачастую один из супругов сразу же уходит вслед за любимым в горний мир и почитает за великое счастье оказаться опять с ним вместе.

Егор лежал навзничь и смотрел на белую чистоту облаков, молча слушал Окаемова и видел образ Арины. Она всколыхнула неясную и светлую печаль в его душе, горючую тоску о прожитой жизни, она верно сказала в напутствии, угадала все в нем: что чаще приходилось сталкиваться со злом, чем с добром, многим верил, а его предавали, искал тепла, а находил холод… Особенно больно ударила его изменой жена с тем ученым-лиходеем, убитым тунгусской стрелой от ловушки на крупного зверя. Все пошло прахом… Но более всего тоска и печаль охолонула о погибшей в бурунах перекатов Тимптона хрупкой и дорогой сердцу первой любви… Марико… Она всплыла в памяти омороком, и Егор в этот миг вдруг понял, что все эти прошлые годы тосковал о ней, помнил ее, видел во снах. Окаемов все говорил и говорил, потом затих и уснул, а Быков все смотрел снизу на тихий бег табунящихся к востоку облаков, печально провожая их за леса и долы, в невесть какие пространства безмерной России.

Николай засмеялся во сне, и Егор посмотрел на него. По лицу спящего блуждала такая радостная улыбка, так сбежались морщинки у висков и раскрылись губы, что верным делом снилась ему Настюха и соловьиная Вологда или село родное Барское в майские дни.

Селянинов и впрямь спешил с гармонью на плече и веселой Настей, одетой празднично, светящейся, бойкой песенницей на луг, где кружились в игрищах парни и девки, слышен был звон балалаек и рев гармоней, и наяривали вовсю соловьи в кустах над рекой…

Сон Окаемова был высок и далек… Затянутый в тесный мундир на выпускном балу… Офицер… Слегка надменный, целеустремленный, подчас циничный от чрезмерных знаний и успехов… Любим в кругу друзей и женщин, хоть рдел от взглядов их и тонок был в искусствах… Бал, музыка, шампанское, круженье пар изысканно учтивых. И вот она, та памятная встреча. Стоит скромна, потупив взор, нарядна, испуганно взглянет и вновь за веер свой… Какой-то пес блудливый вился рядом из старших офицеров, вот нахал… Она ему ответила отказом… Каков наглец, он снова шепчет ей… И полыхнули щеки, шея, руки. Замкнутые уста и… веером хлестнула наглеца. О, гнев каков, о ярость глаз девичьих и жалкий поиск их в толпе того, кто защитит… Божественна, стройна… Наталья ищет… Его нашла, глазами говорит… «Спасите же меня!»

О-о, Боже… Как далеко… как стар я стал и не вернуть ничто. О, Боже… Как помнится и танец первый, робкий, и взгляд лучистый, ясный и простой… Кичливые друзья, им с ними было скучно… На этом же балу мешали люди им… Глупы, толсты, от их дыханья душно… Хотелось высоты, любви и чистоты… Прощальный шумный бал и дивная услада, от глаз ее, от мелкой дрожи рук, заветные слова… печали расставаний, но встречи были слаще от разлук… Наталья Фомина… Ее уж нет на свете… Ее последний след в расстрельных списках был… Наташа Фомина, нет имени дороже… Какое счастие, что я ее любил…

Тяжелый сон… По крови брел Илья, коленями расталкивая трупы, дворян и офицеров, упитого свободою дурного солдатья, а голос звал опять к оружью… Боже… Наталья Фомина печальна… по-девичьи, невинна и строга лежала среди них… Наташа Фомина. Бал выпускной столичный; шампанское и музыка, любви трагичной стих…

Шелестела переспелая пшеница над головами укрывшихся в ней троих скитальцев, сыпались зерна на землю… Разожравшееся от непригляда русского поля мышиное стадо тащило золотые семена в тухлые норы, набивая впрок свои безмерные кладовые; нагло шуршали и бегали вокруг людей в алчной радости, плодились и спаривались вновь; обогатели, разленились, растолстели на дармовых харчах русского поля… Не желая понимать, что ежели его не засеют, то подохнут от голода и хищного зверья… Мыши…

Егор лежа чистил оружие, набивал обоймы и проверял каждый патрон, чтобы не было осечки в смертельной схватке с нашествием врагов, чтобы не перекосило его и пуля точно нашла цель… Свой пистолет он отдал Окаемову, а себе оставил тот самый, вынутый из осклизлых пальчиков молоденькой сестры милосердия, им она пыталась остановить танки и последнюю пулю послала себе в висок… Пистолет в руках Георгия Быкова работал безотказно. Он словно сам видел цель и бил точно, уверенно и намертво. Все русское оружие — это оружие возмездия, оно особенно красиво и одухотворено… Егор смазал ТТ, зарядил, дослал патрон в патронник и спокойно вздохнул, положив его на землю, усыпанную зернами пшеницы…

У самого лица Окаемова рос одинокий василек, он колыхался от неспокойного дыхания спящего, качался и приманивал затуманенный думами взгляд Егора Быкова, стерегущего поле и сон другов своих…

Легкая поступь послышалась Егору и шелестение нивы. Он вскинул голову и оторопел. Стремительно, прижав руки к груди, металась по полю, невдалеке, дивной красоты и легкости туманной, в платье подвенечном, стройная девушка. Вот она все ближе и ближе… сыплется, гулким градом стучит о землю пшеница, потревоженная ею, вспискивают и разбегаются мыши, запахом духов дивных нанесло, глаза огромны, лицо благородно, кудряшки волос на щеках. Милая, восторженно-ищущая, стремительная, тонкая в талии, неутоленные уста горячечно раскрыты… Кружевное платье летит, шуршит пшеница: ветер ли, видение ли, явь ли. Замерла над спящим Ильей и пала на него в рыданьях; неутешна скорбь — слезы, слезы… Точеная ладонь прикоснулась к щеке Окаемова, гладит, ласкает щетину, губы трогает спящего, веки, волос теребит, словно и не видит Егора, никого и ничто не замечает… А в глазах радость, легкость движений…

Илья застонал во сне, перевернулся с бока на спину и открыл глаза. Смотрят они друг на друга и наглядеться не могут. Егору стыдно стало, хоть уходи… А Илья как-то невесел, словно и не рад, или не видит ее… Не видит, только вздохнул и промолвил вслух…

— Печаль моя светла… Но жизни срок отмерен!?

Егор встряхнул головой, закрыл и открыл глаза… нет же, вот она, стоит над Ильей, ладошки к щекам алым прижаты, смеется… ветер ли шелестит, перепел ли стучит неподалеку в поле, коростель ли, птица ли неведомая… Туманна, легка на ногу, юна и восторженна. Не видит Илья, тоскливо вздыхает и скрипит зубами.

— Илья Иванович, что с тобой? — спрашивает Егор.

- Да так… Сон страшный снился… Жуткий… Словно иду Петроградом… Сначала думал Нева разлилась, потом глядь… а это кровь… бреду по колено… Ищу ее и найти не могу. Боже… А она в подвенечном платье, мертва… Взял ее на руки и несу… выстрелы кругом, осатанелые лица… из парадных, из подворотен домов — кровавые ручьи льются. Как я любил ее… Всю ее семью казнили накануне нашего венчания… Наташа.

Егор видит ее и ничего не может сказать Илье. Нельзя спугнуть радость ее, счастье ее. Он понял, что так уж хотел увидеть ее Окаемов, так затосковал во сне, что призвал душу ее, в плоть облек… Эфирную плоть, недоступную самому для глаза. А она опустилась на колени легонько прикоснулась губами к его устам и тихо ушла, осыпая зерна, в свое страшное никуда… Илья улыбнулся, тронул ладонью сухие губы и промолвил:

— Ты тоже поспи, никто нас тут не найдет и не тронет, поле нас охранит. Спи…

- Нет, я покараулю, что-то не спится. — Прилег и стал дремать.

Убаюкивая его и пробудив Николая, продолжал звучать голос Окаемова, странно печальный, полный гордости к женщине русской, к любви ее безмерной:

— Мне довелось прочесть подлинник летописца Бату-хана о походе на Русь… На арабском языке описан удивительный случай тех лет, поразивший даже бездушных кочевников. В ряду прославлений монгольского полководца, сладостной восточной похвальбы ему, бесстрастно описан один эпизод… Тщетно пыталось войско хана взять один русский город, возможно, Козельск… Много дней тысячи степняков бросались на приступ и находили смерть под стенами. Тогда, разъяренный и удивленный подобной стойкостью, Бату-хан послал толмача к русским с таким наказом, что в награду за воинскую доблесть и твердость духа великий хан милостиво дозволяет женщинам и детям покинуть город, что он их не тронет, а город все равно возьмет и сожжет, предав защитников смерти. В наказе было и то, что женщины могут взять с собой самое дорогое, что есть у них, и это богатство не отнимут воины владельца вселенной… И вот, отворилась ворота русской крепости, и в проход между выстроенных колонн войск монголов вышли женщины русские. Они несли на себе самое дорогое, что было у них — своих мужей… Летописец восхваляет благородство хана и верность слову. Батый пропустил в леса женщин и детей, многие из них тоже были изранены, но вынесли и спасли самое дорогое — свою любовь… Хан вошел в пустой город, во множестве собрал оставленные богатства, войско разграбило его и сожгло. По приказу хана, сровняло с землей русскую крепость духа, в надежде, что она не возродится…

* * *

В самой заповедной глуши Княжьего острова, где тесно возносятся к небу вековые деревья, переплетаясь стволами и ветвями, и даже умершие от старости еще стоят долгие годы, обнявшись, осыпав кору, звонкие и сухие, иные же падают в буреломье и обрастают зелеными мхами, папоротниками, грибами разными, живет тысячелетняя, богатырской мощи, верба над озером у небольшой полянки. Там, где расходятся шатром толстые ветви с морщинистой древней корой, зияет отверстие пещеры-дупла в стволе вербы и светятся два ясных зрака из тьмы сухого дома Матери-Свы, что есть Мудрость древних русичей, живущая тут поколениями от сотворения мира. Охранна для Рода и почитаема сама верба — Истинная Вербушка, несокрушимой жизненной силы — Истинная Верушка. Воткни отрубленную вербовую палку в землю русскую или иную, и пустит она корни и побеги, и станет жить. Свято почитаются ее ветви-верьви и сладкие весенние почки-китушки, а пещера, в понимании предков, есть не что иное, как Пища Ра — Пища Разума, священное место, где извеку хранятся Знания божественные, собранные по крохам древними мудрецами- волхвами для пользы жизни и спасения племени.

Матерь-Сва, как и сокол на гнезде русского Древа-дуба, все знает, но в отличие от него несет женское начало, иную мощь — светлую и необоримую врагу, имя ей — Любовь. Просторно и тепло в тайном гнезде мудрости; год от года вылетают отсюда птенцы и расселяются по дальним весям земли русской, ухают ночами в лесах, пугая лихих людей и правя добро материнское…

Все зрит Матерь-Сва через тонкую навесь трепетных плакучих ветушек с листьями-стрелами, мудрости её и зрению особому подвластна вся Русь, овитая океанами, предела не имеющая…

И место сие священно и имя тайное Матери-Свы есть — Любомудра, в слове сем вобрано столь древнего смысла и почтения, что понять его надобно сердцем, что Любовь — есть Мудрость Разума Высшего, божественного и нетленного… Иные значения нам и не след знать, ибо Любомудра творит Добро и Жизнь…

Крылья Матери-Свы золотистым пером опушены, парит она стремительно и бесшумно в ночи под звездами и Луной… И ночь и Луна — все женское-тайное, притягательное и великое для постижения людского. Сокол — воин… Любомудра — берегиня… Вместе они хранят Русь, земли ее облетая и озаряя своим началом.

В тайной глубине чистого и прозрачного озера, как в волшебном зеркале, все видно оку Матери-Свы: прошлое и будущее, явное и запретное — все разгадывается мудростью ее и Знаниями древними. Живая вода озера не заменяется и не терпит инородности, даже болотные гады жить в ней не могут — исходят прочь.

Дремлет днем Матерь-Сва, а взор ее открытый видит все и все понимает, что в мире творится: все беды и радости, все светлое и темное на Руси в извечной борьбе, все леса и долы, горы и степи, монастыри и церкви, хаты и нивы, клубки городов и кельи пустынников…

А только придет вечер, сырые туманы поднимутся и зажгутся первые звезды, — взмахнет она крылами и воспарит над дебрью Княжьего острова и полетит в дозор и в помощь на те пространства и леса, где Зло осиливает и нужна Любомудрость ее… Матерь-Сва не знает устали и страха — только Любовь правит ее победный путь, Гармония Знаний древних.

Иной раз она залетает так далеко, что утро застает ее в заботах на Урале или за Байкалом, тогда она ищет светлый холм и лес, днюет там, слухом своим чутким постигая жизнь в русской земле… в избах, таится на колокольнях пустых разрушенных церквей и слушает воркование голубиное Духа Святого, живущего там.

Женским миром и заботами полна она, утешительница мудрая, прозорливица светлоокая. Тайна глубокая жизни сотворения на земле… Летит она мирно, огни в избах видит, слышит все и познает трепетно сердцем своим ласковым. Звенят колокольчики на полях, бродят в сутеми ночей пары лад, слова шепчут извечные друг другу, уста целуют жаркие… И если это любовь сильная, видит Любомудра вокруг людей сияние огненное, свет обережный от козней и зла, от наговоров и болезней Свет Любви истинной, великий и могучий дар Божий во продление рода человека, через кровь и муки рождения во имя крика первого и счастья материнского. Было бы все добро и мир, ан нет… Войны страшные на Русь катятся, копытами дьявольскими стучат, железом смертным громыхают, остервенение смерти накатывает, и горе, горе страшное рыскает от деревни к деревне, от избы в избу плачем женским, неутешным, стоном сиротским детушек малых, старческими всхлипами по сынам убитым… Муки адовы… Горе-горькое…

Летит Матерь-Сва и зрит… Война разыгралася, полымем взялась проклятая по русской земле. И вот, в тех домах, где любят и ждут воина — чудо вершится! Над домом сияние Любви горит от заката до рассвета, тонкие серебряные нити из крыш исходят и утекают за тыщи верст в окоп к Ладе… И он окружен огнем сим обережным: пуля его не берет, мужеством полон, любовью сыт и согрет, заговорен от смерти, молитвами защищен, тоскою томим о доме и ненавистью к врагам, посягнувшим на очаг, отнявшим радость видеть любимую и деток своих, землю пахать не дозволяющий и семя класть, мир порушивший — враг!

И струятся те нити в небесах пред взором Любомудры из Сибири дальней и от Волги, от Дона и Северной Двины, от Урала каменного, от степных хуторов и станиц… Пучками свиваются от городов русских и реками великими-небесными Млечными текут и текут к бдящим врага воинам, к спящим в сырых окопах и блиндажах. И радостен сон избранных, коих любит женщина, бессмертен муж сей в огне любом, дерзость свою и отвагу в бою не таит, на судьбу и везение спасение свое относит…

Но ежели злой человек подкатится к дому его, если чарами ублазнит, совратит на грех телесный жену его, любовь его гибнет сразу же без серебряной связи и защиты. Тоскою сердце враз возьмется, день и час смертный чует, а ничего поделать не в силах… Сам виновен… не разглядел изменщицы, не любовь, знать, была, а обыденность, раз пляска чертячья смогла увлечь любушку и совратить.

ВИДИТ Матерь-Сва и обрывы этих нитей и горестный путь мужей этих знает, и слову этому тайну ведает, проклятому в веках — Обрыв… Вся жизнь соткана из нитей, вервей древних. Вервь-вера… нити дождя целебного, оплодотворяющего землю, нити Солнца, лучей его теплых, нити волос женских-волшебных, нити трав, нити голосов певчих в храмах и птиц лесных… Помнит Матерь-Сва племя могучее древнее — Обры! Гордыня обуяла их в войнах и победах, разум светлый потеряли, жестокостью и кровью пресытились до того; что глумиться стали над дулебами и русичами, не почитали ни старца, ни дитя и не щадили никого… Когда же они дошли до последней грани в звериной похоти и стали землю вспахивать, запрягая не волов, а женщин и дев, до смерти умучивая их на святом деле и поле святом хлеб взращивая, боги предали обров всех до единого смерти лютой, семя извели напрочь рода сего и во память людям оставили само название их страшное — 06ры-в… Смерть. Обрыв верви жизни… Обрыв Веры сотворили обры — и поруганы вовек. Даже памяти нет о них и потомства… Обрыв нитей серебряных от очага дома — страшное наказание; зрит Матерь-Сва и их… смертный обрыв веры…

Но утешается тем, что очень редки они, мало домов на Руси без сияния в час страшного испытания. Благостно видеть это Любомудре, крепь Любви сильна и рода продолжение будет. Победа грядет, ибо женские души России создают такое небесное сияние и защиту фронтам, такую силу вливают ладам своим, что Тьма утекает от огня душевного, русского… Благовест Любви корчит звериное царство, явившееся с мечом и железом на землю святую… Иные силы поднялись на подмогу, сама природа готовит западни; тряси непролазные, морозы лютые, болезни душевные и тоску смертную врагам — безысходность, малость свою и бессилие пред пространствами и ратями воинов земли загадочной сей.

Тонким слухом своим постигает Любомудра вековой благовест колоколов на церквах бесчисленных Руси… Храмы порушены, огни в них потушены, сняты и переплавлены колокола в бюсты новых кровавых кумиров, но голоса их остались на земле, напиталось небо звуками за века, вся Земля окружена хоралом голосов их, силой плача божественного, гармонией целящей. Гудят колокола победу, исходят их стоны из дебрей лесов, из шума вод, от гор крутых текут эхом могучим… И-и… Чудо! Слышит Матерь-Сва их лаже из памятников вождям-нехристям с площадей».. Гудит бронза вся перезвоном русским, глумится над Тьмой, отлившей образины смертных инородцев из бессмертной Веры, из двойного солнца Руси — КОЛО-КОЛО… Тьфу! Тьфу! Тьфу! На их образины…

Меж тем зрит Матерь-Сва беду страшную, наказание Божье тем, неизбранным Любовью, потерявшим Веру, как Гибнут люди эти тыщами без покаяния и креста, молящиеся идолам чужим на площадях утвержденным, кровью невинной облитым, зверствами и мучениями покорившим Русскую землю, обманом лукавым рая земного. Жалко ей ослепленных, страшно…, Вроде и люди и нелюди, русские и нерусские духом… нищее счастье свое возомнившие миру всему несть на штыках… Потеря разума… Но звонят колокола, и доходит гул их до сердец обров новоявленных, и муками терзает их, и прозрением.

Летит Матерь-Сва и зрит всю Россию единым Храмом, куда собрались святые и падшие, калики духа влачат на паперти его жалкую долю, милостыню просят, изъязвлены, в лохмотьях, а на лохмотьях тех кровь братская-неотмывная, отца и сына, шишаками на головах шлемы ушастые со звездами сатанинскими, глаза калик безумны и радостны оттого, что много их — тьма их — изуверившихся в Прошлом, истуканам новым молящихся. Но в храме самом, у алтаря святого — воины-Святогоры крепкие, мудрые и сильные… Орут на них с паперти, скверной обливают, тянут в свой общий рай, крест с России норовят снять — лезут в небеса и рушатся, бьются насмерть, не в силах достать креста на куполе Неба, не в силах гула колоколов загасить. Обманутые, обворованные пришлыми чертями в кожаных тужурках, с вонью серы из пастей, с копытами и бородами козлиными — стоящие на площадях памятниками, зовущие народ к новым смертям и лиху… Бесы!

Летит Матерь-Сва по Храму бескрайнему, свечи лесов стоят, иконы святые куда ни взгляни, монастырей столь и церквей настроено за века — рук и взрывчатки у козлищ не хватает все разорить, и зрит Любомудра под Москвой самый главный монастырь — Троице-Сергиев. Текут к нему со всех сторон колонны людские за благословением и Словом перед боем ратным, столько народу сошлось, что врата не вмещают. И зрит она, как проломили отцы святые монастырскую стену и хлынул туда лоток людской, и все получили благословение на битву и губами коснулись к ракии Преподобного Сергия, силу испив и исцеление на весь свой век. Круглые сутки служба идет, молятся люди… ворог под Москвой… окрепляются духом и утекает через пролом поток сильный, уступая место новым тысячам паломников, дивно оборачивающихся тут русичами.

Летит Матерь-Сва от океана до океана, от моря до моря, озирая Любомудростью своею — Россию… Храм Живой.

Егор лежал на спине и неотрывно глядел из пшеничного поля на свободный лебединый полет облаков. Солнце клонилось к закату, стук топоров в лесу то затихал, то начинался вновь, доплывали крики и хохот немцев, безнаказанно хозяйничавших на его земле. Видимо, саперы заготовляли лес для блиндажей. Егор нисколько не боялся их — пришла удивительная умиротворенность, тело разомлело в отдыхе, он лениво жевал спелые зерна пшеницы и завороженно смотрел на изменяющиеся скирды облаков, собирающихся к востоку в грозу. Небо там было уже иссиня- темным, лучились первые далекие молнии, едва слышно погромыхивал то ли гром, то ли далекие взрывы войны. Нива одуряюще пахла соломой и хлебом, легкий ветерок приправлял этот сытый дух смолистой хвоей от леса, совсем не верилось, что где-то льется кровь и бушует смерть. Егора томила какая-то неясная тоска, светлая печаль. Образ Арины не уходил, а все усиливался, притягивал думы головокружительным обаянием. Егор так измучил себя этими воспоминаниями о ней, что вдруг ясно увидел ее лицо на призрачном облаке. Она смотрела на Егора сверху и что-то ласково, тихо говорила, и он постигал смысл ее слов и даже сел от неожиданности, неловко запрокидывая голову и не отрывая взор от нее, жадно впитывая ее слова:

— Земное воплощение мое встретишь…

И растаяла, уплыла в облаке к грозовой туче, смятение оставив в его душе. Егор сильно потер лицо пахучими от зерна ладонями и тряхнул головой, так и не поняв, приснилось ему это все иль наяву виделось. Тяжело вздохнул, оглядел безмятежно спящих спутников и снова растянулся на примятой пшенице, отрешенно выискивая глазами в небе чудо явившееся.

Вдруг из лесу резанул женский крик и грубый гвалт немцев. Егор осторожно выглянул поверх пшеницы, прикрывая голову пучком сорванных стеблей, и увидел, как на поле невдалеке выскочила женщина в зеленой гимнастерке и юбке; она стремительно неслась, путаясь в пшенице и едва не падая, а следом вывалила гурьба немцев, весело ржущих и настигающих ее. Егор растолкал Окаемова с Николаем, быстрым шепотом приказал готовить оружие, передернул затвор автомата. Женщина бежала немного стороной, можно было затаиться и пропустить погоню, но Егор кивком головы решительно велел принять бой…

Когда топот и задышливые крики поравнялись с ними, он вскочил на ноги и ударил длинной очередью по бегущим врагам. Расстояние было всего шагов двадцать, опять мгновенным сосредоточением Быков ввел себя в удивительное спокойствие и хладнокровие, он не слепо палил, а уверенно переводил ствол с одного врага на другого, выкашивал их намертво и точно. Все шестеро рухнули без звука в пшеницу, Егор спокойно подошел к убитым и выдохнул:

— Готовы! За мной! Через шлях в тот лес, — а сам кинулся за шатко убегающей женщиной, ополоумевшей от страха.

Он настиг ее почти у дороги, остановил, рванув за плечо, и они запутались в стеблях и вместе упали в пшеницу.

Она испуганно вскрикнула и обернула к нему залитое слезами лицо.

- Не бойся, свои! — мирно проговорил Егор, — вставай, бежим через поле в лес. Скорей! — Он вскочил, еще возбужденный горячкой схлестки и бега, и вдруг замер, уронив руку с автоматом вдоль тела…

Сквозь растрепанные волосы цвета пшеницы, испуганно глядели на него огромные васильковые глаза беглянки, одетой в линялую армейскую форму с двумя алыми кубарями на петлицах. Лик ее был разительно знаком, притягателен той русской красой, что часто равняют с иконной… Его как столбняк хватил, он слышал крики Окаемова и Николая, гвалт саперов в лесу, но дыхание прекратилось и время остановилось для него. Только когда первые пули взвизгнули над головой и услышал частые выстрелы врагов, вмиг пришел в себя и снова повторил:

~ Ты откуда такая взялась… Вставай же! Перебежками за дорогу в тот вон лес, живо! Как зовут-то хоть тебя? Убьют ненароком и знать не буду..

— Ирина… — удивленно ответила она, — а вы кто?

- Дед пихто! Бежим! — Он схватил ее за вялую руку и повлек следом.

Пули сшибали колосья, косили стебли, злобно визжали над их головами. Они бежали рывками, ползли, опять вскакивали и неслись дальше, и Егор вдруг уверился, что их не настигнут и пуля не достанет, ибо это было бы очень большой несправедливостью быть убитым самому или погибнуть ей на русском поле…

В звуках выстрелов он стал угадывать частый стук своей снайперской винтовки и увидел смело стоящего в чистом пале Николу Селянинова, размеренно бьющего выскочивших из леса немцев. Их было много, но скороговорка винтовки делала с каждым выстрелом на одного меньше… И они залегли в пшенице, боясь высунуться, стреляя вслепую.

Егор бежал сзади девушки, укрывая ее своей спиной, изредка оборачиваясь и посылая короткие очереди из автомата назад. Селянинов догнал их и радостно заорал:

— Опять им всыпали! Ты чё, девка, бегашь почем зря, спать людям не даешь? Чё делашь одна в лесах, грибы собираешь? Аль за цветками приспичило?

— Отстань от нее, — пресек Егор, — бери под одну руку, я под другую, видишь, из сил выбилась… Детскую игру помнишь, Ирина? Гуси-лебеди…

Он подхватил ее под руку, Николка под другую, и понеслись, она только успевала переставлять ногами и вдруг глухо рассмеялась, пропела:

— Гуси-гуси… Га-га-га… Есть хотите? Да-да-да… Полетели, полетели… Они заскочили в густой подлесок и оглянулись из кустов на поле. Преследования не было, немцы грузили убитых на повозку. И все же Егор велел прибавить шаг, сам был впереди группы, с настороженностью всматриваясь и вслушиваясь в шумящий лес. Разыгрался ветер, он безжалостно теребил кроны деревьев, обрывал первые угасшие листья; трещали сухие ветви, быстро темнело, и скоро ударила гроза. Ливень накатил сразу водяным валом и промочил лес насквозь. Над самой головой полыхали ослепляющие молнии и редкой силы гром сотрясал землю. Оглушенные и мокрые беглецы шли напролом, перелезая какие-то заросшие густым кустарником овраги, пока не выбрались на закрай неубранного льняного поля. В сутеми дождя проглядывалось большое строение из дерева — то ли покосившийся дом, то ли овин для хранения льна. Дождь лупил не переставая, уже все небо почерпнулось тучами без просвета и надежды, что скоро разведрит.

К строению Егор пошел сам, оставив всех в кустах для прикрытия. Он перебежками подобрался к рубленному из бревен длинному сараю, покрытому дранкой, и осторожно заглянул внутрь его через щель от разошедшихся пазов. Овин был пуст, журчащая вода струями опадала с крыши. Быков резко заскочил в растворенные ворота и прянул в тень, поводя стволом автомата по углам. Когда пригляделся и убедился, что никого нет, осторожно обошел помещение, вглядываясь под ноги. Мин могли натыкать и наши, и немцы. Его внимательному и тренированному взору разведчика открылись многие тайны этой брошенной постройки. Обрывки бинтов и лежанки из льняной соломы в сухом месте говорили о том, что здесь уже бедовали окруженцы, а дырки от пуль в воротах и белые отщепы в стенах наводили на мысль о скоротечном бое или расправе. Он нашел и немецкие гильзы и русские. Конечно, хотелось переждать дождь, выжать набрякшую водой одежду и обсушиться. Он позвал внутрь овина своих спутников и приказал обогреться.

Ирина вся продрогла, взвякивая зубами, гимнастерка на ней парила, забирая тепло и охлаждая тело. Она видела, как нежданные спасители разом смахнули с себя одежду до пояса и дружно стали выкручивать воду. Самый крупный из них и мускулистый, который спас ее и потом тащил через поле, вынул из вещмешка сухую нижнюю мужскую рубаху и толстый шерстяной свитер, приказал ей надеть. Ирина растерянно огляделась, ища укромное место, и услышала голос второго спасителя, постарше:

— Барышня, не стесняйтесь, мы дружно отвернемся.

Ирина все же ушла в дальний сумеречный угол, быстро скинула через голову гимнастерку, секунду помедлила и потом решительно смахнула набутевший водой лифчик, с головой нырнула в просторную сухую рубашку, пахнущую мылом и невыстиранной кислинкой мужского пота. Свитер тяжело укрыл ее до самых колен. Озноб прошел, окутало живительное тепло. Ирина, мельком оглянувшись, стянула липнувшую к бедрам юбку и выжала ее, сбросила с ног хлюпающие сапоги. Причесала растрепанные волосы, спрятала в санитарную сумку мокрое белье и подошла в полутьме к мужчинам, пытаясь натянуть свитер ниже колен.

Давайте знакомиться, меня зовут Ирина, — кивнула на головой, оглядывая стоящих спасителей.

Высокий, интеллигентный представил всех и с легкой усмешкой поинтересовался:

— И как вы попали в сии леса?

— Выхожу из окружения, нас было пятеро… На дневке взяли немцы четверых, а я как раз ходила к речке за водой… Что я могла сделать, у меня даже оружия нет… Вот и пробираюсь к своим, набрела в лесу на фашистов, спасибо, что вы…

— А лейтенантское звание для столь молоденькой дамы? — не унимался Окаемов.

— Я сестрой милосердия прошла финскую войну, дважды ранена, вот мои документы, можете убедиться, — протянула она замотанный в клеенку пакет.

Окаемов взял, полистал документы и прочел вслух:

— Чернышова Ирина Александровна… лейтенант медицинской службы, все правильно, извините за дотошность, время особенное.

— Я привыкла… тяжелый вы народ, мужики. Особенно раненые, неподъемные становитесь… А тащить надо. Аж костушки хрустят.

Темнело, дождь нахлынул с новой силой, Егор выглянул из сарая и сокрушенно махнул рукой.

— Обложной зарядил. Немцы в такую непогодь вряд ли сунутся… вояки они культурные, по режиму дня живут, да и дороги здесь нет. Николай, в дозор… Была не была, а мы сейчас костер запалим. Надо обсохнуть. — Он стал выламывать жерди под потолком с обрывками шпагата, видимо, на них что-то вешали для просушки. Сухой подстилкой из льна разжег костер. Жерди горели почти без дыма, жаром обдавая подступивших людей. Одежда исходила паром, Егор набрал дождевой воды в котелки и сунул их в огонь, в овине стало как-то по-домашнему уютно и радостно. Ночь обступила льняное поле и ветхое заброшенное строение. Дождь не унимался, молотил небесными цепами по крыше, навевал дрему. Окаемов сменил Николая у растворенных ворот, но вскоре подошел, ворча.

- Все одно ничего не видно… Слава Перуну огнекуду! — кивнул он головой на костер, — подарившему в образе златокрылого сокола-молнии огонь людям…

— Огонь дал людям Прометей, — мягко поправила его Ирина.

— Да, так в книжках написано… в книжках много чего написано… но вся античность — только миг в истории цивилизации, только миг… А за греками и Римом, за Египтом и древним Иерусалимом — такая бездна исторических событий, мифологий, богов и пророков, что уму непостижимо… Платон застал одного египетского жреца, у коего в книгах велись записи истории тридцати двух тысячелетней давности. Каково? Только о халдеях с Урмийского озера, первыми принесших дары Христу, этих наших арийских волхвах — можно писать целые романы, ибо они сохранились досель и там же. Можно писать о волхвах-русичах, у коих Христос был семь лет в обучении в Скифии. Разве кто знает, что жены у Соломона и Давида были белокурые и синеглазые славянки. Возможно с халдеями скоро встретимся… Возможно, — раздумчиво промолвил Илья Иванович и пристально взглянул на Ирину. — А с рацией вы умеете работать, стреляете метко?

— Стреляю хорошо, разрядница, а вот рация мне ни к чему. Своих забот хватает, все больше по медицине… даже несложные полостные операции могу делать.

— Это хорошо… А здоровье как?

— Не жалуюсь, с парашютом прыгала… Ой, страшно как… Да зачем вам все это? Как невесту выбираете, — засмеялась она, — вот к своим уйду и сразу на передовую!

Егор украдкой посматривал на раскрасневшееся от жара лицо сестры милосердия и сам удивлялся. До чего она была родная и знакомая, словно знал ее очень давно… Знал эту улыбку и ямочки на щеках… прямой нос, мягкий овал лица и глаза… Они были какие-то особые, живые и глубокие, по-детски чистые и мудрые. Взблески костра отражались искрами в них. Она твердо стояла босыми ногами на согревшейся земле, свитер висел на ней как древняя кольчуга, из-под нижнего края, которой, обжигая взгляд, белели колени и начала плотных мучных бедер. И вообще, Ирина внесла в их триединство мужское некое смятение и разброд. Окаемов заметно бодрился и начал гусарить, Николка Селянинов смущался и отводил глаза, а Егор не знал сам, что делать и как себя вести с нею, о чем говорить…

Ирина тоже разглядывала их в свете костра. Сразу же определила кадрового офицера в Окаемове, сколь она их перетаскала на своих плечах, поначалу культурных и высокомерных, а потом нахальных, требующих дополнительный паек… Не раз приходилось отдавать свой… Обидно, что не признал за свою, документы попросил. Второго она тоже распознала сразу: из какой-нибудь северной деревни, да и говор выдавал Николу… А вот третий заинтересовал ее больше всех. На вид лет тридцати пяти… В свете костра пушилась русая борода и усы: они были чуть темнее волос на голове… Лицом суров, взгляд прямой, долгий, в густых бровях глаз умный, добрый. В стремительных движениях не было суеты, а была легкость и точность…

Всем своим женским Ирина почуяла исходящую от этого человека такую заветно-желанную, надежную силу, мужскую прочность, которая сладко полонит разом и на жизнь. Но что больше всего ее поразило — большой серебряный крест на его груди с рисунками каких-то богов. Ирина была комсомолка и восприняла крест как нечто несуразное для красноармейца и вообще советского человека…

Окаемов перехватил ее взгляд и утвердительно закивал головой:

— Да, да, Ирина Александровна… Егор Быков препротивнейший опиум для народа… верным делом кулацкий или поповский сынок, он тайно от политрука молится и носит сию тяжесть, вопреки заветам вождя. Это непозволительно, товарищ Егор! Как только выйдем к своим — на покаяние к комиссару…

— Оставь, Илья Иванович, — взмолился Быков, видя смеющихся чертиков в глазах Окаемова, — ведь она верит, ты только погляди на нее, как губы сжала и построжела.

— Ничего я не построжела, — возмутилась сестра милосердия, — просто никогда не видела такого большого креста на гайтане. Можно на него взглянуть поближе?

Егор снял через голову подарок Серафима и протянул. Ирина долго рассматривала в свете костра трех богов, потом перевернула крест и промолвила:

— А туг разные звери вырезаны… строчками. Интересно как…

— А ну, а ну! — быстро протянул руку Окаемов и выхватил крест у Ирины. — Матерь Божья! Да ведь это предметная письменность-идеограмма на обороте креста. Тут целое послание к нам, только надо расшифровать! Ты почему мне о ней не сказал, Егор?

— Да я и сам не знал! Серафим навесил, и все.

Окаемов согнулся к огню, потом упал на колени, подвигая серебряный крест к пламени, он закрыл ему всю ладонь, силясь разглядеть мелкую чекань и резьбу с чернением по всей тыльной стороне, наконец он в порыве лег и сунул голову так близко к жару, что затрещали волосы. Егор безмолвно отстранил его, поняв, что для Окаемова никого уже нет: ни войны, ни дождя — нет ничего, кроме лютой жажды познания тайны черт и резов по серебру, постижения их смысла. Он причмокивал губами, как дитя, постанывал и что-то шептал, вдруг взметнулся на ноги и тихо промолвил, отирая густой бисер пота со лба:

- Я все понял. Все потрясающе просто! Все лежит на виду…

- Что там написано? — заинтересовался Быков. Даже Николай и Ирина просунулись ближе, захваченные порывом Окаемова.

- Перед вами удивительно талантливо исполненный образец предметной письменности, идеограммы… самой древней русско-скифской, от нее уже потом пошли буквы символы, египетские иероглифы, а уж хеттская библиотека, недавно найденная из десяти тысяч глиняных табличек, вообще написана русскими чертами и резами. Не будем забегать вперед и для сведения усвойте, что скифы и сарматы — так их обозвали греки, были русичи, большие умельцы того времени по выделки кож — скуфи и сыромятины, да носили все чашки на поясе для еды, а чаша по-гречески скифос… Эти славянские племена занимали пространства от Байкала до нынешней Франции, под именем этрусков основали Рим, жили в Трое… имели письменность и высокую культуру, сотни и тысячи городов по северу Руси… Ладно, читаем древнее послание к нам… Вы видите в середине креста рисунок несколько асимметричной чаши… читаем от нее правое плечо креста… Запомните скифский закон Табити, он состоит из их самых священных золотых предметов: чаша, ярмо, секира, плуг. Смотрите! Читаем моральный кодекс скифа-русича: «Чаще и яро секи злостного плута!» Кстати, самым страшным грехом у скифов была ложь. Предавали лжеца страшной казни… Его привязывали на повозку, запряженную двумя быками, заваливали горой сухого хвороста и поджигали. Когда огонь начинал припекать быкам спины, они неслись что есть силы, все больше раздувая встречным ветром пламя и развеивая прах лжеца на большом пространстве степи в назидание всем… Что примечательно в предметной письменности? Как бы вы ни переставляли предметы и ни меняли их местами — смысл остается один и тот же. Можно читать как угодно: «Плута злостного секи яро и чаще». На левом же плече креста скифской пекторалью тонко вырезано и читается загадочное досель слово — казак… Два божественных воина охраняют Бога — СВА-РОГа, самого могучего языческого Бога… или читаем СОВА-ОФ. И Сварог и Соваоф — единый Бог русский, с единым корнем и смыслом нашим… Не зря же Матерь-Сва в особом почтении была у древних россов… Но это не поклонение примитивное сове, какой-то птице в нашем понимании, нет! А символу мудрости, особому зрению небесному и древним знаниям… По моей догадке, Сва имела смысл огненный, близкий к Солнцу. Вот здесь прямо так и написано — СОВАОГ — Крышный Бог Руссийской земли, то есть Крылатый Бог русской земли… Тут есть Даждь-Бог: Влес и Перун в оперении громовой стрелы, и вот тонкий рисунок вербовой ветви — Плач — плакучая вербушка… Видимо, Плач Верушки Истинной о богах языческих порушенных и поруганных… А вот змея всползает на чашу с виноградной гроздью во рту, ну прямо как на петлицах у Ирины знак… Змея — вервь — согласие, всегда согласовывалась с великой русской землей, сей символ тоже был украден востоком и извращен… И вот внизу креста мы видим какую-то большую и слепую птицу, похожую отдаленно на сову, над ее головою нимб…

— А змея с виноградом над чашей? — нетерпеливо спросила Ирина.

— Змея держит над чашей ягоды винные — винны… винограда, еще читается и так — яд вины в награду… Это испытание каждому… за ложь, возьмешь ягоду из кривой чаши — чаши кривды и уйдешь в нижний мир… Кстати, сие крест еще и означает три мира древних русичей. Правь — верхняя часть, тут Сварог, Даждь-бог, Перун и Влес — это русский Олимп. Средняя часть с распахнутым пространством от восхода до заката — Явь, земная жизнь. И нижняя — Навь, где и рисуется череп Адама с костями на православных крестах… Задолго до принятия христианства русичи крестились и клялись мечом. — Окаемов приложил к своему лбу кулак, символизируя сжатый в нем меч, и произнес древнюю клятву крестясь: — Клянусь разумом своим и сердцем, от восхода до заката… — он снова опустился к огню, разглядывая подарок Серафима, — этот крест уникален и цены ему нет! С него надо немедленно снять бронзовые и стальные копии и сдать их на хранение в музей, в банк. Я еще не все прочел, тут все взаимосвязано и распахивается целый мир в прошлое, к знаниям… Нет, я не язычник, но я уже говорил, что путь Рода — история Руси — есть религия и она даст только крепь православию. — Окаемов надел крест на шею Быкова…

Егор накинул на себя подсохшую рубаху, заправляя ее в еще сырые штаны, и стал походить на простого деревенского мужика, — только подпояшь кушаком, да гармонь…

Ирина согрелась, высушила у огня и надела юбку, подсунула к жару свои сапоги, прохудившиеся по кирзе, и вдруг перед ней опустился котелок с кипятком. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Егором. Словно сухая молния прожгла их обоих, и оба удивились этому соединению стрелой небесной…

Дождь стал проходить, опять спохватившись полыхнули молнии, громыхнул уже обессилевший и полусонный гром. Еще раз за разом в лес близко упали молнии с сухим треском, и вдруг над головами сидящих у костра, в пролог крыши, медленно вплыл ослепительно горящий шар, от него исходили искры, как от бенгальского огня. Теплый воздух, истекающий вверх от костра, мешал ему опуститься, и застывшие в страхе люди, завороженно смотрели на шаровую молнию, словно парализованные на месте. Первым опомнился Окаемов и тихо прошептал:

— Не убегать, не делать резких движений. Егор, осторожно сними и отложи в сторону крест… Ирина, поставь на землю котелок… я встречался с шаровыми молниями в Тибете… Спокойно! Лучше лечь на землю…

Молния все же преодолела поток теплого воздуха и поплыла по овину, причудливо освещая его, словно выискивая что-то, потрескивая, рыская во все стороны. Она низко прошла над лежащими у костра, залетела в верхний угол, ярко вспыхнула и погасла паутина, и снова медленно стада опускаться к земле, опять поплыла к костру, влекомая воздухом, прямо на людей…

Окаемов быстро крестился, лежа на боку, он с первобытным ужасом ощутил, что именно ему ниспослана эта кара небесная за богохульство: познания того, чего знать не должно смертному человеку… Он нарушил покой богов и жертвенным страхом поражен, глядя расширившимися глазами на неотвратимо приближающийся клубок огня… Он заметил краем глаза, как Егор вскинул пистолет и выстрелил в близкий шар. В последний миг Окаемов хотел остановить его, уже смирившийся, готовый принять долю свою и не желавший беды другим за свои грехи, но не успел, и раздался оглушительный взрыв, и стон Егора… Взрывом погасило костер, в ушах Окаемова звенело, испуганно вскрикнула Ирина и вскочила на ноги, затаптывая разметанные угли… Остро пахло серой…

— Вот это шарахнуло! — удивленно и радостно вскрикнул Николай и тоже поднялся на ноги, — пронесло! Как крупнокалиберный немец бросил… Ни хрена не слышу!

Окаемов виновато засуетился, собрал дрова в кучу и раздул угли. В свете пыхнувшего пламени, — а ему даже этот земной огонь вернул страх, — он только теперь заметил неподвижно лежащего Егора с откинутой рукой, сжимающей пистолет. Окаемов обеспокоенно приник ухом к груди Быкова и не услышал толчков сердца…

— Ирина! Скорей! Его убило молнией, — испуганно вскрикнул он.

Ирина упала на колени рядом и схватила руку, выискивая пульс. С трудом разжала пальцы, высвободила пистолет, кожа на руке имела следы ожогов, вздулись пузыри. Пульс не прощупывался. Тогда она решительно впилась губами в его полураскрытый рот и стала вдувать воздух в легкие, одновременно массируя грудь. Разорвав рубаху на нем, она увидела серебро креста, покрывшееся синим налетом, сдвинула его на сторону и опять приникла ухом к телу. Еле слышно дошли слабые, сбивчивые толчки. Ирина снова принялась делать искусственное дыхание его тяжелыми руками, а потом опять дула в рот. Он в сознание не приходил. Лицо побелело, разом ввалились щеки и заострился нос…

Егор видел сам себя со стороны из того же пролома в крыше, куда залетела шаровая молния, и все тянуло куда-то спешить, недосуг было глядеть на суету людей над его распростертым телом.

Ирина вдруг с удивлением ощутила, как неимоверно дорог ей этот умирающий, еще недавно незнакомый человек. На нее накатил неведомый страх потерять его, она вскрикнула и запричитала, все неистовее вдыхая в него воздух, целуя холодеющие губы, проминая толчками ребра так, что они трещали под ее руками. И вдруг остановилась, взяла его тяжелую безвольную ладонь в свою, отчаявшись и напрочь забыв все медицинские приемы оживления. Она поняла, что тут нужно что-то иное… В отчаянье смотрела на него и молила вернуться, это желание вернуть его было настолько страстным, что оно стало последним ее желанием… Она уже не думала ни о жизни, ни о смерти, неведомое сильное чувство овладело ею, резким движением сняла с Егора крест и бросила его на угли… завоняло горелой кожей гайтана… Каким-то чужим резким голосом она грубо остановила Окаемова, попытавшегося вынуть из огня крест. Разогнала всех по углам, стискивала руку Егора и молила, стенала, звала его назад, готовилась к какому-то неосознанному, последнему мигу, и делала-то все неосознанно, но решительно и быстро. Выхватила руками из огня раскаленный крест, перекидывая его в своих ладонях, Как печеную картошку, и с размаху припечатала к груди Егора, не отнимая руки своей.

Егор с ужасом видел с крыши этот взмах, он оборвал его уже запредельные мысли и пьянящее блаженство. Быков явственно почуял запах своего горелого мяса и застонал… так же страстно пожелал вернуться к этой женщине, которая не выпускала из руки раскаленное серебро… Окаемов увидел, как тело Егора вздрогнуло, тяжелый и усталый вздох всколыхнул его грудь, дернулись веки глаз… Он возвращался… Егор вдруг почуял нестерпимую, жгучую боль на сердце и застонал, отчетливо проговорил:

— Вот мы и вместе…

Ирина отняла крест, осторожно отложила его и поднесла к глазам ладонь со вздувшейся кожей. На его же груди было выжжено несмываемое тавро. Навек, Все боги и слова, весь тайный и великий смысл древности влился в него через пламя и пепел. Дыхание восстанавливалось, Егор приходил в себя.

Окаемов метнулся к вещмешку, что-то нашел в нем и подбежал к Ирине. Приказал ей:

— Раскрой ладонь! — насыпал полную горсть соли и сжал ее пальцы в кулак. — Держи соль! Терпи! Это старый способ от ожогов. Соль все вытянет… Держи и терпи!

— Терплю…

### ГЛАВА II

Матерь-Сва парила над омытой дождем, грозовым озоном наполненной землей. Тучи утекли за предел горизонта, народившийся молодой месяц ясно горел в небе, далекие звездные миры мерцали и слали свой свет через огромные пространства тьмы и хлада, чтобы знали на Земле и мучились, что они есть. Вовек загадочный космос, без конца и края, — непостижимо это для понимания человека, — и если начинать думать о пределе Мира, то накатывает мистический ужас и что-то уводит от этих запретных дум, ибо можно потеряться разумом в величии пространства и тайне Света… Знание сие опасно смертному; чтобы прийти к нему, надобно испытания земные пройти, хотя бы одно — самое простое и самое тяжкое — испытание Истиной…

Матерь-Сва парила в ночи, озирая огромные пространства Руси, видя Млечный Путь на небе и млечное сияние серебряных нитей, слившихся в реки и ручьи, скрученные в светлые верьви Любви от земель и домов разных к местам боев страшных. Из этих нитей соткана будущая судьба России, золотым и серебряным шитьем на Небе предугадана судьба каждого воина, коего любят и ждут. Видит Матерь-Сва их в окопах в сиянии голубом и золотистом, а рядом зрит темные силуэты без оберега, тоскующие и обреченные на погибель, ибо Природа не терпит лишнего и пустого в себе… Все оно подлежит забвению…

Матерь-Сва бесшумно летит над Трояньей землей русичей, ведая древний смысл этому имени… Это тройка, где Луна — коренник, а пристяжные — молодой Месяц и ущербный Месяц; мчат они над землею неустанным бегом времени… Искры звезд из-под копыта.

В мирные годы залетает Матерь-Сва к гнездам своих родственников в другие страны. К Саве Святому у сербов, живущему в горах. Мертвых оживляет Сава, слепоту исцеляет, не боится огня земного и превращает плохих людей в животных… Сава отнял солнце у дьявола… грозными тучами повелевает, пасет небесное стадо по своему разумению и во благо людям или в наказание побивает градом и разит молниями… Велик Сава и могуч…

Бывает она в гостях у литовского бога Совия — не менее могучего и почитаемого… А уж в южных странах столько божественной родни, вылетевшей из единого гнезда ариев… Там и Сва-дха в Индии, жена Вахни-огня, дочь великого Агни; Свадха есть — Мудрость и связана с огнем, ее тело состоит из четырех заповедных вед…

Там же живет Сав-итар, солнечное божество — отец Сурьи. Выезжая на конях своих, сидит в колеснице, восходит по небосклону и будит весь мир и богов, управляет солнцем и ветром, управляет миром и является высшим творцом его и хранителем… Савитар зовется Широкорукий… Крышный-крылатый… охраняет своими крылами всех людей, распределяет сокровища и счастье. Савитар мудрейший из мудрых, он может принимать все формы, знает источник океана и возбуждает людские мысли. Это самый великий и могучий Бог-Солнце… А в храмах индийских и тибетских выложен на полу древнейший знак солнца крестом катящимся — СВА-стика, хвосты полукружьями загнуты в вечном движении…

Там же живет Сав-итри, дочь бога Сурьи… Да сколько их еще! Сав-даг — владетель мира в Тибете…

Гнездо Све-нтовита на острове Рюген, священное место западных славян. Свентовит — Бог-богов, высший Бог… Храм ему в Арконе… Четырехглавый Свентовит в пурпурной одежде, меч на поясе, знамя и доспехи… Он выезжает ночью на борьбу с врагами, как и Матерь-Сва, как и Святовит русичей… Но у них есть еще выше Бог — Сварог… А сын его именем Солнце — есть Даждьбог. «Солнце царь сынъ Свароговъ еже есть Дажьбог«

И Соваоф… Господь воинств небесных… Вседержитель, объединяющий все воинства вселенной… Владыка Сил!

А в пещере-дупле Вербушки Истинной, где живет Матерь-Сва, есть тайна великая Слова… Висит на стене в сухой глубине дупла книга предревняя, воском залиты ее черты и резы чтобы времени и тлену неподвластна была. Связаны в проушины дощьки тонкие-вербовые, числом 77, потемневшие от веков минувших. И зовется та книга редкая и тайная — Блеск-Книгой, или Книгой Сияний…

Летит Матерь-Сва над разоренным гнездом Руси, кипит война проклятая, кровушка льется невинная, костушки светятся неубранные в травах и хлебах некошеных. Громыхает железная сатанинская пята иродов пришлых, с крестом перевернутым-паучьим, ослепленных злостию к земле этой древней, Богу единому. Падших ангелов смерти, к смерти бредущих… Перстом диавола направляемые на самоистребление корня одного могучего. Братья белые, слишком сильны вы стали для алчной Тьмы, вот и стравлены погибелью…

Вдруг заметила Матерь-Сва со своей недосягаемой вышины сияние золотистое средь поля льняного, у бора соснового спящего… Пала бесшумно на крышу и зрит…

* * *

Егор поднапрягся и сел. Тело его было словно чужим, плохо повиновались руки, правая кисть была умело забинтована. Наискось через грудь тоже давил бинт, и Егор смутно стал что-то припоминать, словно ускользающий сон ловил. Осмотрел лица сидящих у костра и угадал их… Обрадовался, перевел взгляд на темные стены сарая и вдруг с удивлением осознал, что видит за ними кромку близкого леса на фоне утренней зари, четко видит деревья и кусты в каком-то зеленовато-синем цвете… видит все поле льняное и старую коновязь, ее он помнил, когда подходил сюда разведывая… Опасливо посмотрел на Окаемова и Ирину, на Николку Селянинова, протер глаза тыльной стороной левой ладони и опять пугливо взглянул на стену… Она стала словно стеклянной… Трухлявые бревна просматривались насквозь, докуда хватал глаз. Егор поднялся на ноги, отстранил Николая, кинувшегося ему помочь, и подошел к стене… Ударил по ней кулаками со всего маха, стукнул лбом, но рубленая стена оставалась прозрачной, хоть и не пропускала его самого насквозь. Егор покривился от боли в руке и вернулся к костру. Почуял на плечах мягкие женские руки и увидел, что одна ладонь у Ирины тоже забинтована…

— Присядь… Тебе еще рано вставать, — доплыл до сознания ее полудетский голос.

Он повиновался и тяжело сел на землю. Резко обернулся в угол, и снова взору его ничто не мешало, он обрел какое-то-новое зрение с ударом шаровой молнии, новые чувства. Обоняние его тоже обострилось, он чуял манящий запах Ирины, терпкий дух Николая и сладковатый запах пота Окаемова. Обострилось и цветоощущение, он с интересом смотрел на костер и дивился феерии красок огней, разноцветными дымами над ним. Все стало пугающе новым и разительно желанным, дорогим и близким, он словно народился вновь в иной цветастый и пахучий мир, перенесся со своими друзьями на другую планету.

Рассветало… Егор приподнял глаза и вдруг встретился взглядом с большущей ушастой совой, золотистым филином, сидящим на крыше и пытливо смотрящим на него через пролом. Перья совы были удивительно красивы и многоцветны, огромные глаза мудры и спокойны… Не мигая, они смотрели друг на друга, и Егор радостно вскинулся, указывая всем на нее…

— Опять та сова… теперь будет все хорошо.

Еще пуще обрадовался Окаемов, он серьезно обратился к сове, словно она понимала его:

— Здравствуй, Матерь-Сва Премудрая! Превеликая спасительница… Крышная матерь наша, охранительница земли русской великой…

Сова спокойно взирала на него, потом трижды щелкнула клювом и бесшумно взлетела с крыши, выбирая в крепи леса место посумеречней, для отдыха дневного.

Явление ее привело Окаемова снова в полное смятение и научный поиск, желание объяснить необъяснимое, заглянуть в тайны вселенной. Он ясно осознал, что может гром поразить его или иная кара, но словно помутнение нашло и взбудоражило сознание.

В углу овина грудились развалины какой-то печи, наверно, ее топили для просушки снопов льна. Со временем все обветшало и развалилось, кто-то вывернул колосники и кирпичи в черной печной саже. Окаемов обследовал это место и вынул из вещмешка Егора небольшую икону, завернутую в кусок немецкого прорезиненного плаща. Развернул ее и стал внимательно рассматривать. Егор не раз видел ее в руках Окаемова с той поры, как Илья взял икону из разбитого иконостаса монастырской церкви. Сейчас было не до его ученых причуд: огнем горели обожженная грудь и рука, в голове стоял звон, болели все мышцы, словно побывал в драке… Но Окаемов был как заведен. От него исходила такая энергия прозрения, что он завораживал всех, увлекая своими действиями и словами. То ли молния повлияла на него, то ли непонятное до конца Егору открытие, но явление совы еще больше взвинтило напряжение, и Окаемов стал не просто говорить, а вещать, словно пророк… Ирина не отходила от Егора, щупала пульс, трогала лоб прохладной рукой, заглядывала в глаза ему. Егору была приятна эта ласковая забота.

Окаемов, прихлебывая кипяток из котелка, стал ходить по овину и громко говорить. Все притихли, с интересом слушали.

- Я проанализировал события прошлой ночи и пришел к весьма любопытным выводам. Еще раз убедился, что мы находимся под неусыпным наблюдением не только Берлина и Москвы… Берите выше…

- Остались Рим и Токио, — подсказала Ирина, ничего не понимающая в его идеях, и ввела Окаемова в конфуз.

- Ирина Александровна, а граф Чернышов из старого дворянского рода… кем вам приходится? — с легкой усмешкой ответил вопросом.

- Да вы что-о?! Я из рязанской деревни, не знаю никаких графов!

— Не пугайтесь, я позволил себе немного пошутить… Хотя граф Чернышов был в действительности и, помнится мне, рязанских мест… Не сбивайте меня больше, дело очень серьезное, и я бываю жестким иногда… Так вот, господа-товарищи, все, что приключилось с нами, можно было предугадать. Мы находимся в… Овине. Внутри его… А Овен — жертвенный баран, золотое руно, символ солнца. Дважды в год ярку или барана наши пращуры приносили в жертву Яриле-Дажьбогу-Сварогу, кроме этого — суру, в травах квашенную, сыр, молоко. Людских жертвоприношений у русичей не было и, если вам об этом кто-либо скажет, пусть даже в мантии академика — смело ответьте, что он дурак и невежда, норманист и последователь злобного Шлецера, старавшегося извратить нашу историю вплоть до подчисток в летописях и сжигания их. Он выполнял задание сделать из нас тупых варваров, чтобы иметь притязания на земли наши… История — это большая политика! Но об этом потом… До сих пор еще в некоторых губерниях тайно молятся Сварожичу в овинах у печи, вот она развалена… молятся Богу древнему… При вчерашней расшифровке креста мы создали мощное единое биополе, быть может, я переступил порог вероятного, и Бог решил покарать меня, послав шаровую молнию… Но как известно, страдает всегда самый невинный… Хорошо еще, что все так кончилось. Если бы Егор не выстрелил, она поразила бы меня или всех нас…

- Я выстрелил не случайно, а уверенно, зная, что, пролетая мимо шаровой молнии, пуля увлекает ее за собой… Но видимо, она сама прянула встречь пуле и раздвоилась, одна половина ушла за нею, а одна ударила по теплу вспышки в моей руке. Вон, смотрите, обугленное входное отверстие в стене. Часть молнии ушла туда и прошила бревно насквозь.

~ Интересно, — пробормотал Окаемов, — я этого не знал.

- Гураны охотники в Забайкалье только так и поступают, даже нарочно стреляют при виде шаровой молнии и тешатся, когда она в небе гоняется за пулей. Что же дальше, Илья Иванович, вот мы внутри жертвенного барана Овена… я так полагаю, что развалившаяся печь — жертвенник? Или мы сами бараны, пришедшие на убой?

- Да… Это жертвенное место, и надо поскорее отсюда убираться. Но у меня есть еще что сказать, и именно здесь. Не удивляйтесь, если стрела Божья поразит меня на месте за дерзость… Для чего-то надо это все, и я говорю… Я вчера пытался доказать, что ростки нашей веры православной и язычества исходят из одного корня, а если учесть то, что православие в нашем нынешнем понимании имеет на нашей земле историю более семи тысяч лет, столько же лет нашим пещерным церквам и каменным. Тысячи лет назад славяне их строили, и они были хранительницами знаний древней цивилизации, наследниками коей мы с вами и являемся. Вот из этого дальнего запредела, о котором талмудисты и вертхозаветники и молодое жестокое католичество даже мечтать не могут, хоть тоже пользуются осколками наших древних знаний и не ведают, что с ними делать, а посему выжигают память о них каленым железом, — из этого великого прошлого истинной веры Добра и Разума, истинных знаний, дошли к нам редкие слова и знаки, символы, забытая письменность праславян-русичей… Конечно же я не призываю вас молиться прилетевшей из лесу сове и ее гнезду, но надо знать значение и символ ее образа в космогонии древних… Пусть мне объяснят мировые академии, почему все великие и самые сильные боги, самые чистые творцы разных народов имеют арийский, русский корень в своем названии — Матери-Свы… Она была покровительница русичей с древнейших времен… Сварог… Соваоф… Световит — многие индийские боги, западноевропейские… Мы к этим корням еще вернемся, побываем в Египте и у хеттов, правильно они звались хатты, отсюда ушли, от хат наших с Днепра… Нам предстоит разбираться с этим, искать древние книги и свитки, камни с надписями и изделия… расшифровывать веды, торить путь к запрятанным под семью печатями, извращенным и заваленным хламом лжи, Истинным знаниям наших пращуров… Нашей древней великой цивилизации, чтобы построить в соответствии с космическим разумом свой новый дом — Россию Великую.

Солнце взошло за лесом, прошило крышу светлыми лучами, а Окаемов стоял у печи, на которую водрузил икону Спаса, истово молился и просил прощения за грехи свои, за то, что мыслию проникает в недозволенный простому смертному запредел, за всех, кто шел с ним; умело читал молитвы.

Ирина связала отгоревший ремень и подала Егору крест опаленный. Тот покорно надел его на шею. Он уже так запутался в жизни и богах Окаемова, что не знал, кому молиться… Повторял, шептал слова вслед за Ильей: «Господи! Имя Тебе ~ Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося человека. Имя Тебе — Сила: подкрепи меня, изнемогающего… Имя Тебе — Свет: просвети мою душу, омраченную житейскими страстями… Имя Тебе — Мир: усмири мятущуюся душу мою… Имя Тебе — Милость: не переставай миловать меня»…

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, прощать и любить. Аминь!»

- Окаемов, где ты такие молитвы нашел? — удивленно спросил Егор, когда Илья закончил.

- Молитва Иоанна Кронштадтского и последних оптинских старцев.

В растворенные двери овина ударило солнце… На его золотом поле, в божественном озарении Ярила, ходил темный силуэт Николы Селянинова с винтовкой на плече. И мысли его были о войне и хлебе. Он тревожно всматривался и вслушивался, ждал на своей земле врагов лютых, чтобы защитить ее… Все эти ученые разговоры и недавние события привели к упорной мысли, что после войны засядет за учебу. Желание постигать все новое у него отродясь было жаждой неуемной, все ловил на лету и запоминал… Сейчас представил, как после войны в Барском на посиделках как вывалит все о письменах редких и богах древних, Настюха, небось, возгордится за него. «Не-е, — уверенно решил он, — надо непременно податься в учение… так интересно, сил нет!»

Егор шатко поднялся и приказал собираться в путь. Ноги его еще плохо слушались. Окаемов заметил, что он как-то изменился и замкнулся, словно чем-то испуган. Он отвел Быкова в угол и тревожно спросил:

- Что с тобой? Может быть, в лесу переднюем, отлежишься до вечера?

~ Дневать нам так и так в лесу, — вздохнул Быков, хотел что-то сказать и передумал, осмотрел Окаемова с ног до головы и вдруг вымолвил: — Пулю из-под ребра тебе надо срочно вынать.

- А ты откуда знаешь про пулю? Она у меня там уже десять лет…

— Как перейдем к своим, срочно вырежь пулю, операции пустяковая, она у тебя уже вылезла под кожу… начала блуждать и может наделать беды… А откуда знаю — не спрашивай… Потом скажу, дай опомниться, — он вернулся к потухающему костру и посилился взять вещмешок на плечи.

Селянинов возмущенно отнял и понес сам. Шел Никола и чуял, как шевелится завернутый в немецкий каучук русский Спас — боеприпас невиданной силы и действия для врагов пришлых. Самое секретное оружие Руси Великой…

* * *

Егор чувствовал себя неважно, хоть храбрился и шел впереди всех, но слабость непонятная сковывала движения, хотелось лечь и уснуть, дать роздых избитому телу. Он уже понял, что был за пределом жизни, и удивленно оглядывал свою спасительницу, терпеливо вышагивающую следом. Она уже переоделась в застиранную линялую гимнастерку, успела подшить свежий воротничок, выглядела опрятно и подтянуто. Он невольно ловил ее взгляд, когда оборачивался, и опять незримая теплая искра прилетала к нему и радостью сжимала сердце.

Густым подлеском обошли льняное поле, Егор забирал все глубже в лес, выискивая укромное для дневки место. Вскоре он нашел его. В чистом сосновом бору возвышался холм на краю глубокого оврага-промоины. На самом верху высотки рос густой кустарник, укрывший их. Во все стороны далеко было видно, а в случае опасности можно уйти овражком. Егор приказал отдыхать и сам тяжело опустился на густой покров старой хвои. Смолистый дух бора кружил голову, солнце играло в вершинах сосен, светлыми столпами опадало сквозь разрывы крон до самой земли. Лес был наполнен птичьими голосами и легким гулом ветра наверху.

Вдруг сквозь этот шум они услышали за лесом знакомый металлический стук, кто-то частыми ударами отбивал на обушке косу. Николай Селянинов встрепенулся, как старый боевой конь, услышавший зов трубы. Вопросительно посмотрел на Егора. Они научились уже почти без слов понимать друг друга. Быков отрицательно покачал головой и проговорил:

— Одного не пущу, дождемся вечера и все вместе попробуем добыть харчей.

- Я пойду с ним, — твердо сказал Окаемов, — если питания не сыщем, немцы нас голыми руками возьмут. — Пошли, Николай! Не беспокойся, командир, мы скоро вернемся.

— Не имею права я рисковать тобой, Илья Иванович. Не дай Бог…

- Ладно-ладно, отдыхай, на тебе лица нет… Крепкое испытание нам выпало, Перун тебе мету оставил. Поспи… Ирина, а ты посматривай кругом и если что, разбудишь.

Настороженно проглядывая лес, они мелкими перебежками скрылись в ту сторону, откуда тек звонкий голос косы. Егор развернул плащ-палатку поверх хвои, проверил оружие еще раз и сонно проговорил:

— Извините, я действительно посплю, у меня внутри все словно обожжено, но сейчас уже лучше.

- Спите, я покараулю, — она взяла в руки пистолет Егора и осмотрелась кругом, — все будет хорошо. Это обычные симптомы после удара электричеством… Спите.

Егор только прилег и сразу провалился в сон. Пред ним распахнулись какие-то чудные цветные миры, он бродил в них и летал, встречал старых друзей и знакомых, снились охоты и рыбалки в Якутии, грязный Саманный городок Харбина и шумный ресторан «Самовар», где когда-то слушал игру гениального русского балалаечника, спившегося без Родины. Потом он увидел себя на берегу огромного чистого и теплого озера. Прозрачные до дна волны накатывались на галечный берег. Егор чувствовал за своей спиной самых близких своих друзей, говорил с ними, но почему-то не видел их лиц. Он забрел в воду и положил на нее большой надувной плот, они все легли на плот, но волна раз за разом отбрасывала к берегу. Егор управлял плотом, погружая его край в воду, и наконец поймал мгновение… Плот чудесным образом сам легко заскользил по озеру. Теплая вода просматривалась до дна. На большой глубине, среди причудливых скал и водорослей, лежали на песке серебряными слитками большие караси… они были недвижимы, словно впали в зимнюю спячку. Плот летел по воде… Карасей становилось все больше, среди них появились и золотые, красно-червонные, они лежали отдельно. Потом открылись целые груды серебряной и золотой рыбы, но Егору почему-то хотелось поймать большого тайменя. Он смотрел вниз, и вдруг из-под плота, опережая его бег, стала выходить огромная рыбина. Егор сразу угадал небывалой величины тайменя, с отчаяньем обнаружил, что у него нет никакой снасти. Он сунул руки в воду, обнимая тайменя… и вдруг испуганно проснулся, сел, тревожно озираясь.

— Где они, еще не заявились? — спросил у Ирины, тряхнул головой, разгоняя остатки сна. Жалко, было упущенного тайменя, словно наяву вернулся с рыбалки.

— Нет еще, как себя чувствуете?

— Совсем хорошо… такой чудный сон сейчас видел, цветной… красоты поразительной сон, — он рассказал ей подробно.

— Рыбу ловить мелкую — означает горесть и разорение, видеть пруд и мелкую в нем рыбу — означает суету и хлопоты по домашним делам… Вы же пожелали ловить крупную рыбу — означает радость и прибыль, — растолковала его сон Ирина.

— Откуда вы это все знаете?

— Меня воспитывала бабушка… С раннего детства она таскала меня по полям, мы вместе собирали целебные травы и корешки, и она знала такую массу сказок, заговоров и молитв, что до сих пор осталась в моей памяти каким-то волшебным существом. Бабушка лечила молитвами и травами. Она и сейчас еще живет на Рязанщине, ей уже около ста лет, но еще бегает по лугам и собирает свои травы… У бабушки есть удивительное свойство всех мирить… всех лечить. Я с родителями потом жила в Ховрино под Москвой. В ноябре тридцать седьмого года я поступила в школу медицинских сестер имени Ганнушкина. Подготовка была очень серьезная, на уровне института: латынь, микробиология, все общеобразовательные предметы и все медицинские дисциплины. Строго спрашивали… Видимо, удалась я в бабушку Марию Самсоновну, после выпускных экзаменов в тридцать девятом году добровольцем ушла на финскую мирить и спасать. Ой! Что-то я разболталась, как на исповеди в церкви.

— И в церкви были? Вы же комсомолка?

— Да я молитвы с детства знаю все назубок… Дед Василь Васильевич каждый вечер усаживал всех за чтение старой библии на церковнославянском. В вере дед был очень строг, он читал, а мы слушали и повторяли следом. Дед же научил меня грамоте в шесть лет. Я на память псалмы читала почище любого дьячка… Дед был доволен, но в школе велел веру не выказывать, мол, ругать будут…

— И вы верите в Бога?

- Да как вам сказать, все перепуталось, изболелось… А как не верить, если на финской осталась живая и вы чудом меня спасли, что сбылись вещие сны, а снам я верю…

- Расскажите, если можно, — попросил Егор, оглядел понизу сквозь кусты пустынный лес и приготовился слушать, лежа на плащ-палатке, подперев голову рукой. Левую сторону груди пекло от ожога, саднили два пальца правой руки.

Ирина замялась, видимо, сны свои почитала делом сокровенным и необязательным для других, но с этим человеком ей было легко и просто. Перед ее глазами прошло столько мужиков на этих двух кровавых войнах, столько было бравых ухажеров и поклонников даже из высшего командного состава, но она всех шумно отвергала и сердцееды в страхе за свою карьеру отступались… Но этот, с первого раза, когда он подал руку, поднимая ее из смятой пшеницы, так посмотрел, что ее пронзила мысль-молния, долгожданная и вымученная: «Пра-апала ты, Ирина Александровна… Он!» Сейчас она терялась перед ним, разом исчезла наработанная военная циничность и грубость к надоедливым мужикам, к их необоримой кобелиности… Она перевернулась на спину на волглой, пахучей хвое, пробралась взором меж тесных крон сосен к голубому сияющему небу и заговорила, вспоминая яркий, вещий сон:

~ Меня с детства преследует медведь… Я уставала ночами убегать от него, слыша за спиной его тяжелое дыхание… Он никогда меня не догонял… я все время просыпалась от страха, иногда кричала. И вот я опять видела его, недавно… иду по опушке леса и вижу огромный дуб, а к нему тяжелой цепью прикован мой медведь. Сначала я испугалась, по детской привычке, но потом увидела, что он натянул цепь, ползёт ко мне и рычит, как плачет… но я ничего не могла для него сделать, помочь… Весь дуб обвит цепью ржавой… Я прошла рядом с медведем, а он тянется ко мне, скулит и стонет, как человек… я, не зная, как помочь, пошла дальше. Вдруг услышала звук оборванной цепи и почувствовала, что медведь бежит следом… но мне уже не было страшно… Я обрадовалась, что он на свободе, и проснулась…

— Это и есть сон вещий?

— Да, но это было чуть раньше, а позже в юности… Я сплю и вижу ржаное поле… желтое поле с полными тяжелыми колосьями. За полем налитая темью туча, черная и огромная… на фоне этого грозового неба и желтого поля, на горизонте поднимаются яркие красные всполохи… Воздух заряжен бедою… Я иду, поле тихое-тихое, все затаилось… я раздвигаю руками рожь и вижу узкую тропинку… иду по ней через поле, иду с целью; я знаю, что там развернулось большое сражение и я должна там быть и помочь… я не знаю, какой это век, что это за сражение, что за война… я только знаю, что должна там быть… И вдруг на этой тропиночке передо мной вырастает большая фигура монаха в черном одеянии и черном клобуке… на клобуке сияет золотой крест, такого же янтарно-желтого цвета, как эти огромные, удивительные колосья. Он кладет мне руку на плечо и говорит: «Куда ты идешь?» Я отвечаю: «Отец святой, я иду туда, где идет сражение, я должна быть там!» А он и говорит: «Возвращайся… придет время, когда станешь ты сестрой милосердия…» И исчез… Я проснулась… Егор украдкой взглядывал на возбужденное, раскрасневшееся лицо Ирины. Она говорила и смотрела вверх, на лоб выбились кудряшки волос, васильковые глаза слились с небесами, губы шевелились, текли слова, и весь ее облик вдруг показался Егору до боли родным и близким, она была беззащитна словно маленький ребенок. Большой и добрый ребенок в кирзовых прохудившихся сапогах и армейской одежде играл в войну… Невинное лицо, мил и приятен взгляд… Тело крупное, долгие ноги не знают куда себя деть, грудь курганит гимнастерку… Егор внимал рассказу в каком-то полусне, смотреть стеснялся на нее, вдруг прочитает в его глазах и мыслях все о ней. Подумать только. Какая тут любовь — война и кровь, какие тут желанья если есть охота. Но женственна она… таким полетом, глаза полны и ввысь устремлены. А она все говорила мягким детским голосом, сама дивясь этому потоку слов, и вдруг поймала себя на мысли, что с тревогой ожидает возвращения тех двоих, боится за них, но не хочет ее душа их скорого возвращения, словно спугнут они нечто важное и порушат ее общение с этим молчаливым, загадочным человеком. У нее все сильнее болела обожженная рука, удивительно, но соль не дала подняться коже пузырями, впитала всю влагу ожога, и только багровая краснота дергала сейчас руку и тревожила ее, мешая говорить. Воспоминания о бабушке и доме словно действительно вернули ее в детство, радостно и светло стало на душе, какой-то щенячий восторг перехватывал дыхание; трещала гимнастерка от налитых грудей, где колотилось большое сердце. «У вас с бабкой сердца с сахарную голову, всем даете лизнуть сладкого и не убывает», — говорил строгий дед. Так он журил за чрезмерное привечание нищенок и других бездомных людей, для коих всегда находился хлеб и соль в лихие голодные годы…

Егор прервал ее исповедь и приказал спать, ведь всю ночь не отходила от него, и действительно веки у нее слипались, разморило тепло хорошего дня. Ирина сладко потянулась, одернула руками пониже юбку и закрыла глаза. На войне она привыкла подчиняться. Сладко причмокивая губами, она улетела с холма…

* * *

- Лето… Вроде бы Черное море… Солнце и вода… Со мной все близкие люди, кажется, случайных нет… Я зову их за собой к воде. Подойдя к морю, я вижу, что берег, где стою я и мои близкие, — морской, а другой берег, который отчетливо вдруг проступает, — речной. Над его обрывом растут высокие корабельные сосны, бор древний и могучий, он уходит синими волнами за горизонт. Темный, дремучий лес близко подходит к воде.

Все удивительно ясно и чисто… И вот на том берегу между темными мощными стволами деревьев, появляются очень высокие стройные люди в белоснежных одеждах, шитых золотом… они спускаются к воде, и меня поражает пластичность и красота их движений… В руках они держат черные древки с остатками истлевшей ткани, похожие на древние хоругви. Я вижу, как один из монахов, старший, как я чувствую, подходит очень близко к воде и начинает говорить, обращаясь к нам. Он удивляет мощным, трагической силы голосом…

На моем берегу очень шумно. Я прошу всех замолчать и указываю на монаха, успев расслышать только последние слова… слова о том, что они, люди в белых одеждах, вернулись из какой-то очень долгой экспедиции и эти останки в их руках — суть их похода. У меня возникает очень естественное и спокойное (и вообще все происходит под знаком спокойствия) желание войти в воду и идти к ним. Через мгновение я уже вижу, что мы все нагие идем по воде, омываясь ею, к монахам.

У берега меня встречает монах и протягивает древко. Видя, что эти останки каких-то письмен на хоругвях целуют у других монахов только мужчины, я спрашиваю своего, могу ли я, женщина, поцеловать… «Конечно, дочка!» — отвечает он очень ласковым голосом. Я целую ветхую ткань и вижу шитые золотом по шелку строки букв, поверху соединенные единой красной нитью…

От уреза воды на высокий берег к лесу ведут земляные ступени. Я встаю на колени и на коленях поднимаюсь по этим ступеням. Берег крут, девственные стволы сосен подпирают небо, а на обрыве меня встречает молодой мужчина и помогает подняться с колен. Мне неловко. Я вдруг замечаю, что и я и он обнажены, но, увидев его лик и улыбку, меня охватывает удивительное чувство первого дня рождения… я воспринимаю его Отцом. Уходит стыд, становится свободно на душе и радостно, словно свершилось что-то нужное и важное…

— Что за экспедиция, спроси у них, где они были, Что за письмена у них на хоругвях, — Егор склонился над говорящей во сне Ириной, ловя каждое ее слово.

- Они идут ко мне, и самый старший рядом… Они говорят, что идут в Белгород и Ур, и Рарог… Хоругви несут в Ур — там святилище… они вернули очень древние знания предков своих, украденные злыми силами; они говорят на каком-то очень старинном языке, но я их почему-то понимаю… Да! рядом с Белгородом есть град знаний Ур… и книга эта — сама мудрость. Книга Сияний зовется и лет ей восемь тысяч… они говорят, что предки наши, они мне говорят и а ш и, значит, мы с ними одной крови, что предки наши обладали удивительными знаниями и мудростью…что они в стальном яйце могли летать быстрее света в другие миры в гости к своим соплеменникам… что они жили долго и могли жить вечно, но Тьма отняла эти знания… взбунтовались от зависти звери и сами решили стать богами, но все разрушили… разбили… сожгли… И хоть владеют осколками знаний, остались дикарями… письмен и созидания не постигает их сущность, а только разрушение. Ими утерян древний ключ языка святичей к творению мира и слову нашему, к тайнам великой древней цивилизации…

— Спроси у них, что значит Матерь-Сва?

~ Старик говорит, что это — Крылатое Солнце… Оно изображено у наших братьев хаттов в Азии, Египте, в Индии… Бог Един. От Солнца — Матери-Свы родились иные

боги других племен…

- Спроси у них, где можно прочесть эти письмена и извлечь из них пользу земле нашей?

- Они уклончиво говорят: «Кто ищет — находит». Что через два года под городом Уром будет сражение железных драконов, что пред этим произойдет последняя битва Света и Тьмы у реки Ра, что Свет победит, и эта битва самая важная будет за все восемь тысяч лет цивилизации белой. Все это написано на хоругвях….

- Ладно… — он отпрянул от Ирины и лег на плащ-палатку.

* * *

Окаемов с Николаем вышли на закрай болота и увидели широкий зеленый луг, перерезанный глубокими оврагами, поросшими ольхой и орешником. Лязг косы доносился из березового колка, небольшого островка леса посреди луга. Хорошо осмотревшись, они с оружием наизготовку прокрались краем леса к тому колку и перебежали в него. Осторожно передвигаясь, стараясь не хрустеть палыми сучьями, они выбрались к сырой круглой поляне, заросшей высоким пыреем, и от неожиданности замерли. Косу отбивала на большущем валуне какая-то согбенная старуха, она что-то бормотала себе под нос, умело орудовала молотком. Закончив отбивать, вынула из кармана драного армячка длинный стертый брусок наждачного камня и стала точить косу! Приятная, знакомая с детства веселая музыка заполнила все окрест. Голова бабки была укутана выцветшим от вемени рваным платком, лицо искорявлено морщинами и ввалился рот, лишенный зубов. Николаю стало жалко до слез старую женщину, может быть, и его мать так же вот мыкается в Барском… отец и братаны на фронте, а что сеструхи… ветер в голове, а у старших у самих голодной детворы полны избы. Селянинов решительно вышел из кустов к старухе и громко промолвил:

— Здорово ночевали, бабуня?

Голова старухи дернулась, сощурились слезливые глаза, осматривая подошедших.

— Откель, соколики, взялись-та, — внятно прошамкала он и испуганно огляделась кругом.

— Не бойсь, бабуня, свои мы, — весело проговорил Николай.

— Хто вас знает, чьи вы свои, много люда разнова шляется по лесам, надысь и стреляли в меня, еле ноги унесла. Глуховата я, гри разборчивей, милок.

— Да нам бы поджиться чё, насчет еды, фронт догоняем, никак не угонимся… Подскажи, бабунь, может, где деревенька рядом аль кордон лесника. Хлебушка бы аль картох с ведро.

— У меня-т самой нет ниче… а вот тут невдалече на реке мельничка… В ей мельник рыжой… Он прибытный мужичонка… Хозяин… Никака власть ево не берет… у нево и просите милостыню… Ступайте, ступайте.

— Бабунь, дай косануть разок, руки чешутся… небось козу содержишь и неслух она у тебя?

— Козу, треклятую, аж по крышам лазит, леший её побери… — старуха отступилась от Николая, цепко прижимая косовище к себе, — не дам, соколик, косу… тут камнёв полно в траве. Загубишь, а где иё потом взять, косу-то, война… Идите… Я сама…

По указанному старухой пути, они выбрались к старой водяной мельнице. Дорога к ней уже заросла травой и мелкими кустами. Колесо лопастое изветшало, да и запруда из бревен сочилась по пазам. Они подкрались к небольшому домику мельника и увидели подпертую колом дверь. Оставив Николая наблюдать, Окаемов вошел в избенку и огляделся. Деревянная кровать в углу застлана тулупами и рваными дерюгами, в головах грязная подушка. Закопченная печь и нехитрый скарб, посуда; глиняные чашки и плошки, потемневшие от времени, обгрызенные деревянные ложки. На всем слой пыли. Тяжелый дух затхлости. От Окаемова не ускользнуло, что иконы в избенке не было, видимо, боялся мельник борцов за атеизм и за новую жизнь. Он заглянул в печь, пошарил в углу, заваленном тряпьем, ничего съестного тут не нашел. Походило на то, что жилье брошено и мельник переселился куда-то или ушел в деревню на житье. Вместе с Николаем они зашли в мельничку и с трудом нагребли по сусекам и вокруг жернова несколько пригоршней старой муки. Тут же на полочке отыскали большой ком каменной соли.

- Не густо, — пробормотал Николай и вдруг решительно вышел к запруде, — вроде бабка намекнула, что немцев тута нет поблизости?

— Похоже, так, раз послала сюда…

— Отойди за угол мельницы, я тут кое-че сообразил.

— Что ты собираешься делать?

- Отойди, не бойся, у меня их все равно две, одной хватит. Отойди! — Он неожиданно для Окаемова выхватил из кармана лимонку, рванул кольцо и швырнул ее в пруд, недалеко от плотины. Толкнул Окаемова за мельницу и радостно промолвил: — Насчет рыбы разведаем… могёт быть.

Взрыв саданул глухо, но все же поднял над плотиной столб воды, а когда они выглянули, увидели вывернутый ил и большие пузыри, всплывающие с потревоженного дна и лопающиеся на поверхности. Пруд был узкий и длинный, густо всплыл битый взрывом малек и мелочь рыбная и вдруг недалеко от берега вода взволновалась, ударил лопушистый хвост и выглянул золотой бок громадного карпа. Николку как ветром сдуло, он не раздумывая прыгнул в воду, схватил рыбину поперек руками и вылез мокрый на траву вместе с ней. С радостным воплем бросил карпа на землю.

— Да в нем пуда два! Сроду таких не видел рыбин!

— Да-а, мне тоже не приходилось… Чешуя с рубль.

Окаемов залюбовался. Карп был весь закован в крупную чешую золотой брони. Спина темно-червонная, а брюхо отливало светлым огнем. Огромный рот, куда можно всунуть запросто кулак, судорожно ловил воздух. Темно-красные плавники и большущий хвост била мелкая дрожь. По чешуе густым валом текла алая кровь, в двух местах карп был поражен осколками, видно, граната угодила совсем рядом.

- Кстати соль… — не унимал радости Николай, возбужденный удачей. — Я там ведро эмалированное приметил, займем до вечера у мельника и айда к командиру. Вот наедимся рыбы досыта! Девка, небось, каких-никаких хле6ов-пирогов сообразит, на то и баба.

— Да-да, надо отсюда уходить, — забеспокоился Окаемов, — ты только глянь на пруд, всю мелюзгу поглушил… убил.

— Это уклея, сорная рыба… расплодится еще, — Николай притащил ведро, вымыл его в пруду и умело разделал карпа. Внутренности выбросил в воду, рыбу порезал ловко большими кусками, и она еле уместилась в ведре. — Вот это поедуха будет! Как баран!

Возвращались своим же путем и когда зашли в березовый колок, надеясь застать там старуху, то у камня ее не нашли. Большой обомшелый гранитный валун еще хранил следы ударов ее молотка, когда бабка отбивала косу, но сама она ушла. Николай расстроено огляделся кругом, но даже следа не нашел ее, не сделала она. ни одного прокоса.

— Вот косильщица вредная, подохнет её коза зимой с голоду. Сама не махала и мне не дала, — рассерженно пробурчал Николай. — Я бы эту поляну в час выхватил. Только успевай греби… Айда отсель к командиру…

Окаемов тоже озабоченно оглядывался, трогал руками камень, обошел его кругом и заметил на нем какие-то глубоко выбитые знаки, заросшие мхом. Он очистил один из них ножом, и сердце его радостно сжалось: «Руны!»

— Николай… Там в сосновом бору на холме нет воды, как мы будем варить рыбу. Давай распаливай тут костер сушняком, чтобы поменьше дыма… Переварим рыбу, а я пока поработаю… почитаю.

— А ведь правда, — Селянинов озабоченно почесал затылок, — сырьем рыбу есть не станешь. Сейчас затею варево… А что ты там читать вздумал? Где прописано?

- Вот смотри… На граните выбиты древнейшие рунические знаки письма… Ими исписан весь камень, так что не лети, пока я все не перерисую и не перепишу, меня отсюда никто не стронет.

- Счас воды в ручье наберу и помогу тебе камень чистить, пока рыба варится, да вторая закладка будет, мы его мигом очистим и прочтем до дыр. — Он разжег костер из сушняка, подвесил над ним ведро с рыбой, отложив половину для второй варки, и взялся помогать Окаемову. — Соскабливая ножом мох и зелень, он все ворчал на бабку, что не дала покосить…

- Ты хоть знаешь, кто это был? — Усмехнулся Окаемов и взглянул близко на Николая.

- Кто-кто, бабуня из деревни, коза у ей… Иль кто? Чё мучишь загадками? Так кто же это был?.. Да ну-у-у!!! Ты чё, парень, не шуткуй так… Откель знашь?

- А вот тут прописано… на камне, — продолжал стращать Илья.

Суеверный Николка вскочил, выронив нож, озираясь кругом и широко крестясь, щелкнул затвором автомата, да так испугался, что и Окаемову стало жутко.

- Бегём отсель, Илья Иванович! Я ить охотник и не мог сообразить, что следов иё нету на поляне, только наши следы в траве! Бежим!

- Успокойся… Вари рыбу. Она нас отпустила с миром, знать, еще не пришел наш срок, вари рыбу… Я скоро закончу. Здесь удивительные надписи, здесь даны сцены охот и сражений, празднеств и печалей…

- Но ведь о н а же рядом ходит, Илья Иванович, — вскричал Селянинов, бешено тараща глаза,

- Есть вещи сильнее её… это жажда познания в человеке, — он торопливо срисовывал знаки с камня в толстую амбарную тетрадь, прихваченную из хаты мельника, ползал на коленях вокруг глыбы гранита, и такая радость беспечная была на его лице, как у юродивого, получившего конфетку; такая радость, что Николай остыл и укоряюще проговорил:

- И-и-ы! Все вы ученые немножко чокнутые… Это надо же, как дите над каменюкой радуется, не ведает, что может тут помереть. И не боишься вовсе, Илья Иванович?

- А разве казаки Дежнев и Хабаров, когда из твоих краев, из Тотьмы и Великого Устюга, на кочах в Ледовитый океан отплывали, на суденышках утлых, волоками тащились через всю Сибирь, аж до Камчатки и Русской Америки, разве боялись они лиха и гибели над ними витавшими? Не ради награды шли они — ради истины и познания, а это сильнее всего на свете. На вот лучше карандаш почини. Само в руки идет! Ты только взгляни! Гранитный валун имеет идеальную форму яйца…

### ГЛАВА III

Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, туго замотала свежим бинтом. Хлопотала уверенно над ним и заботливо. От такого обхождения Егор враз разбаловался и почуял себя малым дитем; припомнилась покойная мать, единственная, кто ласкала его и любила. Прикосновения рук Ирины были приятны ему, уставшая его душа просила покоя и лада женского-материнского.

- Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила она участливо, не отводя взгляд от его твердых глаз.

— Все-таки неважно, слабость, усталость какая-то…

— Все ясно, тут советская медицина тебе не помощник, — улыбнулась она, — попробуем рецепт Марии Самсоновны, бабушка меня многому научила… Болезнь твоя называется — омрачение… И никто ее не вылечит, кроме тебя самого… Встань-ка, голубь, на ноги… Вот так, а теперь повторяй движения за мной и повторяй слова… Тянись вверх на носочках, словно хочешь взлететь, до хруста в костях тянись, а потом опусти на голову свои вскинутые ладони и ласково погладь сам себя, свои волосы и лицо свое огладь… со словами: «Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Моего необоримого здоровья хватит на сто, на двести, на триста, на пятьсот, на тысячу, на три тысячи лет! Я здоров, я совершенно здоров, все мои члены наполняются силой молодости… у меня отличное, богатырское здоровье! Господи! Я родился вновь!» Запомни и повторяй трижды эту молитву, каждый день по три раза и уже к вечеру сегодня почувствуешь себя лучше… Жалко, что нет зеркала, лучше это делать перед большим зеркалом… Повторяй же еще, гладь себя по голове, возлюби себя и свою фигуру.

Егор, скептически усмехаясь, тянулся на носочках до хруста в костях и гладил сам себя по голове, повторяя заветные слова. Удивительно, но уже после троекратного повторения он почуял необычный прилив сил, заметно ободрился и пошутил:

— Доиграемся с молитвой этой, превращусь в грудное дитя, что потом делать будешь?

- Не бойсь, выкормлю, лишь бы здоров был и не хворал…

— Омрачение… что это за болезнь такая?

- Это когда человек сам себя загоняет в гроб придумками, будучи здоровым и нормальным… Ты впустил сам в себя злого духа, а он пытается раздвоить твое сознание, все мысли направить на хворобу… Это обычное самовнушение, психологический кризис или шок… Как раз после шока у тебя и начались сомнения… Омрачение… Это все немедля улетучится, если взять себя в руки, и еще я травок тебе заварю… Вот только придут наши фуражиры, так пойду поищу травок и корешков. Через два дня все как рукой снимет.

— Мудрая ты, как сова…

- Сова-сова… — раздумчиво проговорила она, — мне удивительный сон сегодня снился и кто-то меня спрашивал про сову… А белые монахи ответили, что это Крылатое Солнце…

- Ушастый филин бывает очень больших размеров, его зовут еще рогатым… оперение у него золотисто-солнечное… Но дело не в сове… Матерь-Сва могучий символ изначального божества ариев солнцепоклонников… я так понял из слов Окаемова. Да где же они пропали с Николаем?! Мы как-то незаметно перешли на «ты», так лучше и проще.

- Это я перешла, зачем нам чужаться… уставные отношения будем соблюдать, когда в особый отдел угодим после выхода через линию фронта. Я на финской уже была под проверкой… не приведи Бог! Неужто опять будет? Помню, сидит долдон с белыми глазами и спрашивает: «Почему вы остались живой? Вся рота погибла, а именно вы живы?» Представляешь? Вину мне шьет и не думает, что говорит… Виновна, что живой осталась…

- Не беспокойся, мы увезем тебя в Москву, под особой защитой будешь.

- При особой защите и спрос особый, чем выше залезешь на гору — тем больнее и глубже падать. Я люблю попроще, как все, Ирина загрустила, туманно глядя куда- то поверх головы Егора, сорванной былинкой щекотала себе щеку и все же привычно поглядывала округ, карауля врага случайного.

— С какого ты года, Ирина?

— Двадцать второго… Скоро двадцать лет, а еще ничего путного в жизни не сделала.

— А я уже старый, — тяжело вздохнул Егор, — мне уже тридцать три, а прожи-ил… словно три жизни, так закрутила судьба… Маньчжурия, Якутия… тайга… золотая лихорадка.

— Ну-у, тоже мне, старик нашелся, — прыснула Ирина, — бабушка рассказывала, что ее отца Самсона забрали в солдаты в двадцать пять годов, вернулся он в пятьдесят, а потом женился на восемнадцатилетней красавице, и она нарожала дюжину детей. Прадед мой прожил почти до ста лет и до последнего в кулачках стоял первым в стенке… А ты — «старый»… Омрачение все это. Ты уж прости меня, дуру, что крестом каленым шарахнула по груди, не было у меня электрошока, чтобы сердце запустить…

— Так ты, считай, моя вторая мама? Спасибо, что же обижаться, спасла и сохранила.

— Ну их, ей-богу! Вся душа изболелась. Пойдем по их следу, пить хочу да и траву тебе надо собрать. Оставь им записку тут, если разойдемся, пускай ждут.

— Пошли, — Егор быстро набросал записку и наколол кусок бумаги на сучок сосны, — пошли… их только за смертью посылать — век жить будешь.

— Со словом этим не балуй, — серьезно упредила Ирина, — кликать словом нельзя косую, даже вслух имя ее произносить… Может и заявиться. Слово русское столь сильно, что может обрести плоть материальную… так бабушка наказывала… Не балуй…

По едва приметным следам на потревоженной палой хвое Егор и Ирина вышли к лугам и сразу же увидели легкий дымок, косо стелющийся из березового колка.

— Там они и обедают с косарями, — уверенно заключил Егор, он и представить не мог, что Окаемов дозволит зажечь костер и демаскироваться.

Но когда они вышли на поляну и увидели Илью, ползающего у камня, а Николу с автоматом стерегущего его, да ведро кипящее с аппетитно пахнувшим варевом, у Егора мелькнула шальная мысль, что, пока они блудили в лесах, кончилась война и Окаемов об этом узнал от кого-то. Так нет же, Селянинов взведен пружиной и может вслепую полоснуть из автомата на звук. Егор пискнул мышью, и Никола радостно вздрогнул, зашарил глазами по кустам.

— Не стреляй, это мы, — Егор брел на удивление высоким и сочным пыреем к камню и еще пуще удивлялся чрезмерно серьезному виду вологодского: — Ты что это, Никола, задумался?

- Тс-с! — Николай приложил палец к губам, а потом покрутил им у своего виска и показал на Окаемова, строго спросил: — Командир, это точно ты?

- Вы что, оба тут спятили? — фыркнул смехом Егор и уже строго добавил: — Кто разрешил костер палить! При выполнении особого правительственного задания!

- Егор Михеевич, оставь этот тон, — отмахнулся Окаемов грязной ладонью, — сегодня одно правительство, завтра другое, а этот гранитный валун стоит тут и стоит, и не треснет… А такое написано на нем! Здесь когда-то была росстань — перекрестье дорог, и каждый грамотный человек, а в ту пору на Руси все были грамотные, норовил оставить на сем камне свою мудрость и слово к нам, а то и просто объяснение в любви к дочери князя… Потом валун стал священным камнем, поверх легкомысленных надписей утвердили серьезные тексты, а читаются те и другие и создают особый колорит времени… Интересный камушек, сил нет!

- Николай, залей костер, вас тут видно за версту, как на курорте расположились. Быстро!

- Айда рыбу есть, у меня от ваших умных разговоров уже изжога, — он снял ведро с огня, затоптал костер и сторожко огляделся кругом. — А может, вернемся на бивак, отсюда никакого обзору нет, прихватят нас тут как перепелят на косовице…

Егор внимательно разглядывал валун и надписи на нем. Чего только здесь не было! Загадочные рисунки, буквы и стрелы, кресты и грубо высеченные образы языческих идолов, а на самом важном месте мастерскими штрихами нарисована с распахнутыми крыльями — Матерь-Сва, сжимающая в когтях вьющуюся змеей надпись.

- Опять она! — радостно угадал и похвалился Егор Окаемову. — А я ведь узнал, как ее звали в древности — Крылатое Солнце…

- Крылатое Солнце? Очень даже похоже… по крайней мере образно и точно… но вот почему валун отшлифован в форме яйца, а потом на него нанесены уж знаки письмен?

— А ты спроси у нашей сестры милосердия… может быть, это космический самолет?

— Ты где этого всего нахватался? — подозрительно сощурился Окаемов. — Вот оставь вас вдвоем и начинаются пророчества. Ирина, а ну-ка, голубушка, скажи мне, что напоминает этот большущий камень?

Ирина задумчиво походила вокруг валуна и твердо заключила:

— В стальных яйцах наши предки летали на другие планеты. Я сегодня это во сне видела… белые монахи рассказали.

— Образ космического корабля? Вы шутите, братцы… вы сговорились заранее и издеваетесь… давайте лучше рыбу есть.

Они уселись на траве вокруг ведра, и Николай наделил каждого большим куском рыбы, наскоблил ножом горку соли на кусок бересты. Карпа он успел сварить всего, а уху погуще заправил мукой и какой-то травой. Бульон получился густой и сытный. Рыбы наелись вдоволь. Обсасывая толстый хребет и разбирая голову карпа, Окаемов искоса заглядывал в свои записи, не мог оторваться даже за едой, успевая просвещать остальных едоков:

— Есть письменность предметная, рельефная, рисунчатая, контурная, смысловая — идеограмма и многие иные способы передачи речи древних предков, это как раз моя стихия, я давно увлекаюсь криптографией и расшифровкой письменностей многих народов, природа дала мне дар усваивать языки, четырнадцатью я владею свободно и со словарем могу постичь еще десятка два… Особенно меня увлекают руны, санскрит, хеттская письменность, этрусская, критская, древнерусская и все, что связано с русской стариной и культурой: идеограммы, пекторали, прочтение икон, каменной резьбы, архитектурных ансамблей и даже художественных картин. Во всем этом есть скрытый смысл и особый шифр для посвященных. Но самое загадочное зашифровано в стихах и древних манускриптах. Есть масса информации в Библии, в молитвах, а уж русские сказки и поговорки, былины — такая стихия древней народной мудрости, что дух захватывает. Самое тайное и глубинное — веды… Зенд Авеста Заратустры, этому памятнику письменности более пяти тысяч лет.

- Ну а что на этом яйце написано? — поинтересовался Егор.

- Не все так просто, надо систематизировать и разложить все рисунки по группам, по стилю и времени написания, а уж потом делать заключение. Но одно могу сказать точно: под валуном лежит старинный меч-кладенец, если его раньше не выкрали грамотные грабители. Это особый меч Перуна, ритуальный, но настоящий, годный для боя. На рукояти меча дерутся два стрепета, он обоюдоострый, а с ним лежит полная тула стрел и большой лук, тула — колчан. На Руси остаются сакральными эти названия. Сегодняшний город Тула — грозный колчан набитый оружием, кующий оружие… Но лучше бы мы не находили этот камень, он загадочен и символичен весь, но самая невероятная и жгучая тайна отныне у меня будет связана с короткой записью на нем… В камне выбит все тот же загадочный знак с икон с древнейшими русскими чертами, что на полу Софийского собора в Константинополе: «Я есть АЗ- БУКИ. Я есть начало и конец». Стрела от знака Альфы и Омеги направлена строго на град Ур, я предполагаю, что этот град был не так уж далеко…

- А в нем жили русичи-святичи, а рядом Бел город и Рарог, а в святилище Ура хранятся хоругви с древними письменами, — произнесла Ирина.

Окаемов даже голову рыбы выронил на траву от изумления и озадаченно глянул на Егора.

- Ирина шутит, шутит, — усмехнулся Быков и подмигнул ей.

— Ничего я не шучу, я все в том сне видела.

- Святичи, я так понимаю — вятичи, завзятые язычники, ранее были куряне, последние на Руси приняли христианство через триста лет гражданской войны и ушли в северные леса. Город Ур… Урмийское озеро, Урарту арийское в нынешней Армении, я знаю об этом древнем городе, но никогда не связывал его с Курском, примерно туда указывает стрела на камне… Не братцы, вас больше одних оставлять нельзя, вы еще не такое сочините во снах… Допустим, Бел город — Белгород… где же Рарог? По моим сведениям он был в Азии, славянский форпост…

— Спроси у монахов! — вдруг шутливо проговорил Егор, обернувшись к Ирине.

— Как же я спрошу? Это же был сон… А впрочем, попробую, мне так хочется их увидеть, — она быстро легла на траву и закрыла глаза… лицо успокоилось, полураскрылись губы, дыхание вздымало грудь все тише и тише… легкая судорога прошла по ее телу.

Егор видел, как на ее лбу от напряжения выступили капельки пота, и вдруг она стала тихо говорить:

— Вижу Рарог, он очень красив… это дубовая крепость… стоит он на холме у небольшой реки… монахи называют ее Дон… это верховья реки… Вокруг мощные дубравы… они посажены людьми тысячи лет назад… Синие Липяги зовется это место. Рарог славен дубовыми стругами, на них казаки ходят через Черное море — Русское море, а потом волоком с поднятыми парусами идут по суше к верховьям Тигра и Евфрата, плывут по ним к братьям в Индию и Африку… там русские поселения, города… у них прямая связь с халдеями-астрологами Урмийского озера… Вот и все…

Ирина открыла глаза и села.

— Неужто Воронеж?! Или где-то рядом с ним… Но откуда вы знаете, милая дама, про волоки из Русского моря в верховья Двуречья? Я сам там был и видел их. Эта гипотеза многим кажется фантастикой, а волок-то был… И хетты это описали в своих глиняных табличках более двух тысяч лет до рождения Христа. Вот тебе и Рарог! Вы на артистку не учились случайно, Ирина?

— Вы вот чё, рыбу доедайте и айда отсель, — вдруг вмешался в разговор хмурый Николай.

— Это почему же? — спросил Егор.

— Бабуня тут бродит одна, не дай Бог, завернет в гости, а мы ее яичко облупили..! задаст жару. Бабка сурьезная, меня Илья Иваныч ею до смерти напугал. Давай, командир, куда-нибудь от этова всего уйдем, неможется мне тут, душа непокойна, тоска забрала… пошли, а?

— Вообще-то ты прав, расслабились мы не к добру. Не время сейчас научные собрания разводить. Пошли!

Лесистым овражком они двинулись вперед, вскоре минули речку с мельничкой на ней, и Николай отнес ведро, что брал взаймы. Остановились попить воды и снова услышали тонкий звон отбиваемой косы на камне-яйце из далекого колка…

- Я есть Альфа и Омега… я есть Начало и Конец, — раздумчиво промолвил Окаемов, — я есть Азбука… я есть Слово…

* * *

В этот самый миг на Ирину нахлынул страх. Она сама не поняла, отчего вдруг так сжалось сердце, тоска и оторопь взяла, то самое омрачение закогтило душу. Вдруг увидела на запруде мельницы, на деревьях и в небе над собой массу орущих, слетевшихся невесть откуда ворон. Все они граяли, кружились, падали и взлетали вверх, и Ирина неосознанно пошла к мельнице посмотреть, что же так их свело всех тут, разжиревших на войне стервятников. Она поднялась на плотину и только выглянула из-за угла к запруде, как сорвались с берегов тучи ворон с недовольным карком, загрохотав крыльями, заметались и расселись на обступивших пруд вербах.

И она поняла все… Белой каймой по обоим берегам пруда лежала мертвая рыба, легкий ветерок шевелил ее на гребешках волн, забивая в прибрежную траву. Некоторые вороны так обожрались, что сидели, безучастно раскрыв клювы на солнышке, не в состоянии взлететь, потеряв страх от лени и обильной еды. И тут Ирина услышала снова стук косы и все поняла, и не за себя испугалась, за него, и зашептала молитву над прудом, прозреньем своим постигая страшный костяной хруст пырея под косой старухи, кровавый след на стерне видя и запах бойни чуя.

Она бегом вернулась назад и тревожно поглядела на Егора, ища в его глазах ответа на свои страхи и вопросы. Но Быков занят был другим, он внимательно разглядывал впереди новый большой зеленый луг и островки леса на нем, его надо было миновать и скрыться до вечера. Он сам не знал, что толкнуло его на риск идти днем, видимо, притупился страх от удачливости, а это всегда чревато срывом и бедой. С востока уже явственно доносились взрывы и стрельба орудий, линия фронта была недалеко и следовало быть особо осторожным перед нею. Егор засомневался, идти или ждать вечера. Но сейчас продвигаться ночью тоже опасно, можно нарваться на минное поле или засаду. Все же он решился и приказал:

- Идем по одному, от колка к колку… быть осторожными и внимательными. Общий сбор вон на той опушке леса за лугом. Задача ясна? Первым пойду я, замыкающим — сержант. Интервал движения сто метров. Вперед!

Он вышел на луг и быстро двинулся к ближайшему леску посреди него. Ирина напряженно смотрела ему в спину и опасалась за него, зорко оглядываясь кругом и далеко

впереди идущего. Егор скоро достиг кустов лесного островка и оглянулся. Следом за ним спешила она, и уже показался Окаемов. Пока все было тихо, солнце парило после дождя, спелые травы переплелись в пояс на мокрой луговине, они источали густой цветочный аромат. Трещали кузнечики, порхали птицы и шептались березы с ветерком. Егор стоял в тени, прислонившись к стволу дерева, наблюдая через кусты за идущими к нему людьми. Вот они уже все трое видны на лугу; еще недавно он их не знал и не догадывался об их существовании, но за короткий срок породнился с ними, полюбил искренность и смелость Николая, мудрого Илью и совсем уж незнаемую до прошлого дня сестру милосердия. Видимо, на войне время сжимается и жизнь идет быстрее, насыщеннее, ярче. Вот она, раздвигая руками кусты, с сияющими глазами, с раскрасневшимся лицом от быстрой ходьбы все ближе и ближе, взгляд радостен и горяч, и Егору вдруг захотелось кинуться ей навстречу и прижать к себе, крепко обнять ее, летящую, плывущую в море травы и цветов.

Когда Ирина вышла на луг, ей стало страшно, и она стремительно двигалась по следу от примятой травы за Егором. Спешила так, что сократила расстояние меж собой и им наполовину установленного интервала. А когда увидела его под березой, его улыбку и спокойный взгляд, остановилась разом, испуганно оглянулась кругом и несмело пошла к нему, срывая рукой желтые метелки пахнущей медом кашки, жадно вдыхая пьянящий пчелиный дурман. Не смела посмотреть в глаза его, боясь и стесняясь, что прочтет он в них ее стремление, ее мысли тайные.

Он тоже растерялся, но потом шагнул навстречу и отер жесткой ладонью со щеки ее золотую цветочную пыльцу и громко засмеялся, уловив недоумение и испуг в ее глазах от смеха этого, проговорил тихо и тепло:

- Ты как дитё малое… такое детское выражение на лице и удивление от цветов… и вот щеку вымазала ими…

- А ты знаешь, — оживилась и облегченно вздохнула она, — когда мы с бабушкой собирали травы и цветы для лекарств, я совсем теряла голову. Носилась как угорелая по полям, рвала все подряд поначалу и тащила к бабушке, а та меня ругала, что напрасно извожу красу… Сама же она, когда обрывала листик или срывала цвет зверобоя, обязательно это делала левой рукой, а правой держала крестное знамение над своей головой.

— Зачем?

- Просила у Бога прощение за то, что вынуждена причинять боль растению и забирать для лекарства… шептала молитву… Она знала, что больно всему живому на земле и делать это самой — грех великий. Только для пользы людей страждущих она позволяла себе это, да и то с молитвой… Говорила она, что слышит стон травы, когда ее губишь… А уж мыслящую тварь она почитала наравне с собою, никогда мяса не ела и птицы, жалко ей было.

— Удивительный она человек была.

- Почему же «была», она есть… и будет», столько добра людям сделала, что память о ней век сохранится…

Подошли Окаемов с Николаем, и Егор одумался, решил все же продолжить дневку в этом лесочке и не высовываться на чистое. Да и в большом лесу их неведомо что ждет, фронт совсем близко. Они забрались в самую гущу лесного островка и расположились на отдых. После сытного обеда клонило в сон. Егор всем велел спать, а сам вышел к закрайке луга и спрятался в кустах, ведя наблюдение. Над мельницей все еще полошились вороны, строй их становился все гуще и гвалт сильнее. Через луг пробежал вспугнутый кем-то волк, матерый зверь шел крупными скачками, два раза остановился и, повернувшись всем телом, поглядел назад. Он бежал в сторону мельницы, когда вороны увидели его, то заорали еще пуще, застрекотали сороки. Егор с интересом смотрел на редкого зверя и вдруг подумал, что охраняет свой след так же, как волк, сторожит преследование.

Услышав за спиной хруст, Егор вздрогнул. Резко обернулся и увидел бредущую к нему по траве Ирину, она еще не замечала его, но что-то выискивала глазами, в руке у нее был зажат пучок каких-то листьев. Егор смотрел и не откликался на ее поиск. Вот она стала внимательно разглядывать траву и нашла его след, обрадованно кинулась по нему и все же вышла к притаившемуся Егору. Он прижал палец к губам, прошептал:

— Тише, разговаривать только шепотом. Что случилось?

— Спят они, как сурки, а я травы собрала, вот подорожник и еще целебные травки. Давай руку перевяжу и грудь.

— Вроде бы не время, вот сменюсь через пару часов.

— Давай-давай, мне все равно не спится, — она перевязала его, стоя на коленях, обдавая запахом своим, дыханием сбивчивым волнуя.

Егор покорно повиновался, играя желваками по скулам и прижмурив глаза. Ему было так хорошо с нею, до того спокойно и легко, что век бы хворать с такою сестрой милосердия. Но и другие чувства будоражили его, иная сила влилась в его тело и голову, сила необоримая и высокая. Своим обострившимся обонянием он как зверь впитывал ее дух, ее женскую терпкость пота, особый мятный запах волос и кожи, Его опалённое молнией сознание стало глубинным и пронизывающим, отчего-то светлым и всепонимающим, он осязал ее губы даже не прикасаясь к ним, ощущал ее всю целиком, и это было очень сильным испытанием для его воли… Нежная, рассвеченная солнцем, с растрепанными льняными волосами и живым трепетом ясных глаз, она что-то нашептывала ему и ловко бинтовала руку, потом грудь, ее упавший волос щекотал ему спину, когда затягивала узел… Под ее коленями громом хрустела трава, Егор не понимал смысла ее слов, в его голове ударами колоколила кровь, гонимая толчками взбесившегося от напряжения сердца. Он вдруг откинулся в траву на спину и закрыл глаза.

— Тебе плохо? — обеспокоённо прошептала она.

— Нет… мне хорошо, — квело улыбнулся, боясь раскрыть веки, чуя ее взгляд близкий на себе. — Мне так хорошо, что плохо,

— Бедный, как я тебе прижгла грудь… ты меня прости, она потрогала рукой его крест, — он тебе при ходьбе не мешает, не трет рану, может быть, пока снять?

- Пусть висит… удивительный старец мне его надел и благословил, Серафимом звать…

— Пламенный — в переводе с греческого…

— Много ты всего знаешь, — задумчиво прошептал Егор.

- У деда в церковном календаре вычитала, там все имена, а у меня дурацкая память. Раз стоит прочесть и помню всегда… в школе и на курсах медсестер всегда поражались учителя, прочили великое будущее… Война…

Егор медленно остывал, спасаясь разговором, отвлекай себя от желаний и мыслей. Но словно работал какой-то отлаженный живой ток: шелестели листья берез ласковой музыкой, трещали кузнечики, и пели птицы в лад им, волны зеленые бежали по лугу, и шорох наплывал, и шелест трав, даже вороны вдруг смолкли, и видел он закрытыми глазами, как она медленно наклоняется над ним, озаряя его своим васильковым светом глаз, вот уже близко дыхание, смятение на ее лице и удивительная благость, туманная печаль… Оглушенный толчками сердца, он вдруг почуял боль от ожога на груди и сам рванулся к ней навстречу и поймал ее за плечи, отшатнувшуюся, и нашел ускользающие губы… Она сильно уперлась ему в плечи рукам, пытаясь высвободиться, дернулась и потянулась телом и выгнулась, ахнув, сквозь сведенные губы, — и не нашлось сил. Он обвил ее руками, прижался и снова упал в траву, увлекая ее следом, не отрываясь от сладости губ ее, глаз не открывая в страхе, боясь, что это сон и все мигом уйдет, пропадет… а когда все же поглядел, то близко увидел светлую бездну ее глаз и улетел в них и застонал от радости.

Звуки и запахи вели чудную симфонию жизни… Поцелуй был вечностью, он соединил незримые поколения его рода и ее, улетел в великую древность, потревожил соки в корнях обоих родов и дал силу двум слившимся губами росткам, изнемогающим от жажды неутоленной, от могучего движения этих земных и небесных соков, вопреки смерти и тлену, буйно соединившихся вечной сладостью.

Ирина словно опомнилась, сопротивление его рукам и его силе становилось все упорнее, тогда он замирал и все сладостнее пил из ее родника губ, пахнущих парным молоком, чем-то удивительно теплым, деревенским и материнским до Головокружения и огненных всполохов в закрытых глазах, боясь обидеть ее хоть самой малостью; но руки с новой ласкою искали ее руки, перебирали ее пальцы. Пальцы их словно отдельно разговаривали друг с другом, сговаривались, обнимались, обжигаясь взаимным жаром. Уста их все более черствели неутоленным огнем, трескались и болели, ее зубы выстукивали нервную дробь, и все чаще до сознания Егора доходил ее слабый жалостливый стон, сбивчивый умоляющий шепот, все чаще судорога волной пробегала по их напрягшимся телам… Они забыли обо всем на свете, какая-то неуправляемая ими иная воля владела сознанием, и ничего нельзя было ей объяснить — ни отвергнуть, ни обмануть невозможно…

Она вдруг ясно увидела чудный храм и увлеклась этим видением. Они взошли на холм с Егором и вступили в удивительный мир. Пол восьмигранного просторного храма порос мягкой пушистой травой… сводчатые окна были выбиты и вздымались по стенам до самого потолка… он был очень большой этот храм, стоял на просторе… ей показалось, что это их дом… Она ощутила Егора в центре храма высоким золотистым столбом света… очень высокий свет… Вдруг она увидела, что со всех сторон, во все окна полезли какие-то существа… их было много. Ирина почувствовала у себя в руке что-то белое, длинное и гибкое, как ветви вербы… она стала хлестать этих лезущих существ, разгоняла от окон, разгоняла гибкими белыми прутьями вербы — она знала, что не должна допустить их к центру храма. Страх подступал, хватит ли сил… существа были противны и боялись ее, убегали… Ее возмущало, что эти твари лезут в их дом, в их храм… его они с Егором долго искали и только что нашли… хлестала, хлестала, чуя подступающую усталость… оберегая столб света и знала, что только она может его охранить…

Егор ясно слышал музыку того, гениального балалаечника из Харбина… Музыка струн взбиралась все выше и выше, увлекая за собой в полет над землей. Волны гармонии этих волшебных струн завораживали и несли на крыльях радости, могучая симфония лилась, клокотала и пела, вся природа дышала и жила этой музыкой, этим сердечным звоном легких струн… лебединые крики откликались с небес, соловьиные волны колыхали леса, басами отзывались громы, сердце замирало то от яростного ритма «Барыни», то разудалая ярмарка шумела, то слышна была в мелодии голосистая казачья свадьба, то печаль необоримая любви к Отчизне и земле святой… пели струны вод и шорохи лесов, голоса небесных птиц перелетных и ангелов незримых хоралы… а вот тревожную поступь врагов являют струны, гром копыт конных орд, звоны мечей и крики боя, плачи вдов и детушек-сиротинушек… Могучая симфония колыхала Егора и несла, несла в неведомую светлую жизнь… Ласковые, теплые волны баюкали…

В этот миг угасла война… пули не находили цель, они стали слепыми, снаряды не разрывались или обессиленно падали на половине пути, глохли моторы танков, и штурманы не в силах были сбросить бомбы, они словно приросли к брюхам самолетов… Миллионы солдат перестали стрелять и разом вспомнили о своих любимых, сломались в штабах карандаши на картах, генералы неожиданно заговорили о мире… содрогнулись силы Тьмы, угасли пожары, замолкли полевые телефоны, заржавели мины под ногами людей и отказали взрыватели… утих звон косы, и старуха, сладостно потянувшись, уснула на траве у камня… шевельнулись рыбы в пруду и стали оживать, вороны вдруг начали хватать клювами прутики и вить принялись гнезда на вербах… волк бесстрашно несся через луг по своему следу к оставленному логову… с хрустом распрямлялись и росли травы, лопались бутоны цветов, обильно сыпались семена на землю, и она жадно поглощала их своим жарким лоном… все плодилось и любило, созревало и давало жизнь, все шумело и пело, стонало и млело, исходило соками и новыми побегами… на сухих ветвях набухали почки лопались цветами, терлись боками рыбы в реках, средь лета запели песню любви глухари и заревели олени, сошлись на сопках медведи… белый аист на болоте шагнул к зазевавшейся лягушке и вдруг отступил, пожалел ее и взмахнул крылами, с радостным криком устремляясь к гнезду своему… Все оружие мира в этот миг ела ржа…

Звезды глазами дедов проглянули из солнечного неба, шепот русского духа колыхнул Космос. Род воспрял, а враги затаились, ясный лик Солнца-Дажьбога на своде неба сиял ласковыми лучами. Небо, Земля и Вода — тресилье Природы, слились единством происхождения жизни, сами качнулись языки колоколов, и гул Любви обнял землю, обвил гармонией сотворения.

Ирина на миг опомнилась и очнулась, чуя на своем теле ласковый и сильный бег его рук, последними усилиями ворохнулась и сжала сведенные судорогой колени, но они ей уже не подчинялись, а ослабевали под его горячей ладонью; в ней все распухало и растворялось, она еще видела его в образе света в ИХ храме, она сомлела от усталости, отгоняя от него и храма злых тварей. И вдруг услышала какую-то чудесную музыку, исходящую от него, до боли зажмурила глаза, уже сама помогая неосознанно ему, срывая теснящую одежду, чуя обнаженным лоном поцелуй жаркого солнца и испуг, словно перед смертью, и стыд… и неловкость за неумение свое… ей больно давил в спину какой-то корень, она терпела, чуяла на щеке бегущего муравья, и ей стало стыдно, что муравей все видит… а руки его все сильнее ласкали ее, голубили ее волосы и груди окрепшие, она вздрогнула и вновь посилилась воспротивиться, когда ощутила ласку в совсем запретном месте, содрогнулась вся, сдвигая колени… но они предали ее и безвольно распались… Музыка хоралом кружила ей голову, опять в глазах встал высокий столб света в удивительном восьмигранном храме, и свод вдруг стал медленно приближаться, опускаться на нее. Ирина чуяла под спиной шелковистую траву меж мраморных плит на полу, трава как пух обволакивала ее, и вдруг корень со спины переметнулся вниз ее тела и со сладким хрустом вошел внутрь нее, полную соков и желания напитать его и выпустить побег нового древа… Острая боль прошила ее, горячий корень проникал все глубже, пока не вошел весь и затрепетал, наполнив всю ее сладостью, и стон исторг из ее истомленных губ… Она опять широко открыла глаза и увидела близко лицо его и угадала его… к нему она поднималась на коленях в своем сне по земляным ступеням, когда пришли белые монаху с хоругвями… Она узнала его! И приняла, как Бога, единственного и навсегда, и улыбнулась радостно, сильно обнимая его, прижимаясь и сливаясь с ним единым стоном и плачем…

* * *

Серафим стоял на коленях под дубом и молился на восход солнца. Радостен был лик его, и молитвы древние текли из его уст, сокол смотрел на него и видел, что старец словно омолодился и воспрял духом, распрямился, силы влились в него от молитв святых и жизни пустынной. Он давно молился уж не за себя, а за других людей, за покой и мир Руси, за победу над ворогами погаными, за обустройство земель дивных и просторных, за счастие чад малых-неразумных и стариков изветшалых от трудов праведных, творил молитву за воинов убиенных к престолу Божьему явившихся без покаяния и креста, отнятых смутой великой диаволов земных… Прощения просил за них и удел им радостный обресть молил, хоть на том, свете, ежель этот их души смутил и увел к греху… Росная трава Княжьего острова сладостно пахла, гудели пчелки у бортей и в лесах, плодясь роями, дупла старых древ обживая и матку пчелиную сохраняя пуще всего. Коль гибнет матка плодоносящая, крепь семьи и роя пчелиного, то гибнут все начисто, ибо другие семьи уж не примут в круг дома своего и медом не покормят в стужи лютые нерадивых. Матка пчелиная долга телом и отличима от всех в семье, где особый мудрый порядок царит. Есть пчелы рабочие — они собирают нектар и пыльцу со цветов разных, есть пчелы охранные — они стерегут дом их общий и готовы животом своим защитить его, пчела лишается жизни после укуса, есть в семье сей много дел: одни крылышками гонят чистый воздух в борть в жаркое время, другие прибирают и хранят чистоту, есть и трутни сытые. Иногда их разводится много, пирующих без дела, но стоит одному из них в полете матке семя дать, охранные пчелы разом изгоняют прочих оглоедов из рабочей семьи… Строго там, где труд почитается и племя сохраняется плодами его, не дозволяя жить безделием и ленью.

Гудят пчелки-работяги, спешат до холодов наполнить дом свой медом пахучим и пергой-пыльцой для прокорма новых поколений, коих никто уж не увидит из них… Мал срок рабочей пчелы, но нет у них страха к гибели, ибо в семье все выверено, каждому своя доля и свое дело назначено родом во имя бессмертия его. Серафим молится, пчелы несут взяток и с разлету, с радости труда своего беспечные и стремления поскорее быть в доме, соты заполнить, путаются в его бороде, и старец ласково и нежно высвобождает их из сетей белых волос, долгих седых, говорит безукорно с ними и не почитает за грех прервать молитву, дабы спасти живую тварь…

Упал из гнезда один соколенок, рано намерившийся летать на крылах неокрепших, кормит его старец теперь и корит за неразумность юную, привык соколенок к пустыннику, неловко ходит следом и требовательно клянчит пищу голосом клёкотным и на гнездо веля себя взнесть, да куда старцу на дуб подняться. Раз выпал из гнезда — терпи недолю, не ответствуй других… Сокол с соколихою тоже не знают, как помочь ему, тоже носят пищу, тоскливо взглядывают желтым оком на гнездо, а поднять его не могут туда. Бессловесна тварь разумная, все понимает и мыслит ладом… Так и живет выпадыш, крепнет его перо, уж на крышу избенки взлетает на ночлег и грозно поводит оком окрест, гордый князь неба… Любит он старца и лепоту его рук, за свое племя почитает и все что-то норовит рассказать на своем небесном языке. Внимает Серафим и укорно головой качает:

— Не-епуть…

Золотая пчела села на восковой прозрачности длань старца Серафима. Чрез теплые бугры и овраги морщин ползла пчела и видела насквозь травы и цветы, широко распахнулась длань для нее и вмещала весь мир, и плоть сия моленая пахла нектаром и в жилах алая кровь бурлила, и костушки светились и были прозрачны, и сам Серафим тени не носил за собой, насквозь чист открывался ей, солнце проходило сквозь него, и ветер ласково играл куделями долгих волос и бороды, пчела чуяла его хлебное дыхание, сияние глаз его было радостно и небом казалось. Ползла она и хоботком своим искала нектар в лепестках перстов его и пила дух медовый и несла его в соты…Серафим зрит пчелу медвяну, и мысли его полны… Целый мир в этой Божьей твари, мудрость великая и польза, даже яд обережный лечит, воск свет дает, мед благоуханный — превеликая сытость и сила, меды собирая, опыляет она цветы и жизнь продолжает буйным урожаем семян, а семья пчелиная — диво лада и ума природного. Нет меж пчелами войн, раздоров и горя, лишь работа и строительство сот новых, забота о потомстве и матке своей. Мудра пчелам Вот бы людям лад этот перенять… Легки мысли Серафима, ласточками-касатушками летят они над землею росной, за леса и долы, за моря и реки… Зрит он пчелу, и молитву уста его шепчут во спасение людям, в радость им и любовь, шлет он им глас свой:

- «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень…»

Зрит Серафим, как всклубился рой над одной из бортей, переполненной молодым приплодом и матку юную родившей, ужо вернулись проворные стражи-разведчики из дебрей, дом сыскали новый, дупло сухое, все прознали и поведали старой матке… И вот взлетела она с новым племенем, оставив младую царствовать в родимой борти, и повела за собою половину пчел с гудом и весельем. Колесом ходит рой над избой Серафима, облетает дуб заповедный и родник свой чистый, тучкою золотою устремляется в дебрь Княжьего острова на поселение и обживание новых лугов…

Зрит Серафим их полет, и улыбка теплит его древние уста и следом бредет за роем через поле свое и видит, как рой закружил и сел на передых, сбор последний пред путем дальним. Села матка на столб каменный, и разом обвис вокруг рой бородою живой и горячей на лике бога могучего Сварога, и стал он дивно людским, с бородою окладной… Матка ползла и уста щекотала, каменными ноздрями вдыхал Сварог дух медовый и млел щуря очи…

Явился Серафим пред ним, и долго они друг перед другом стояли, и мысли их жизнию были полны, светом и Духом небесным, чудом медовым земным…

### ГЛАВА IV

«Ми-илая… ми-и-ила-я… Мила-ая-а… Ми-и-и-илая», — пела в голове Егора птица, — «Ми-и-илая ты моя-я-а…»

— Милая… жалкая ты моя, — шептали спекшиеся губы.

~ Хороший ты мой… единственный… мой… мне чисто и свободно с тобой, как в том сне… — стонала она в ответ, в горячечном забытьи целуя его лицо и руки, выжженный крест на его груд и….

Зеленые кроны берез кружились каруселью в ее залитых слезами глазах, острый запах его губ и тела жадно вдыхала она и ладонями прижимала его голову к своей трепещущей груди, боясь думать и осознавать — что происходит с нею, с ними обоими, вспышками яркими в ее сознании то и дело возникал тот восьмигранный древний храм, открытый во все пространства сводчатыми окнами, и опять осознавала его столбом света в центре этого удивительного храма, а под сводом светило живое солнце… изгоняя тварей стрелами лучей своих, а они все мелькали в окнах, безликие и черномерзкие, но уже не посягали лезть в храм, боясь ее вербных прутьев и света небесного…

Выползла на высокий дряхлый пень старая змея и свернулась колечком на пригреве, высоко подняв голову и слеповато вглядываясь в близкое шевеление и непривычные звуки из смятой травы. Шипела она, рот растворяя, языком осязая горячий воздух, зубы желтым ядом полные выказывая и страша нарушителей покоя ее, пространства обжитого своего. Зрению близорукому ее виделось что-то большое и единобелое, солнце преломлялось и свет исходил и тепло из травы качающейся. Лень ускользать ей было в сырые буреломы, кивала головой плоской и страшной для всего живого, и так потянуло ее на тепло земное, что медленно изошла с пня и потекла близко к хрусту и стону, завороженная злостию своею и бесстрашием существа незнаемого пред ней. Выглянула из травы, кровию глаза налив свои немигучие, видя и чуя досягаемое броску тело белое-теплое, сама уж спружинилась, капли яда источились на зубы гнилые, и рада уползти, да не может, тянет ее и ворожит кровь горячая, гремучим хвостом нервно дергает, шипом щеки напыжила… слышит стук далекий косы змея, приказной и велящий наброситься, звон косы по траве смертный чудится… Тут и припомнилось старой былое, ранней весною клубки гадов милые… старую кожу снимала, в нарядную, в новую кожу она облачалася, так же стонала, свивался с змеями, так же любила беспечно и радостно, ну а потом по траве борзо порскали, малые змейки нутром исходящие, лютость ее еще в чреве познавшие. В травах бескрайних они раслолзалися, а вырастали — клубками свивалися, змеи и змеюшки страшные обликом, друг же для дружки любимы и благостны… Змея обмякла вдруг и голову сронила, безмолвно уползла, постигнув все что зрила…

Вдруг где-то совсем рядом за лугом ухнули взрывы и забарабанил ручной пулемет. Ирина и Егор разом опомнились; одевались и мешали друг другу, никак не могла разорвать их даже близкая опасность. То он ловил на лету ее руку и целовал… то она приникала испуганно и сладко к его спине головой, цеплялась за него, ловила его взгляд и все шептала распухшими, покусанными губами: «Егор… Егорша… что это? Где мы? Егор?»

- На войне… — горестно выдохнул Быков и крепко прижал ее к себе, — но ты не бойся, нас уже никто не разлучит.

Они бежали, продираясь через кусты к Окаемову и Николаю и застали их безмятежно спящими. Когда разбудили их, бой усилился, и кипел он как раз у той опушки леса, куда они собирались выходить через луг. Егор залез на березу на окраине скрывшего их леска и внимательно смотрел через луг, коротко сообщая стоящим внизу:

- Или окруженцы нарвались на засаду, или наша разведка, или сами берут немцев в оборот. Ничего не видно. Николай, дай прицел от винтовки, — он приник к окуляру и продолжил наблюдение.

Вскоре он увидел группу вооруженных людей и черный дым пожара. Горели грузовая и легковая немецкие машины. Группа, снаряженная короткими автоматами, быстро перемещалась вдоль опушки, уводя от дороги двоих пленных. Когда Егор пересказал, что видал, Окаемов уверенно заключил:

- Дивизионная или даже армейская разведка… языка взяли.

- Может быть, соединимся с ними? — несмело предложил Егор.

- Надо подумать… мы им лишняя обуза, да и на возню с нами у них нет времени; У них свои четкие задачи. С другой стороны, они знают проходы через линию фронта, а это для нас весьма важно.

- Накаркал, Илья Иванович, — промолвил Егор, — четверо отделились от общей группы и бегут прямо сюда через луг…

- Видно плохо, вероятно, это группа отвлечения или прикрытия как правило, позволяют уйти остальным ценой своей жизни, значит, ожидают погони…

— Может быть, у них особое задание?

— Посмотрим, далеко еще они?

— Метров триста… Приказываю укрыться, страховать меня будет Николай, говорить с ними буду один… может быть, пропустим их мимо себя?

— Сам решай, ты командир группы, но риск — дело благородное.

— Николай, держи прицел и займи позицию на этой березе, я их перевстрену на чистом, тебе хорошо будет видно… Чем черт не шутит, опасаться — значит предвидеть. Вдруг это немцы комедь ломают… Если махну рукой, бей правых от себя… Понял?

— Есть, командир!

Ирина с Окаемовым укрылись в густых кустах, увитых травою. Николай залез в гущу березы и приладился к окуляру оптики, разглядывая идущих. Егор выбрался на опушку, пока еще не открываясь и присматриваясь к ним. Это были рослые молодые ребята в свежем армейском обмундировании без знаков различия. Трое вооружены автоматами ППШ, и замыкающий тащил на плече пулемет Дегтярева. Егор внимательно всматривался в их лица, проверял каждую деталь одежды; от него не ускользнули залихватски завитые пшеничные усы у одного из них. Разведчики были далеко не простаки. Впереди шагающий усач глядел под ноги и щупал глазами приближающийся лес, за ним второй оглядывал пространство по правую руку, следом идущий — по левую, а пулеметчик часто озирался назад. Оружие было наготове, на поясах короткие финки и фляжки, за плечами вешмешки армейского образца. Удовлетворенный их видом, не отыскав пока деталей подозрительных, отличающихся от нашей разведки, Егор подпустил их метров на тридцать и поднялся из низких кустов без оружия. Он заметил, что, когда только начал вставать, ствол автомата усача мигом поймал его фигуру, и услышал короткую команду:

— Стой! Руки в гору!

Егор поднял руки и громко проговорил:

— Один ко мне, остальные на месте, — , я свой, покажу документы.

- Иди сам к нам, раскомандовался, — ухмыльнулся усатый.

— И будем на чистом поле переговоры вести? Засекут же от дороги!

- Некому там засекать… пока, — промолвил уверенно усатый, и Егор угадал в нем старшего группы, — оружие есть? Сколько вас там?

— Оружия нет, вот иди сюда и поговорим.

Усатый что-то коротко приказал своим, и они мигом упали в траву, пулеметчик выставил раструб ствола, установив сошки дегтяря на своего товарища. Действовали они слаженно и лихо. Егор и командир группы сближались, настороженно карауля каждое движение друг друга. Когда они сошлись, Егор вынул грозную бумагу из кармашка, развернул клеенку, подал.

- Такие бумаги еще не приходилось держать в руках, — облегченно проговорил усатый, прочитав ее и даже посмотрев на просвет. — Сколько вас и чем можем помочь? Дивизионная разведка, старшина Мошняков, документы в разведку не берем.

- Я вижу ваши документы, — усмехнулся Егор и кивнул головой на шлях, где горели машины.

- Хлопцы! Отбой, — обернулся Мошняков и взмахом руки позвал к себе, — объяснимся в кустах, не то еще нагрянут к побитым фашистам и усекут нас. Воропаев, займи позицию в этих вот кустарниках, а мы пока побалакаем с лейтенантом, — приказал он молодому здоровенному пулеметчику, — рассказывай, брат, свои беды, — старшина устало, вытянулся на траве и уже дружески поглядывал на Быкова.

- Нам нужно быстрее выйти к своим, надеемся на вашу помощь.

— Сколько вас?

— Четверо.

— У нас своя работа и выходить будем дня через три.

- Если это задание не особо важное, я отменяю его своей властью и приказываю организовать нам выход через линию фронта.

- Ты, лейтенант, особо не командуй, у меня своих командиров навалом, что за спешка?

— Нужно вывести одного человека живым и невредимым, любой ценой. Свяжемся с Москвой, и тебе простят все отступления от приказа.

- Не могу, брат, в десяти-пятнадцати километрах отсюда немцы разворачивают полевой аэродром, нам надо сходить к ним в гости и присмотреться, что к чему.

— Это на юго-западе… Да, там работают саперы в лесу и нам довелось с ними повоевать малость. Я так думаю, что аэродром они сделают на неубранном пшеничном поле, это в том районе единственная большая и ровная площадка. Туда пришла колонна бензовозов и машин аэродромного обслуживания, вчера днем все сам видел.

— Интересно, на карте можешь показать? — Мошняков вынул немецкую карту и развернул на траве.

Егор сразу же нашел шоссе и пшеничное поле, где они переждали колонну машин, и ткнул в него пальцем.

— Вот в этом массиве саперы заготовляют лес, машины скрылись вот сюда, — он взял поданный старшиной карандаш и обвел поле, — сам видишь, больше тут негде их птичкам взлетать, сплошные овраги и лес, и косогорины.

— Что-то похоже, надо проверить. Где же твои люди?

— Я опять повторяю, что ответственность всю беру на себя и требую вывести нас к своим, — уже жестче нажимал Егор.

— Ладно, я дам тебе двух человек, но сам все же сбегаю к аэродрому. Мой пулеметчик пойдет с тобой, он дурной у меня до ужасти… как патроны кончаются, ножиком режет немцев как свиней, да и остальные ребята не хуже.

— Нет, дробиться не следует… Если к утру обернетесь, мы вас подождем на этом месте.

— Линию фронта вам одним трудно пройти, — карандаш Мошнякова провел черту по трофейной карте, — до наших окопов километров двадцать, в лесах большое скопление техники и вражеской пехоты. Напоретесь и пропадете, они уж сколько выходящих из окружения перебили, насобачились, суки, — старшина ловко перемотал портянки и встал, — Вперед, орлы! Жди нас, лейтенант, выведем.

Прервав короткий отдых, бойцы надели вещмешки и собрались уходить, и тут из кустов выбежал Николай Селянинов. Он встревоженно проговорил:

— Колонна подошла… разворачивается на прочесывание до батальона пехоты, сейчас покажутся на опушке.

— Собаки? — коротко и обеспокоен но спросил Егор.

— Вроде не видно…

- Забегали, стервы, — ухмыльнулся Мошняков, — жиирного петуха мои ребята увели у них, полковника инженерных войск… все, надо сматываться! Где твои люди, командование временно беру на себя… ты не знаешь, что такое немецкая гребенка, лейтенант… очень серьезная карусель, поверь мне, не раз едва ноги уносил. Прикрываемся этим леском и бегом через луг… нам нужен серьезный лес, в этих кустах они нас выкосят. Вперед!

Егор поддерживал Ирину под руку, и они всей гурьбой неслись через луг своим же следом, бежали обратно к мельнице, где несмолкаемо орали вороны. Когда они заскочили на небольшой холм у речки, Егор обернулся и посмотрел в снятый прицел назад. Немецкая цепь была уже рядом с оставленным ими колком. Следом за цепью ползли два тупорылых бронеавтомобиля. Егор всматривался до рези в глазах через прицел, искал у ног немцев так ненавистных ему овчарок и облегченно вздохнул:

— Вроде нет собак… Бежим!

Они пересекли реку, разведчики на миг остановились и наполнили фляги водой. Все наспех попили и снова цепочкой рванули в ближайший лес. Рев бронеавтомобилей настигал, до их слуха доплыли автоматные очереди, видимо, немцы прочесывали оставленный лесок среди луга.

Мошняков и его люди являли удивительное спокойствие. Их глаза горели ребячьим азартом, словно они играли в догонялки или бежали кросс в школе и ничего страшного не случится, если преследователи настигнут. Пулеметчик часто оглядывался и глухо слал проклятья. Пересекли пойму речушки и залетели в лес, около мельницы ударил пулемет бронеавтомобиля, и он выскочил на чистое, сзади него поднимался дым горящей мельницы и туча отяжелевших ворон с руганью кружилась над этим усиливающимся дымом, не желая покидать дармовую еду на берегах пруда.

- Зажигательными садит, собака, — прохрипел Мошняков, — еле успели удрать, — отер ладонью крупный пот с широкого лба, — пока пехоты нет, этот утюг в лесу не страшен, завалим, как мамонта.

Бронеавтомобиль ходко летел вдоль речки по заросшей дороге, жерло пулемета выискивало цель. Черный крест в белом обрамлении качался на ухабах вместе с броневым туловом пришельца… Прохладный серебряный крест чуял Егор на своей потной груди и ласково поглядел на Ирину, подал ей открытую флягу с холодной водой. Она отрицательно замотала головой, глубоко дыша и приглаживая ладонью взбившиеся волосы.

- Не могу эту воду пить… там много мертвой рыбы было… не могу, стошнит.

- Дурочка, — тихо шепнул Егор, — рыба-то еще не протухла, совсем недавно ее Николай шарахнул гранатой… ее еще есть можно.

- Нет-нет! Я как глянула, и страх взял… весь пруд усеян белыми телами… мне они почудились людскими… солдатами нашими. Не могу пить ее… это мертвая вода. Ой, как я устала, Егор… — она почему-то стеснялась смотреть на него и на остальных людей, взгляд ее был далек и туманен, поверх человечьих голов, поверх крон деревьев устремлен в невидимую высь, в незнаемую даль. О чем она думала сейчас, что искала в небе под гул вражеской бронемашины и карк ворон над головами, под бешеный стук своего сердца.

Егор же смотрел на нее открыто и ласково, смотрел как-то по-иному, словно впервые увидел и узнал. И была она опять другая, нежели там, на лесном острове, она менялась сиюминутно, — захваченная потоком своих тайных женских мыслей. Он заметил, что ее пошатывает, и забрал у нее сумку, старался как-то помочь и поддержать, но все делал неуклюже, ловил ее недоуменный взгляд… Она его тоже стала разглядывать украдкой, ощущала вновь иным, вспоминала того, и то алая краска разливалась по ее щекам, то меловая бледность. Она облизывала кончиком языка сухие губы, и Егору это было невыносимо видеть, ему страстно хотелось прижаться к этим губам, утолить свою и ее жажду. Ему вдруг надоела эта проклятая война, эти суетящиеся кругом люди, этот дурацкий бронеавтомобиль, невесть за каким чертом заехавший сюда из самой Германии. Все казалось идиотски смешным и игрушечным, нелепым и вздорным по сравнению с тем, что случилось между ним и Ириной. Все пустым и диким до отупения и стона. Его руки до боли и хруста в суставах сжимали оружие, и он готов был уничтожить им этих тупых врагов в тупорылой машине, готов один был пойти и смести весь батальон невесть зачем забредших в эти края немцев, утвердить мир и покой, тишину великую в своем пространстве, на своей земле.

Этот горячий, полный благородной ярости взгляд уловил Окаемов, и ему стало не по себе. Он сразу заметил, едва проснувшись в березовом острове, какое-то изменение в облике Быкова и сестры милосердия, но не придал особого значения. Сейчас же он внимательнее присмотрелся к ним, и шевельнулась догадка, ибо надо быть совсем слепцом и не видеть взглядов их, их отдаленности от общих проблем и даже ощущения опасности. Они стали иными, почти бессмертными, а в простонародье — свихнувшимися: говорили невпопад, потеряли связь с очевидностью, с реальным миром и продолжали жить в каком-то своем, огненном пространстве, недоступном всем другим. Порыв Быкова насторожил, Илья знал название этому безумству, ведал диагноз и поставил его точно, без всяких сомнений — Любовь… Истинные избранники ее осияны милостью Божьей, но именно они на Земле несут жертвенную печать судьбы. Смотрел Илья на них, слышал рев напичканного оружием броневика, сам сжимал в руке их немецкий автомат, добытый в бою их кровью, и ему становилось страшно за Егора и Ирину, за незащищенность их в этот опасный час… Как мало дано человеку счастья за весь малый срок, отведенный ему в этом свете, самая ничтожная малость, как зарницы сухой всполох на краю неба, просиявший и угасший навсегда в грозной тьме бездонного времени…

Они побежали вновь через спелый сосновый лес. Хвойный смолистый воздух вливался в их разгоряченные груди и кружил головы. Окаемов бежал и замечал действия разведчиков, поражался их удивительной профессиональной хватке, расторопности и таланту природных воинов. За короткое время боев и поражений они сообразили что к чему и слились с природой, открылась в них древняя память и звериная осторожность перед врагом, дерзкая отвага и неутомимость. Да, они бежали сейчас от противника сильного, но это не было паникой, страхом, — а разумным и самым верным поступком, ибо глупо умирать самым сильным духом людям, а именно такие тщательно отбирались и сами шли в разведку, а если и попадали случайные слабаки, то скоро перерождались в окружении этой крепкой силы и становились такими же, как их други. Особо привлекал внимание Ильи старшина Мошняков. Он был широкогруд и поджар, как породистый конь, лицо словно вырублено топором из темного дубового полена, взгляд близко поставленных глаз скрывал мудрый прищур. Русый чуб залихватски выбивался из-под пилотки. Ладони крупные, мозолистые и сильные, крепко сжимали шейку приклада новенького автомата. Казалось, что даже в стремительном беге Мошняков видел и предугадывал все, что их ждет впереди и что творится позади. Даже остановившись на мгновение, он сразу же маскировался естественно и неприметно для неискушенного глаза: за деревом ли, в куст, в ложбинке. Но Окаемов знал, что это такое, и сразу определил талант охотника и разведчика в этих нехитрых движениях. И когда старшина остановился и разлегся на небольшой высотке среди леса, Илья сразу определил, что лучше места для отдыха не найти и что немцы сюда не сунутся; успокоенно опустился рядом с разведчиком и едва раздышавшись спросил:

— Из какой станицы родом, казак?

— Почему из станицы… я из Сибири, — нехотя ответил Мошняков и отвернулся, — с Иртыша я, брат…

Но Окаемов уловил едва приметную напряженность в ответе и усомнился в нем. Это продубленное ветрами и солнцем лицо, хрящеватое и горбоносое, уверенный взгляд и дерзкий ум в глубоко посаженных глазах мог носить только один вольнолюбивый этнос на Руси — донской казак. Мошняков был на кого-то очень похож, где-то встречал этот образ Окаемов и никак не мог вспомнить где же… Такие люди остаются в памяти надолго, иной раз на всю жизнь. И вдруг его осенило… вспомнил Ледовый поход к Екатеринодару, Новочеркасск и того человека. Но как сказать этому двойнику, едва знакомому и молодому, чтобы не напугать? Тайна этой внезапной встречи угнетала, и он не мог больше терпеть в силу своего характера. Он попросил Мошнякова на минутку отойти в сторону, и когда они остались одни, проговорил:

- Полковник Мошняков вам кем приходится… только не путайтесь, это был мой лучший друг, — он заметил, как сузились и без того маленькие глаза старшины и шевельнулись желваки на его деревянных скулах. — Не бойтесь, я тоже офицер белой армии и спутать никак не мог… Вы на одно лицо. Вы родом из Нижне-Чирской станицы, если не сын ему, то племянник…

- Не знаю никакого полковника, сказано, я из Сибири…

- Да-да, а жаль… Мой друг, начальник контрразведки атамана Краснова, полковник Мошняков был удивительный человек… умница каких мало… до самозабвения любил лошадей, а об истории казачества с ним можно было говорить часами… а в Сибирь вас загнали в ссылку, только как вы остались в живых, даже фамилию не сменили… Ну что же, раз не хотите отвечать, не стану неволить.

- А вы не боитесь такое спрашивать? — сухо улыбнулся Мошняков, — вдруг я действительно родня, так мне ничего не остается, как вас нечаянно шлепнуть тут. Ведь когда выйдем к своим, там меня мигом арестуют, это я к примеру говорю…

- Да не бойтесь же вы… это мне очень важно знать. Очень!

- Это мой отец… Но вы единственный тут знаете об этом и если кому скажете, не поминайте лихом… Вы все угадали точно и это невероятно… Черт с ними, будь что будет, но мне хоть кому-то хочется сказать с самого детства… что это мой отец… что у меня был отец, что не в капусте меня нашли… Да, начальник контрразведки Краснова, но мне было тогда два года… Я-то при чем? За какие грехи на мне вина?

- Спасибо, поверьте мне, никто об этом не узнает… честь имею. Я просто вам хотел сказать, что это был настоящий человек и умница великий. Таких бы людей побольше, и все было бы по-иному… Но он не был палачом, как Лева Задов у Махно, это был профессионал-разведчик, знал языки… Это мой друг.

— Где он сейчас? Жив? За границей?

- По моим сведениям, убит в Новочеркасске и похоронен, мне даже показывали его могилу. Но я глубоко сомневаюсь, что он убит, он слишком был умен для такой глупости. Он был большой шутник… как и я… Интересно бы знать, что он спрятал в том гробу, не казну ли казачью? Это на него похоже. Я чую его живым, но где он, сам не ведаю,

- Расскажите мне о нем… мне мать почти ничего не говорила… только успел малость рассказать дед, тоже с нами сосланный и умерший в чужом краю, вдали от родных станичных крестов… Мать боялась и боится до сих пор, мы чудом остались живы, наш след потеряли в кутерьме гражданской войны… от тифа умерла семья дяди и нас списали умные люди под это, добрые люди спасли. А нас отправили в ссылку, как семью родного брата полковника Мошнякова. Расскажите мне о нем. Я вам верю…

Они уселись на земле, Окаемов говорил и говорил, а старшина, прислонясь спиной к высокой сосне, слушал с закрытыми глазами, окаменев лицом, гоняя желваки по задубевшим скулам и прихлопывая нервно по голенищу тонким прутиком, точь-в-точь, как это любил делать его отец витой казачьей плетью. И это помнил и заметил Окаемов. Узловатые руки молодого Мошнякова безвольно обвисли с колен, хрящеватый кадык изредка дергала заметная судорога, и Окаемов замолк, стал уж сомневаться, прав ли он, что рассказывает всю правду сыну об отце, и тут же услышал хриплый, требовательный и молящий голос:

— Еще… еще! Я хочу знать все… всю правду о нем…

* * *

Окаемов рассказал все, что знал о полковнике Мошнякове, и когда опять взглянул на сына его, вжавшегося затылком в темную и морщинистую кору дерева, то превеликая жалость охватила его к людской беде и сиротству нечаянному. Глаза у старшины были душевной болью зажмурены, он словно спал, только пальцы сцепились накрепко за коленями, да все дергался нерв кадыка. Не стал его тревожить Илья Иванович, сам словно жизнь свою опять прожил в воспоминаниях, угорел и утомился от злобы людской в гражданской бойне, а когда вновь посмотрел на Егора и Ирину, то опалило сердце его горестью и надо было спасать их, ибо сделались они ранимыми чадами неразумными, в сиянии дум своих единых. Предчувствием узрел Илья все беды им грядущие и не мог ничем помочь, и охранить эту радость двух людей смертных, обретших крылья и готовых воспарить от суеты всякой, мешающей им быть вместе.

Тихо ушел Илья в сосновый бор, благостно умылся из фляжки, руки вымыл чисто и поднял свой взор к небу заревому, вечернему и бездонному вовек небу ясному, перекрестился размашисто на все четыре стороны и стал громко, истово читать молитву, прося за отца и сына Мошнякова, за Егора и Ирину:

- К кому возопию, Владычице? К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царице Небесная? Кто плач мой и воздыхание мое приимет, аще не Ты, Пренепорочная, надеждо христиан и прибежище нам грешным? Кто паче Тебе в напастех защитит? Услыши убо стенание мое, и приклони ухо Твое ко мне, Владычице Мати Бога моего, и не презри мене требующаго Твоея помощи, и не отрини мене грешного. Вразуми и научи мя, Царице Небесная; не отступи от мене раба Твоего, Владычице, за роптание мое, но буди мне Мати и заступница. Вручаю себе милостивому покрову Твоему: приведи мя грешного к тихой и безмятежной жизни, да плачуся о гресех моих. К кому бо прибегну повинный аз, аще не к Тебе, упованию и прибежищу грешных, надеждою на неизреченную милость Твою и щедроты Твоя окриляем? О, Владычице Царице Небесная. Ты мне упование и прибежище, покров и заступление и помощь. Царице моя преблагая и скорая заступнице! Покрый Твоим ходатайством моя прегрешения, защити мене от враг видимых и невидимых; умягчи сердца злых человек, возстающих на мя. О, Мати Господа моего Творца! Ты еси корень девства и неувядаемый цвет чистоты. О, Богородительнице! Ты подаждь ми помощь немощствующему плотскими страстьми и болезнующему сердцем, едино бо Твое и с Тобою Твоего Сына и Бога нашего имам заступление; и Твоим пречудным заступлением да избавлюся от всякия беды и напасти, о пренепорочная и преславная Божия Мати Марие. Тем же со упованием глаголю и вопию: радуйся, благодатная, радуйся, обрадованная; радуйся, преблагословенная, Господь с Тобою.

Он просил за них, а Егор и Ирина сидели напротив друг друга и переглядывались украдкой, и уходило стеснение, волнами благостными доплывала к ним святая молитва, небесные токи пробегали по их телам, какие-то теплые нити связывали их, оплетая общим златотканным покрывалом, единым дыханием жили они, одним ударом сердца, и просторно было им в лесах охранных, напитанных ладанной чистотой сосен, а когда задремали уставшие воины, сговорились они глазами и тихо оторвались от земли, ушли неслышным шагом мимо сросшегося с деревом и отцом своим Мошнякова, мимо забывшегося в молитвах Окаемова в кудрявый перелесок, облитый светом вечерней зари, пением живым птиц наполненный, травами устланный, цветами раскрашенный… Брели, взявшись за руки, и зашли в кущи, и вновь соединились губы их, и дрожью руки слились, и тела трепетные вошли друг в друга и обрели едину плоть огненную…

Сквозь темные кроны деревьев проглянула звезда вечерняя, а они лежали, обнявшись, и говорили невесть о чем. И было им так хорошо… Ухнула где-то сова и прошлась кругами над ними, светом их озаренная, Матерь-Сва премудрая, Любомудра ясноокая, Берегиня Любви, Вербушки Истинной хранительница и книги древней, Книги Сияний…

Егор радостно вскинулся к ней, перстами забинтованными потянулся и промолвил Ирине:

— Не бойся, это мой ангел ночной…

— Крылатое Солнце, — отозвалась она и счастливо засмеялась.

Вышли они к биваку затемно и застали всех в сборе. Старшина неспокойно оглядел их и проговорил:

— Ладно, с аэродромом успеется, вас выведем и потом вернемся опять. Пока еще нет там самолетов, не велика потеря… Пошли!

Разведчики возглавляли и замыкали цепочку идущих, Мошняков стал уверенным и стремительным, как волк. Он только изредка останавливался, подняв руку, тихо всвистывал, все замирали, давая ему возможность вслушаться в ночь. Они пересекли речку, шли какими-то лугами и полями на восток. Старшина словно видел во тьме, уверенно двигался напрямик одному ему ведомой тропой, и к утру ползком пересекли линию фронта. Изредка взвивались ракеты, кое-где постреливали. Враги заметили их уже перед русскими окопами в свете зависшей ракеты и открыли пулеметный шквал. Пришлось затаиться в воронках, пока фашисты не успокоились и не приполз к ним посланный к своим Воропаев. Он предупредил о выходящей группе. Резким броском по команде старшины они преодолели последние десятки метров нейтральной полосы и свалились в глубокий окоп.

— Слава Богу! — громко промолвил Окаемов, — живы!

Их провели извилистыми ходами в блиндаж с прикрытым плащ-палаткой входом. В глубине блиндажа тускло горела коптилка из снарядной гильзы, за наспех сколоченным из снарядных ящиков столом сидел уже немолодой майор в старомодном пенсне на носу. Он устало оглядел вошедших и выслушал доклад старшины, прикрывая нечаянный зевок ладонью. Долго и подозрительно разглядывал мандат Быкова, хмыкал и молчал. Потом коротко обронил:

- Накормить и спать, утром разберемся… дама пусть разместится у санитарок. Все! Рассветает…

— Как связаться с Москвой? — спросил Быков.

— Завтра!

Такой равнодушный прием слегка озадачил их, но волнение и трудный переход притупили сознание, на самом деле хотелось только отдыха. Мошняков увел Окаемова и Николая в землянку к разведчикам, а Егор с Ириной в сопровождении Воропаева разбудили двух санитарок, и они уступили ей место на нарах в просторном блиндаже. Егор сжал ей на прощание руку, пошел следом за провожатым, оглядываясь и примечая, где оставил ее и как отыскать утром. Когда залез в землянку, Окаемов с Николаем уже спали вповалку в ворохе свеженакошенной травы на земляном полу. Егор смотрел на них при свете зажженной спички, рои мыслей пронеслись у него в голове, пока она горела, все вспомнилось недавнее, прожитое с ними бок о бок. Он опустился на колени и прилег рядышком, жадно вдыхая вянущий дух разнотравья, ощущая спиной тепло их тел, слыша их мерное успокоенное дыхание, охраняемое теперь многими людьми и машинами, пушками и танками, бессонными командирами и миллионами живых сердец, грохочущих в этот миг от Балтийского до Черного моря в сырой земле окопов и блиндажей.

Как всполох беззвучной зарницы, полыхнул и угас образ Ирины в его сознании, а потом они встретились в каком-то огромном осьмигранном храме с выбитыми окнами и ясным солнечным светом под куполом. Пол храма пророс мягкой пушистой травой меж древних мраморных плит, истертых ногами, а в самом его центре увидел Егор алую мозаику на золотом круге… Это был древний знак Солнца — свастика, только концы ее были загнуты в другую сторону и закруглены по ходу солнца. И этот древний крест не пугал, не казался пауком, какой он видел на хвосте сбитого Серафимом самолета. Она бежала и катилась живородным солнцем, и от нее исходили лучи и свет волшебный бил лучами в сводчатые окна, через все восемь стен-граней, Егор выглянул в окно и увидел, что храм расположен высоко на холме и словно летит над землею, так он легок и светел был, так искусно возведен и изукрашен белокаменной резьбой… Только вот не мог понять, почему выбиты окна. Ирина была рядом с ним, и он ощущал ее столбом серебряного света, они вышли из храма, ему захотелось взглянуть на него снаружи. Спустились по древним, истертым ступеням поросшим травой, а когда Егор поднял глаза на купол, то увидел его окованным червонным золотом, а на самом верху был воткнут в него огромный русский меч с перекрестьем рукояти и казался крестом чудным… Егор удивленно промолвил:

— Но почему меч на куполе?

— Наши предки клялись мечом, на тризнах клялись, воткнув меч в купол насыпанного кургана над князем, и оставляли его в назидание всем пришлым врагам… Наши предки клялись мечом, и русского меча так боялись греки и визаняийцы, персы и мидяне, иудеи и прочие варвары непросвещенные, что при возникновении христианства русский меч стал символом клятвенным во всем тогдашнем мире. Русскому мечу молятся досель во всем мире…

- Откуда ты это знаешь?

— Я спросила у белых монахов… так написано на хоругвях Знаний, возвращенных ими на Русь.

— Кто храм пытался разрушить?

— Беспамятство… Самый страшный Бес посланный Тьмой на погибель Руси. Но кто с иным мечом к нам придет, от меча и погибнет… от Нашего меча, так и написано. Русский меч неколебим на куполе Неба! — так говорят белые монахи.

По просьбе Быкова передали шифровку в Москву о выполнении задания. За ними была послана специальная машина, и уже к вечеру следующего дня она прибыла в штаб дивизии. За рулем легкового автомобиля сидел немолодой уже человек в гражданской одежде. Когда Егор и Окаемов подошли к машине, они увидели предупредительный жест руки шофера и смирили свои чувства. Это был сам Лебедев. Плотный, среднего роста крепыш с седой головой и румяным лицом. Ловко играя «шофера», он услужливо распахнул перед ними тяжелую дверцу и пригласил занять место в просторном салоне, обитом тканью и хрусткой кожей.

Окаемов попросил:

- Мы тут с Быковым решили, — необходимо взять еще двоих.

— Зачем?

- Это костяк будущей группы. Я так думаю, что зря меня из лагеря не стал бы вытаскивать.

- Стал бы, не обижай, — он сам сходил к стоящим в издальке офицерам из особого отдела и быстро договорился.

Наконец один ушел и скоро привел Ирину с Николаем. Все тесно уселись на заднем сиденье, Окаемов расположился рядом с шофером. Когда отъехали на приличное расстояние, Лебедев вдруг остановил машину и радостно обнял Окаемова.

- Ну! Здорово, старина! — повернул возбужденное лицо к Быкову и добавил, — молодец, Егор! Спасибо, я уж и не чаял дождаться. Рассказывайте! — он включил передачу, и машина легко взяла с места. — Под ногами у вас ящик особых гранат, — подготовьте их к делу, синей краской помечены взрыватели с большим замедлением… Есть сведения, что в наш тыл прорвались мотоциклисты и танки противника, В случае чего примем бой… кто бы нас ни попытался взять… Слышите? Это приказ!

- Есть, — ответил за всех Егор и проверил оружие. Он вскрыл ящик и стал ловко заворачивать взрыватели в ребристые лимонки, отдельно отложил три противотанковые гранаты. Николай Селянинов укладывал подготовленные гранаты на пол под ногами, пару штук сунул в карманы.

Машина стремительно неслась по шоссе, Лебедев кивнул головой на вещмешок сзади и проговорил:

— Подкрепитесь, исхудали в бегах и тылах.

Ничего, нас хорошо накормили, — ответил Окаемов, тревожно вглядываясь вперед, — опять опасности, даже за линией фронта.

— Жизнь как раз по тебе, — усмехнулся Лебедев, — а впереди еще приключения… Придется тебе, Илья Иванович, постриг принять и остальным тоже.

— Надолго?

— Да с месячишко отдохнете и сколотите группу, это особый разговор. Я так понимаю, что ты проверил всех и за них ручаешься, за всех, кто сидит здесь, — он кивнул головой назад.

— Ручаюсь. Необходимо еще одного парня отсюда вытащить, старшина Мошняков, он нас выводил.

— Стоящий кадр?

— Прирожденный…

— Завтра же вызовем в Москву и забирай… тряхни свои старые связи, нужны очень надежные люди, невероятно надежные и профессионалы. Этим и будешь заниматься.

— В Москве?

— В соседней губернии. Там приготовлено для вас место.

— Охрана чья?

— Наша, обижаешь…

— Правильно, в столице работать не дадут, глаз много…

— Легенда для вас надежная, все официально, но никто не знает, где и что делается. Запасные варианты отработаны и готовы…

— Посмотрим… Можно узнать, куда потом двинем?

— Бом-по… В твои любимые теплые края.

— Как интересно-о… Ну уж этого я не ожидал! Неужто Адик уже там?

— Две экспедиции уже работают и готовятся еще три по нашим данным.

— Широко шагает Адик… А результат?

— Вот этим и займешься. Им задействованы миллионы марок, в Средней Азии нами ликвидирован их промежуточный аэродром.

— Лихо! Летают через нашу территорию?

Егор ничего не понимал из разговора Окаемова и Лебедева. Они общались на своем символическом языке, недоговорками, ясно было одно, что предстоит новое задание. Что за Адик? И вдруг вспомнил, что ему рассказывал Окаемов о секте Бом-по в Тибете, и все стало проясняться. «А Адик? Не Адольф ли?» И он понял смысл разговора. Неужто скоро приведется быть рядом с Маньчжурией, где похоронена мать на хуторе и живут брат с сестрой?

— Сколько людей даешь? — негромко спросил Окаемов.

- Сколько посчитаешь нужным… я не Адик и миллионов у меня нет… чем меньше, тем лучше, но чтобы каждый стоил десятерых. Заброска через месяц, возможно, создадим еще пару дублирующих групп, для прикрытия и отвлечения.

- Ты умеешь морочить им голову… Кто на меня навел немцев?

- Был один кадр, внедрили… унюхал, сволочь… Не только тебя вычислил и сдал. Пришлось расстаться.

— Их контора такие штуки не прощает.

- Сами убрали же… за дезинформацию. Это мы тоже умеем…

Сквозь шум двигателя к сидящим сзади доплывали тихие голоса двух старых друзей. О чем они говорили? Кто их разберет. Егор прижимался к Ирине, а она к нему, взгляды их встречались и долго не могли разойтись. Николай Селянинов часто оглядывался в заднее окошко автомобиля на дорогу и уже на подъезде к городку Ярцево громко воскликнул:

— Мотоциклисты сзади!

— И впереди тоже, — «успокоил» всех Лебедев.

Перед самым въездом в городок два немецких мотоцикла с люльками перегородили дорогу. Пулеметы были наведены на машину, один из пропыленных мотоциклистов уверенно махал рукой, требуя остановиться. Лебедев сбавил скорость и почти остановился, правя на обочину, но перед самыми мотоциклами мотор взревел и машина расшвыряла ударом сбоку их и врагов, залетела на единственную широкую улицу городка.

— Самолеты сзади! — опять крикнул Николай.

— Сколько метров до них? — спокойно спросил Лебедев.

— Пятьсот… триста… сто…

Машина резко вильнула в боковую улочку, и пулеметные очереди взвихрили пыль совсем рядом, одна пуля Щелкнула по заднему буферу. Лебедев круто развернулся и вылетел на центральную улицу. По обеим ее сторонам яркими свечами горели телеграфные столбы, облитые из штурмовиков фосфором.

- Сбрасывайте на дорогу гранаты… взрыватели с синей полосой, — прокричал Лебедев.

Егор с Николаем через обе полуоткрытые дверцы вышвыривали на дорогу гранаты, выдергивая кольца.

Быков оглянулся в заднее стекло и увидел, как три мотоцикла влетели между кувыркающихся по дороге гранат, и целая серия взрывов смела их, гранаты продолжали рваться, словно нагоняя машину. Сквозь их взрывы и пыль Егор увидел входящую в город с бокового пригорка колонну бронемашин и танков противника.

— Штурмовики спереди! — крикнул Окаемов.

— Вижу, — опять спокойно отозвался Лебедев.

Два немецких штурмовика неслись низко, ниже вершин пылающих столбов, и казалось, они идут на таран, так стремительно приближались самолеты. Стали видны лица летчиков в очках и ощущалась их сосредоточенность в миге смертной игры. Было поздно уже выпрыгивать из остановившейся машины, и сердце Егора сжалось от неотвратимости беды. Он рывком подмял под себя Ирину, силясь закрыть собой, но вдруг машина прыгнула вперед, словно необъезженный жеребец, нырнула под низкое брюхо первого штурмовика и сзади над самой головой ахнули запоздало пулемёты, и огненным шлейфом осыпался на дорогу горящий фосфор. Машина неслась с невероятной скоростью, и Окаемов облегченно проговорил:

- Содом и Гоморра… Ты что за двигатель засунул в нее? Ведь на ней летать можно.

- Точно на таком движке ездит товарищ Сталин, — усмехнулся Лебедев и приказал: — Следить сзади за дорогой. Машина бронированная, сделана по специальному заказу… Вырвемся!

Чадно горели по сторонам свечи войны… В этом пламени по телеграфным проводам еще летели приказы к фронту, требующие и грозящие карой войскам, смешавшимся в хаосе огня, а Ярцево уже горело, и неумолимая стальная змея ползла по улице среди пламени серного дыма, шипя и харкая выстрелами, уничтожая все живое на своем пути. Машина стремительно неслась по шоссе, вырвавшись из городка. И друг они увидели впереди свой заслон. Лебедев остановился, подал какой-то документ козырнувшему офицеру в форме войск НКВД, терпеливо ждал, но тот долго и подозрительно изучал его, заглядывал в машину, тер пальцем переносицу, не принимая никакого решения. В стороне у пропыленной полуторки, стоял полувзвод людей в красноармейской форме, карауля каждое движение задержанных, наведя стволы винтовок на машину.

- Выйдите, — наконец проговорил офицер, — мы должны вас обыскать, таков порядок.

Окаемов вздрогнул, уловив в одном слове почти незаметный акцент, но его не мог сказать русский ни при каких обстоятельствах, а только уроженец баварской земли, да и по самому виду солдат он угадал недоброе, успел шепнуть Лебедеву:

— Немцы!

Офицер вдруг схватил Лебедева за шиворот и грубо выдернул из-за руля на дорогу.

- Выходить! Руки вверх! — вырвал из кобуры пистолет и потряс им: — Это шпионы! Обыскать машину!

Егор понял, что это конец. Сейчас их постреляют, он видел лица солдат и только теперь стал читать их; это были тупо застывшие нерусские лица, хотя форма и оружие были тщательно подобраны, даже с некоторой индивидуальной небрежностью. Молнией полыхнул в сознании страх за Ирину, он ей успел шепнуть:

- Как только крикну, лезь под машину, — поймал ее недоуменный взгляд и твердым своим взглядом погасил все сомнения в ней. Они медленно вышли с поднятыми руками, офицер обыскивал Лебедева, и Егор уловил самый нужный момент, когда четверо солдат сунулись в машину, а остальные успокоенно приспустили винтовки.

- Перекат! — Он швырнул Ирину к передним колесам на землю и сделал самое главное, обезглавил группу врага, почти в прямом смысле.

Оглушительным ударом своего крепкого ботинка, точно попал в висок офицера, и звук раздался, как на футбольном поле, когда бьют по мячу. С удовлетворением услышал хряск позвонков, мгновением ввел себя в состояние Казачьего Спаса, издал такой звериный вопль, что парализовал всех. Чтобы отвлечь внимание солдат от Ирины и Лебедева, он ринулся в самую гущу врагов, и Ирина видела там какой-то страшный маховик, разметывающий намертво вооруженных и сильных немцев. Окаемов и Селянинов катались по дороге и лупили из пистолетов по заметавшимся у машины, валя их намертво. Врагов было много, и Егор работал неистово. Он снова ловил их недоумение и смертные мысли и постигал их последний взлет. Вот один, со спины, размахнулся штыком, и Егор чуял холодеющим затылком граненую, русскую сталь, намерившуюся его убить чужой волей. Мгновенно уклонившись и перехватив рукой винтовку, он придал инерцию противнику к себе, а когда тот налетел близко, воспользовался самым страшным приемом своего учителя Кацумато… Два его еще больных, обожженных, моленных пальца вошли в глаза врага и череп по самые корешки. Егор выдернул их и сам, ослепленный боем, уже летел через кювет за убегающими диверсантами, с прыжка ударял ногой им в поясницы и слышал хруст ломаемых позвоночников, одним движением обхватывал голову локтем и сворачивал шеи… он забыл совсем о пистолете, об обычном оружии, он неистово убивал врагов древним казачьим способом — голыми руками и так вошел в это, так сильно взбунтовалась в нем энергия, что он уже неосознанно что-то кричал. И этот страшный, душераздирающий и леденящий крик поражал волю не только врага, но и онемевшего Лебедева, видящего это избиение, лежащего на дороге с пистолетом и боящегося стрелять, чтобы не зацепить вошедшего в раж Быкова.

Ирина с ужасом глядела из-под машины на Егора; нет, ей не жалко было врага, она еще не осознала толком, кто это, она лежала и чуяла своим нутром всю ту великую силу Егора, его необузданность и стремительность… в бою и любви… Горячие волны окатывали ее, она царапала руками землю, словно волчица, вырывая логово себе и своему грядущему потомству, караулила и ловила каждое незримое движение Быкова, подсказывала ему мысленно об опасности сзади… она слилась в этот миг с ним, была его частью, его силой и умением, его волей и страстью побеждать. Егор помнил о ней каждую растянувшуюся в вечность секунду, он успевал поймать взглядом ее образ под машиной, и сердце ликовало, что она жива, что она спасена, что эти нелепые, неуклюжие твари не причинят ей зла. Только за то, что они посягнули на самое святое, что есть у него, они должны умереть, уйти из этого мира, рассыпаться атомами и напитать, удобрить русскую землю, как удобряли ее тысячелетиями все враги, ступившие на ее светлый лик грязными ногами. Он убил всех! И никакой пощады не желали его руки и его голова к диверсантам, он слышал крик Лебедева:

— Возьми-и одного «языка-а-а»!

Но не смог сдержать себя в полете, настигая его, видя нож в руке немца… Он бы его взял и оставил жить, но на миг представя, как этот нож входит под голубиную грудь Ирины, как этот сильный битюг лапает руками ее, валит и насилует, гогочет в похоти над ее телом, сам не помня себя, с удесятеренной силой так ударил раскрытой ладонью под ребро его, отведя левой рукой удар ножа, что его пальцы прошли легко сквозь гимнастерку, разломили ребра, прошили грудь. Немец еще стоял на ногах, он был силен и тренирован, он еще не осознавал происходящее. Егор легонько толкнул его в плечо и уложил на чужой земле отдыхать навеки…

Тело Быкова охватила дрожь, он медленно отходил от схлестки, все поплыло в глазах, и он шатко побрел к лужице воды в кювете, отмывать себя и успокаиваться. Сознание содеянного открылось ему, и вдруг стало страшно посмотреть Ирине в глаза, страшно видеть людей, ибо на их глазах он творил смерть и не знал, как она примет все это… Непостижима тайна женской души. Примет ли она его, окровавленного и уставшего, поломавшего столько великих миров, коим является человек, уничтожившего будущие поколения этих валяющихся в неестественных позах трупов. Судья ли он им? Имел ли право на это?

…Она подбежала к нему с рыданиями; щупала его всего, целовала его лицо, искала раны на его теле, опахнула своим милосердием и состраданием. Он слышал ее далекий голос, как сквозь вату:

- Где болит? Ты ранен? Откуда кровь? Ты весь в крови…

- Прости.. тихо промолвил он, — тебе нельзя было это видеть. Я ее отмолю в нашем храме…

Егор вымученно улыбнулся и поднялся на ноги, стряхивая воду с рук и вытирая их о себя.

— Скорее, скорее! — крикнул Лебедев, — сзади идет колонна наших, нам еще не хватает новых приключений.

Егор с Ириной заскочили в машину, и она рванула с места. Быков откинул голову назад, медленно отходил от схватки, все тело налилось усталостью и болью. Николай Селянинов радостно пересказывал бой, возбужденно теребил Егора, но Ирина поняла его усталость и отрешенность, отстранила руку вологодского.

— Отстань, пусть отдохнет.

— Ну-у! Дал жару, — теперь уж Лебедев возбужденно оборачивался и искал глазами его внимания, — я подобного никогда не видел.

— Оставьте его в покое, — повысила голос Ирина, — он не виновен в этом… если бы не он…

— Это японский ритуальный прием… Кацумато так показывал один раз на теленке… но я не хотел, я не думал это делать. Все случилось само собой… если бы не нож, я бы его взял живым… Мне самому страшно… Прости меня, Ирина.

— Успокойся, — она нежно гладила его по голове и чуяла рукой, как сквозь его волосы исходит какой-то огненный свет, она ощущала Егора как раскаленную солнечную плазму и пыталась остудить; теребила пальцами волосы, трогала щеки, мягко прижималась к нему — и услышала едва внятный шепот:

— Я защищал тебя…

— Я знаю, успокойся… все прошло. Все избылось, все позади, милый…

* * *

Следующим днем машина просигналила у ворот окруженного высокими стенами монастыря, и они тут же распахнулись, пропуская ее внутрь. На стенах и башнях дежурили часовые, у храма стоял новенький ЗИС, крытый брезентом. Навстречу приехавшим выскочил высокий, широкоплечий офицер с двумя шпалами на петлицах, весело козырнул, приветствуя Лебедева.

- Ну вот мы и дома, — облегченно выдохнул он, — отдирая уставшие руки от баранки. — Сейчас помыться с дороги и в трапезную, пообедаем и спать. Сбор в двадцать часов на совещание.

Они вылезли из машины, оглядываясь кругом. В монастыре стояли древний собор, две церкви и строения, где когда-то жили монахи. Зияли пустотой звонницы, колокола сняты в эпоху борьбы воинствующих безбожников со старым бытом. Монастырь стоял на холме у большого озера, во дворе буйно росла зелень, лиственницы и сосны в два обхвата окружали кладбище с каменными надгробьями и коваными крестами. Поблекшая позолота куполов собора и церквей тускло светилась над их головами. Ветви яблонь в саду обвисли под тяжестью еще зеленых плодов. Дорожки чисто подметены и присыпаны песочком. И вообще монастырь удивительно сохранил свой порядок и благолепие, ощущаемый во всем лад, но чувствовался тут и особый армейский порядок. Меж деревьев натянуты телефонные провода, торчит антенна рации, а над воротами и на колокольне Окаемов заметил притаившихся стражей с ручными пулеметами.

Илья Иванович с интересом рассматривал древний собор, он походил на храмы Владимира и Новгорода, вологодской Софии и другие первокаменные русские храмы. Узкие оконца его помнили звон тетивы луков, выстрелы первых ружей. Каменная искусная резьба и особая асимметрия в архитектуре создавали ему объемный и мощный образ, ощущение полета… Стая голубей колесом ходила над ним, легкий ветерок звякал оторванным куском жести на крыше. Там без присмотра буйно проросла трава, на церквах и строениях отшелушилась штукатурка и чувствовалось подступающее изветшание, без ухода и любовного присмотра монахов всего этого окруженного стенами духовного мира затворников. Двери храмов были заперты на тяжелые навесные замки, проржавевшие от сырости. Печально вздыхая, Окаемов бродил по монастырю, ограбленному и разрушаемому, приспособленному для иных, может, для благих, но греховных мирских целей. Он осуждал Лебедева за то, что разведшкола размещена им именно в монастыре. Трудно будет тут сосредоточиться и работать. Раз за разом придется уходить в иной прошлый мир, мыслями непокойными ловить каждую деталь, каждый живой кирпич этой русской крепости, уложенной трепетной рукой далекого предка во благо Отечества и твердости веры. Егор с Ириной тоже бродили по саду, Ирина с наслаждением грызла зеленое яблоко, и глаза ее искрились смехом, радостью, что судьба благосклонна и не разлучает пока их, дозволяет ей быть рядом с ним, слышать его голос, видеть его улыбку, чуять тепло его руки. Она сорвала крупную антоновку и подала Егору.

— Попробуй, представь, что мы дети.

Он взял и откусил яблоко, сморщившись от кислющего незрелого плода. Но пересилил себя и благодарно на нее посмотрел. Окаемов заметил, что Ирина сорвала и подала яблоко и что его вкусил Егор. Громко проговорил:

- Вот и все, Егор Михеевич, Ева дала тебе плод с древа познаний… Но ты не пугайся, в этом нет греха… На древе есть еще один заповедный плод, плод бессмертия. Наша задача найти его и дать вкусить людям, вместе с мудростью древних цивилизаций. Древ-них… Древо истины… Мы станем его искать, такова судьба.

Егор грыз кислое яблоко и слушал Окаемова, витая взглядом по куполам и безголосой колокольне, следя за стремительным полетом голубей под сияющим куполом неба, И грустно ему было и радостно, что рядом стоит она в этом их общем раю, у стоп этих храмов темных от времени и невзгод нынешних, свалившихся на них новым татарским набегом нехристей Мира, переустроителей его по законам дьявола..

После обеда Окаемов попросил Лебедева открыть двери собора, но тот ответил, что там склад оружия и необходимо вызвать начальника караула.

— Уберите оружие из храма немедленно, пока этого не сделаете, я ничего не стану организовывать. Это великий грех, и он нам воздастся… Можно найти другое место. Ты ведь это знаешь…

— Да нет пока надежнее места, впрочем, есть сухие подвалы, в них монахи хранили съестные припасы.

— Вот и убери, или нам удачи не будет.

Начальник караула открыл тяжелый амбарный замок, и все вошли в прохладный сумрак собора. Удивительно, но внутреннее убранство почти все сохранилось. Снопы света падали сверху через окна под куполом на пол, где грудились цинки с патронами и зеленые ящики с автоматами, винтовками и бронебойными ружьями. Отдельно стояло с десяток ручных и станковых пулеметов, уже собранных и готовых к бою, с заправленными лентами и запасными коробками. Все это открылось для глаз Окаемова нелепо и страшно. Среди ликов святых, среди фресок и резного иконостаса витал терпкий дух ружейного масла, мешаясь с особым церковным духом ладана и отгоревших в молитвах свечей. По приказу Лебедева молодые расторопные парни быстро вынесли все оружие, и Окаемов облегченно вздохнул, проговорил Лебедеву:

- Ты ведь старый волк, а основы психотроники нарушаешь, основы генной памяти этих людей, — он кивнул головой на всех стоящих. — Вот видишь, как сразу стало просторно в храме и на душе у каждого. — Он стал ходить вдоль стен и остановился у одной небольшой темной иконы, поманил рукой к себе всех: — Смотрите, вот вам мудрость и самая тайная загадка русской души. Икона эта написана не позже четырнадцатого века. Каждый иконописец, прежде чем создать подобный шедевр, месяц постился очень строгим постом и проводил это время в молитвах, просил покаяния и соизволения у Бога приступить к работе сей. Только напитавшись верой, он брат в руки кисть и писал. Так вот, вы видите вроде бы невзрачную иконку, на коей все изображено асимметрично, нарушена перспектива… Это можно воспринимать, как неумение художника, примитивизм мышления. Для человека непосвященного это все кажется наивным и простым. Но пред вами образец простоты гениальной. Икона умышленно сделана так и несет в себе не только определенную идею, но и сверхзнания. Именно в ней человеческая мысль постигает глубину. Это не копия с натуры, а момент озарения. Через нее к нам идет реальность небесная, и мы соприкасаемся в молитвах с разумом божественным, проникая через икону в многомерное пространство; нам почему-то близки наивность рисунка и нарушение перспективы… По словам недавно расстрелянного в лагерях одного священника: «Русская икона, написанная по правилам высокого искусства обратной перспективы, открывает нам окно в горний мир позволяет увидеть, почувствовать духовный свет, идущий из этого трансцендентного мира». Наш взор вовлекается причудливой перспективой, и мы улетаем туда всем своим существом, раздвинув завесы молитвою, и возвращаемся в мир земной наполненные созидательной энергией, постигнув пространство и время духом своим. Это может быть самое гениальное открытие, которое дано человечеству через русского иконописца… решающего сверхзадачу удивительно просто и традиционно, перенимая, этот дар в монастырях, через молитву свою, укрощение плоти и прорыв во Вселенную… Постойте перед этой иконой и помолитесь, глядя на нее, и вы скоро станете видеть все новые и новые детали, яркие краски оживут, и ежели вы достойны и владеете верой, то она примет вас и насытит божественным светом и силой; раздвинутся незримые шторы, спадет пелена с глаз, и Бог даст вам мгновение любви своей и бессмертия, великой тайны сотворения, постижения истины…

Егор и Ирина стояли рядом и молча смотрели на икону. Все уже ушли через распахнутые двери храма, а они смотрели; Ирина тихо шептала молитву, памятную с детства. День угас, и в храме гулко возлетал ее смиренный шепот, икона стала живой и близкой, засветились алые поволоки одежд, распахнулось взору что-то запредельное и яркое, влекло туда их, окрыленных, соединенных воедино. Они летели, постигая время и пространство, бессмертие свое и земли своей, радость испытывая, легкость и любовь единую сотворения…

Егор просил прощения за убиенных человецев, просил отпустить грехи его за кровь пролитую врагов неразумных, посягнувших на эту дикую им и непонятную землю славянского Рода. Последний золотой луч преломился в подкупольных окнах храма и тепло озарил их склоненные головы и высветил темное окно иконы в мир божественный, мир прощающий, мир созидающий и разумный, открытый для них и припасенный в веках безвестным иконописцем, постом и молитвою, смирением тела и величием духа своего распахнувшим створки деревянные для Георгия с супругою Ириною чадами будущими…

Могуч храм и дух людей, создавших его смертными сердцами и руками во бессмертие Отечества. Могуч талант иконописцев Руси, завещавших потомкам творения Бога через свое творение мира. Могучи стены монастырей и кладка церквей. На самых заповедных холмах в ризах туманов стоят они над озерами, отражаясь золотыми головами и крестами в потайной чистой глуби их и небе самом. А на дне самого хрустального и просторного озера в золотом сиянии живет Китеж-град, готовый в любой, самый погибельный миг Руси подняться из вод и выпустить из ворот своих невиданных богатырей для помощи и победы над всеми недругами Богородичной Русской Земли…

## ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧИСТАЯ СИЛА

### ГЛАВА I

Каждое утро солнце распахивает крылья на востоке, обнимая землю своими лучистыми перьями, нитями света наполняя, изгоняя тьму и хлад, рост давая всему народившемуся и юному, напитывая силой зрелость и останним теплом согревая увядание и старость. Все выше и выше взлетаешь, солнце, на недосягаемую бездность, все светлее и благостнее лик твой, все мощнее шорох крыл небесных, ликует и нежится земля, с грохотом ломаются льды под давлением жизни испитой талой водой из тебя, ростки живые раздвигают твердь и камень и рвутся к свету. Пригретая тобою, сидит на гнезде всякая птаха и всякий зверь выводит из логова под животворные лучи детенышей малых неразумных, удивленных широтою мира и теплом твоим ласковым, солнышко ясное, превеликое. Тучнеют хлеба и травы, звонами перекликаются цветы и пчелы: много-крылое, многолапое, многоглазое-дивноокоое сотворение божье радуется. Рыбы выплывают в теплые мели и мечут икру, греют хребтины хладные под твоим даром небесным, океаны смиряют бег волн и дают оплодотворить себя лучами твоими, ради жизни и движения. Тайна великая в энергии твоей животворной, исцеляющей и остерегающей неумных тварей, и мертвые пески забредших. Все выше полет, все теплее ласка твоя и нега, все выше серые туманы, утекающие к тебе в облака, они сбегаются в тучи и переполненные ветром лучей — перстов твоих жгучих — шлют ярые молнии вниз, поражая копьем твоим соколиным тварей злых и огонь даря людям. Солнце Крылатое… Налетавшись и осеняя добром своим весь мир, ты как птица складываешь крылья-лучи на закате в своем золотом гнезде. Крылатое Солнце! Коло пресветлое… Ярило буйное земли Трояньей…

Стоит древний монастырь под тобою, окруженный лесами и полями, озерами чистыми, реками светлыми овитый. Крепость духа русского, вытесанная в камне… глина сырая замешена руками человецев и обожжена жаром твоим пресветлое, премогучее Солнце, уложена в красоту храма любованного и стену охранную от мирских соблазнов и страстей. Руда вынута из болот северных, пламенем твоим жарким истекло железо крепкое, молотами ручными выкопаны из нега стяжки стен храмов, кресты купольные святые, двери и запоры от духов падших, посланников диавола лукавого, Намолено за веска железо сие тягучее, крепкое, ратное, связующее красу дивную в единую силу веры. Башни шатровые, крытые долгим тесом, похожи на шеломы воинов-обережителей тайны великой и мудрости вечной. Крепок монастырь, да подобрались исподволь духи злые, смердящие. Разорили поганые вороги ход жизни затворников и молитвенников земли русской, погубили отцов святых в лагерях мерзких и монахов угнали строить каналы хладные…

Укладывают меж камней костушки их светлые каменщики инородные… Кровушкой русской раствор-то замешивают, в башню свою вавилонскую страшную, в фартуках все с мастерками и циркулем, зрак сатанинский огнем смертным зыркает…

Черные всадники небо затмили, гибельной злобой восход погасили. Враг наступает на крест золотой — наша земля под железной пятой…

Русь с Богородицей светлая, в шелк трав цветастых одетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

В смуте раздоров родная сторонушка, уж не поет и не зычет соловушка.

В реках не плещется белая рыбушка, Матушку Русь распинают на дыбушке…

Русь Православная светлая, в жемчуг и злато одетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

Длани ее черной вервью повязаны, тело ее смрадным дыхом изгажено.

Серой зальют ей уста раскаленною, глазоньки выжгут и душу моленную…

Русь-Богомати приветная, в солнечных ризах одетая;

с русыми косами-верьвями, свитых священною верою…

Где ж вы, заступники русичи дерзкие?! Или вы продались дьяволу мерзкому?

Матерь же ваша на дыбе качается!!! Или же ваши сердца не печалятся?

Русь Богоносная светлая, лесом зеленым одетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

Русичи-витязи, в сонной вы одури, ну-ка, очнитесь!

На смертном ведь одре вы! Ну-ка, возьмите булатную палицу,

полно уж пьянствовать, полно печалиться!

Русь наша Матушка светлая, небушком синим одетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

В ножнах мечи заржавели булатные, в распрях головушки валятся знатные…

Белую Русь распинают на дыбушке!!!

Скорбно за вас ей, за грех ваш так стыдно ей!

Русь наша Зоренька светлая, в пурпур рассветов одетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

Просит прощенья за вас, окаянные, встаньте ж дружиною вы покаянною!

Русичи-витязи, белые воины, что же вы спите, умами спокойные?!

Русь с Богородицей светлая, русской молитвой воспетая;

с русыми косами-вервями, свитых священною верою…

Давно не идут в монастырь богомольцы страждущие, позарастали дорожки и стежки, похилились кресты, побитые пулями ликующих безбожников-обров, содрано золото и серебро с окладов и вывезено кумирами кровавыми в банки заморские, утварь разворована, книги святые свалены хламной кучей в подвале склепном-сыром и плесенью взялись тленной, слова русские в сих книгах вопиют и плачут, к разуму зовут обров новоявленных, но глухи их сердца каменные, глаза бешенством и чужою волею светятся, уста извергают брань площадную, похоть и мерзопакостность на личинах звериных-сатанинских. Из колоколов святых отлит нелепый памятник пустозвонный и стоит кровавым кумиром на площади базарной некогда богатого губернского города, перстом дьявольским указывает путь народу в ад и пропасть с улыбкою сальной чревоугодной, на бронзовом лике головы чертячьей… Мо-о-олох лютый! И бредут покорные люди путем лжепророка и гибнут тыщами, рабами бессловными под плетями новоявленных хозяев пришлых, паникой объяты, страхом исполнены… Дьяволов сих на всю Русь Великую не хватает, скупают они души, а плоти, сгубленной, оружье дают против братьев… Мечутся они, страшат русскими же штыками и стреляют русскими же пулями в груди белые, робость посеяли в сынах и дщерях, веру отняли, все позапутали — правду и ложь… Выстроились бы в полки русичи и поднялись ратью, да умных князей нет и духовников Сергиев новых… их в подвалах сгноили, в лагеря заточили, жизнь отняли, уста замкнули и выжгли каленым железом мечту о справедливости и добре истинном…

Стоит опустевший монастырь под ветрами и грозами, и пробираем морозами, вырваны из колоколов языки с мясом, а тела расплавлены, выстлан путь к миру и ладу горем, улит слезами горючими, усеян костьми безвинными погубленных чад силой страшной. Пламенем серы вонючей залита верушка русская, обезгласена и обездолена, из икон в хлевах стены сделаны и полы смрадны-свинячьи, из намогильных плит памятники новые и дворцы бесовы вершат, из золота церковного за океанами куют оружие на Русь, походы новые снаряжают и новые смерти готовит враг!

Но как бы ни тешились проклятые, как бы пиршество свое дьявольское ни ширили, всегда в глубинах России вершилось непостижимое их умыслам, их воле неподвластное, их глазу неприметное, их оружью недостанное, уничтожению немыслимое… Вершится все тайно и само собою; и люди ими вроде бы проверены-куплены, и шпионы за каждым человеком насажены, и смерть всем отступникам в идее мировой революции уготовлена, а никто не поймет из них душу русскую, пусть на ней даже страшная одежа с малиновыми околышами висит… Есть в этом непознаваемое для варваров, непрощение к ним есть в умах потаенных-русских — за поруганную землю, за други своя, за народ униженный, за разорение великое, за лад и правду отнятые. Сатанеют и мечутся псиные своры пришельцев иноземных, заговоры им кругом мерещатся, хватают всех подряд, в пыточные тянут, кровью умываются невинной и пуще звереют, но откуда им знать, что день и ночь на колокольне монастыря дальнего, ими погубленного, пулеметы бессонные стерегут всякого чужого и пришлого, намерившегося узнать, что творится за каменными стенами. Ночами приезжают какие-то люди и остаются там, ходами подземными уходят и приходят рослые парни, смирные и улыбчивые, сильные и смелые, живущие иной судьбой и помыслами, нежели их сверстники атеисты воинствующие, кои немы и слепы от жажды власти и харча дармового.

Скрытой жизнью монастырь дышит, никому недосягаем, крепок дозором и постами тайными на подходах к нему. Ни пройти, ни проползти лазутчику посланному, человеку ли случайному, врагу ли открытому, доносчику ли похотливому. Как из-под земли, далеко за пределами монастыря, вдруг вырастают пред ними лики суровые; допрос сымут, разберутся во всем, бумаги военные страшные покажут простакам, а хитрецам и засланным такой укорот припасен, что память теряют они, словом глупым исходят, бредут невесть куда и лепечут невесть что. Никто их больше не слушает и не узнает.

Тайный «настоятель» монастыря — полковник Лебедев. Служит он в Москве, но часто наезжает и мудрой рукой правит порядок. Есть у него заместитель умный и честный, проверенный годами тайной борьбы с чужебесием, с фамилией чудной для подполковника разведки — Солнышкин. Есть у многих печать от фамилии: Солнышкин он и есть. Добрый и веселый, глаз острый и внимательный. Видит человека насквозь и все примечает сразу и говорит без выкрутасов, самую суть, ясно и четко. Распорядителен, обходителен, сидят в нем природная порядочность и хозяйская хватка. Все знает, а вот в самого не влезешь, не поймешь, рубаха парень и только. Окаемов сразу же угадал и проговорил Егору:

— А вот еще один третий сын, Емеля! Вроде тебя… все у него от Бога, да еще и ума палата… Крепкий мужик… Дело будет!

Егор с улыбкой разглядывал вперевалку идущего Солнышкина. На конопатом розовощеком лице здоровенного подполковника плутала беспечная улыбка деревенского увальня-недотепы, впервые попавшего на ярмарку. Его невинные чистые глаза наполнены неистребимым удивлением жизни, гимнастерка ладно облегает широченные плечи, и Егор сразу понял по его кошачьим движениям, что тело Солнышкина тренировано какой-то особой школой, с виду придурошной, но на самом деле бронебойного свойства.

Он подошел к ним и пророкотал:

- Ну что, гуляем, братва? Денек отдохните, а потом увольте… дисциплина и режим занятий. Нам, Илья Иванович, надо обсудить кое-что, и адреса нужны моим ребяткам, — кого вы еще призовете…

— Вечером я составлю список.

- Хорошо-то ка-ак? Воздух какой замечательный тут! — с восторгом изрек Солнышкин и, счастливый до упоения, исчез.

- Емеля! — подтвердил догадку Окаемова Егор и расхохотался.

* * *

Мошняков готовил глубокий рейд по тылам противника, но немец прорвался танковыми клиньями и много русских войск оказались в мешке. Ждали приказ отступать, но так и не дождались, и командирами овладела растерянность, а солдатами паника. Проламываясь с боями, потрепанная их дивизия слилась с соседней дивизией у каких-то озер, и увидел Мошняков срам великий для воина и особо для казака, когда людское множество становится стадом без пастуха, управляться начинает трусами и провокаторами, теми самыми козлами на бойне, сеющими страх и разброд в умы и сердца.

Он первый со своим взводом разведки вышел к озерам, где потерявшая штаб дивизия топила все свое вооружение, новенькие пушки исчезали в темной глубине. Летели в воду ящики с патронами, пулеметы и винтовки, ящики шоколада и мешки с сахаром, крупа и снаряды опускались на дно, а солдаты были охвачены суетой смертной. Поверили слову какого-то горлопана, что нельзя в плен попадать с оружием — расстреляют, смирились с поражением, готовили себя в рабство… Взвод Мошнякова клином вошел в этот орущий хаос, и старшина ударил в небо из автомата, приказал своим людям организовать смятенную массу ополоумевших солдат. И слава Богу, что оружие орда эта почти все утопила, не то убили бы со страху нового командира с жестким, словно вырубленным из полена горбоносым лицом. Когда его люди остановили метания многотысячной массы и сумели построить ее, а Мошняков на глазах всех пристрелил троих паникеров с кубарями и шпалами на петлицах, когда он всех заставил лезть в воду и вытаскивать оружие, надежда появилась и осмысление на белых от паники лицах. Проворность и исполнительность его командам. Не ведали они его малого звания под плащ-палаткой, накинутой на плечи, но чуяли силу необоримую, исходящую от него и его мрачных людей, оскаленных автоматами на своих же и принесших веру к спасению в их разум смятенный. Шел перед их неровным строем Мошняков, поднимал с земли, читал листовки немецкие: «Русским! Немецкое оружие всегда сильнее! Здавайтесь!» Рвал и поднимал другую, с пропуском на обратной стороне и сфабрикованными фотографиями, как сын Молотова и сын Сталина чокаются бокалами с немецким генералом, и текст взывал под овалами: «Вы видите, кто нам сдается? А вы что?»

Называлась эта фальшивка «Отцы и дети». Рвал в клочья и поднимал следующую, она гласила просто: «Русские сдавайтесь! Будете у нас щи трескать и водку хлестать». Рвал ее и громогласно, по-хорошему приказывал: «Все, у кого такая дрянь в карманах, выкиньте! Разобраться поротно, повзводно, выбрать командиров и доложить мне. Через десять минут выступаем на прорыв. Опомнитесь! Слейтесь в монолит и отбросьте сомнения, ибо когда каждый начинает думать только о себе — это конец! Вот истина страха, вот она — паника. По одному не спасетесь… Как не спасутся пленные, идущие в концлагеря на покорную смерть под охраной нескольких немцев. Каждый в колонне мощной думает, что охраняют именно его и нет единства, нет монолитной силы, нет вождя смелого, чтобы разбудить вас и призвать к борьбе…»

Слушала толпа виновато и молча, деморализованная, побитая, уставшая от боев и бегов. Но видел Мошняков, что порядок наведен и дух возвращается к снулым воякам. Бегают вдоль строя взводные и ротные командиры, отдают приказы. Подчинилась ему глупая от страха масса, и он повел ее в лес строгими колоннами готовых жить и воевать дальше за землю свою. Тут налетели два штурмовика, когда уже в лес втянулись люди. Безнаказанно летали, низко и бесшабашно, самоуверенно упиваясь властью оружия хваленого. Рокотали пулеметы, грохотали взрывы. Летчики свешивались из открытых кабин, через очки поглядывали вниз. Вырвал пулемет Мошняков и, взяв упреждение, ударил по летчику, увидел, как тот вскинулся смертно и самолет грохнулся в лесу. Тут снова паника разошлась, голос истеричный завопил:

- Зачем стрелял?! Они вызовут бомбардировщиков, и хана нам! Искро-ошат!

А второй штурмовик в ярости продолжал утюжить лес, сучья трещат и падают, сбитые пулями.

Орут уже несколько голосов, а один пуще всех, глаза у него белесые от страха, рот раззявлен воплем, оружие цапает щеголеватый офицерик на боку, да забыл, что выкинул его в озеро. Тут бы и растерзали старшину, да не на того напали. Коротко рявкнул в его руках безотказный дегтярь и кувыркнулся в кусты орущий. Взвод обступил командира, как овцебыки ощетинились рогами автоматов. Мошняков вышел вперед и громко крикнул:

- Паникеры — уже не русские солдаты! Слушай мою команду, славяне! На-апра-аво! Ша-го-ом марш!

С боями вывел он организованную силу бойцов к своим, доложил в штабе армии удивленному генералу, что командование двумя вышедшими дивизиями принял на себя старшина… Обещали наградить, приказали отдыхать и сдать войска новым командирам, а глубокой ночью подняли уставшего Мошнякова и привели в какой-то невзрачный блиндажик. При коптилке за столом сидел молодой майор, он коротко спросил, приветливо улыбаясь:

— Вы старшина Мошняков?

— Так точно!

- Это вы вывели недавно через линию фронта группу дальней разведки? С ними еще была девушка, медсестра…

— Да, припоминаю, их было четверо.

- Собирайтесь, никому ни слова. Вот мой мандат, — он показал грозные корочки разведупра Москвы, — выезжаем немедленно.

- А как же мой взвод?

— Разбудите и назначьте кого-то за себя… Если есть там хорошие боевые парни, через недельку заберем. Выполняйте! Нас ждет машина.

- Есть! — Мошняков выскочил из блиндажа в растерянности, не мог понять, что означает этот приказ. «Неужто узнали про отца? Тогда бы взяли под стражу…» — подумал он. Скоро вернулся с вещмешком к вспыхнувшей маскировочными лезвиями фар легковой автомашине и залез внутрь. Майор сам сидел за рулем, и они поехали проселком от полыхающего ракетами и стрельбой фронта.

- Что это все значит? — Наконец не вытерпел старшина, — это что, арест?

- Вы с ума сошли! Не беспокойтесь, вы будете служить в разведшколе.

- Да вы что?! Я не согласен… такие бои! Мое место тут. Все равно убегу на фронт.

- Приказы не обсуждаются, — мягко успокоил его майор, — там будет еще опасней и интересней, уверяю вас. Мы вас искали по всему фронту, слава Богу, что живы. Не пугайтесь, вы скоро увидите тех людей, которым здорово помогли и вывели к нашим.

- А-а-а, — проворчал Мошняков, — это Илья Иванович меня достал. Тогда все нормально, он не станет звать по пустякам. Наверное, закинут в дальний рейд в тыл к немцам, так?

- Закинут, закинут… и очень далеко. Работа настоящая, без дураков…

Машина вырвалась на шоссе, и к утру въехали в Москву. Мошняков выглядывал через окна, возбужденно расспрашивал майора о зданиях и улицах, он никогда не был в центре столицы, видел только в кино и из дверей эшелона, спешащего на фронт. Заправили машину, пообедали всухомятку пайком, и снова дорога побежала под колеса. Мошняков сориентировался по кронам деревьев, что мчались они на северо-восток…

Распахнулись окованные темным железом дубовые ворота, и они въехали на просторный монастырский двор. Старшина вылез, щурясь от солнца, оглядываясь и примечая все. Он успел заметить и охрану на стенах и колокольне, и строгий армейский порядок, как в военном городке. Дорожки тщательно присыпаны речным песком, кустарники подстрижены, все строения соединены нервами телефонных проводов. К машине спешил радостно улыбающийся Окаемов, а следом Егор Быков. Они обнялись, и Мошняков доложил:

— Прибыл по вашему приказанию, — лихо козырнул своей натруженной крупной ладонью.

— С приездом, дорогой, — совсем по-домашнему отозвался Окаемов и повел старшину в корпус. На втором этаже он растворил двери узкой кельи и пропустил старшину вперед себя, — вот твой блиндаж.

Мошняков огляделся. В углу заправленная койка армейским одеялом, тумбочка, стол и табурет. Небольшое окно выходило прямо в монастырский сад, густо усыпанный яблоками. Он вздохнул и аккуратно положил под кровать вещмешок, расправил привычно под ремнем гимнастерку и спросил Окаемова:

— Что дальше? Я готов…

— Учиться будем… все вместе, я у тебя, ты у меня и Егора, учиться и готовиться к работе. Через месяц заброска…

— Зачем же так долго учиться, можно и сразу… не впервой… с немцем научен обращаться.

— С ним и будешь иметь дело, только в далекой стране.

— Где же?

— Пока толком не могу сказать… где-то на далеком востоке: Индия, Турция, Иран или Китай, куда пошлют,

— Ясно… жалко взвод, только что подобрал стоящих орлов.

— Обживешься, потом пару человек из взвода возьмешь, самых способных, но они должны заранее пройти особую проверку. Или заберем их сразу на задание… Сюда пока нельзя. Все скоро поймешь.

— Но я ведь не проходил проверку?

— Вы вместе с отцом ее прошли. Час отдыха и на учебу. Получишь в каптерке новое обмундирование для занятий. Отдыхай.

Окаемов ушел, а Мошняков опустился на скрипнувшую узкую койку, тоскливо глядя в синее небо за окном, как запертая в клетку птица. Ему вдруг стало скучно, без привычной ежеминутной опасности, он сидел оглушенный тишиной и покоем и ощущал себя не в своей тарелке без стрельбы и оружия, без тяжести автоматных дисков и гранат, без смертного тлена и дыма взрывов, без привычной военной работы — она еще занимала все его мысли и не отпускала. Тоскливо думал, как же там без него остались ребята, кто их сохранит в скоротечных схлестках разведки, переживал за них, как за своих детей неразумных… Ровно через час за Мошняковым пришел Егор и повел его в одно из кирпичных строений. Там был оборудован спортивный зал, пол укрыт толстыми матами, стены в рост человека обшиты матрацами, из зарешеченных окон лился свет внутрь. Скоро появился молодой парень и вручил Мошнякову комплект одежды. Старшина с недоумением стал разглядывать ее, разворачивать. Просторная льняная косоворотка, расшитая красными узорами, такие же белые шаровары и мягкие тапочки из красной кожи. Он быстро переоделся, подпоясался витым кушаком, взглянул на себя в огромное зеркало на стене и засмеялся: «Вот бы ребята из взвода увидели?!» Удивительно, но, войдя в эту непривычную одежду, он почувствовал себя совсем другим, особо раскрепощенным, сильным и ловким. Одежда пахла знойным льняным полем. Пришли Окаемов, Лебедев и Солнышкин, и еще много молодых и крепких ребят. Все они были облачены в такой же простой наряд, весело и беззаботно переговариваясь, расселись на скамьях вдоль стен. Окаемов смирил шум громким возгласом и вышел в центр зала.

- После утомительной для вас теории в моих лекциях мы продолжим путь познания мира в физическом совершенстве вашего тела и духа. Занятия будет вести Егор Быков, он расскажет вам об основах восточных приемов борьбы: дзюдо, джиу-джитсу, каратэ, ушу, конг-фу и многих других. После теоретических экскурсов он все покажет это практически с мастером русского стиля борьбы Солнышкиным, который в совершенстве владеет приемами «Скобарь» и «Буза», полузабытых наших школ боевого искусства. Наконец мы увидим настоящий, но неконтактный бой, чтобы они не причинили друг другу вреда, позволяющий судить о преимуществах их школ, Егор Быков владеет еще одной самой редкой и поразительно эффективной школой, под названием «Казачий Спас», о ее приемах, а их всего четыре и они все смертельные, он тоже расскажет и покажет вам. Сегодня мы принимаем в свою семью старшину Мошнякова, он только что прибыл с фронта и сумеет догнать вас в обучении, мы все должны ему помочь в этом. Приступаем! Егор Михеевич, на ковер!

Быков легко выскочил в центр небольшого зала и встретился взглядом с Ириной, она в таком же облачении, как и все, сидела рядом с Мошняковым, поправляя рукой волосы. Поймав ее ожидающий и одобрительный взгляд, Егор свободно стал рассказывать о сути восточной борьбы и многочисленных приемах, показывая их, временами маня рукой кого-то из парней, растолковывал тонкости. Ирина даже ойкнула от испуга, когда Егор легко сел на «шпагат», что ей казалось недоступным; делал двойное и тройное сальто, невероятные прыжки и удары ногами. Всем мнилось, что у него руки и ноги вращаются вдоль тела словно у тряпичной куклы и не имеют обычных сковывающих движений мышц и сухожилий. Он ломал толстые доски ударами рук и ног, раскалывал кирпичи, а когда развалил стопку из шестнадцати черепиц ударом кулака, даже Лебедев и Окаемов вскрикнули от изумления. Егор говорил и действовал без устали, валил сразу несколько условных противников, и все казалось со стороны для него забавой, цирковыми трюками. Только один человек был спокоен и особо внимателен — Солнышкин. На его лице нельзя было прочесть ничего, но сосредоточенность взгляда и внутреннее напряжение выделяли его из всех. Егор это видел и ждал того момента, когда они встретятся на ковре. Наконец он перешел к главному:

- То, что я сейчас вам покажу, зовется Казачьим Спасом… Никаким восточным приемам он недоступен в своем совершенстве и по своим качествам боя. Не всем дастся он, нужна особая психология и полное владение своим сознанием… Я поработаю потом со всеми вами и отберу только тех, кто имеет природные задатки к этому виду борьбы, возможно, что и никто не подойдет, ибо даже в казачестве среди ребятишек отбирались стариками единицы, способные овладеть древней наукой. Призвание Казачьего Спаса — возмездие врагу… прошу не путать с греховной местью. Корнями борьба уходит на тысячи лет назад, и все эти века она усовершенствовалась и достигала такой силы, что вряд ли разумный человек поверит, на что она способна. Она уже за пределами обычного понимания…

Еще в двенадцатом веке до рождения Христа, под именем джанийцев и черкасов, от устья Кубани, Дона, Днепра и Днестра, казаки ходили на тридцати больших кораблях в помощь осажденной Трое… С этих достопамятных времен, хорошо вооруженные, отчаянные и умелые в бою, казаки многие века держали в страхе персов и мидян, греков и турок… Крепью казачества были так называемые «характерники», особая тайная казачья каста, владеющая Казачьим Спасом, удивительной наукой боя, а символом его был — воз — Большая Медведица и неприятие «взвиршности», то есть никаких посредников, никакой земной власти над собой в момент схватки — кроме Бога. Именно к Нему характерник возлетал духом и мыслию во время мгновенной медитации — ману, шепча молитву тайную — Стос… В этом возвышенном состоянии для него ускорялось само время, а для врага замедлялось, он мог уйти от любых ударов и сам нанести недругу смертельное возмездие. В рубке со множеством противников характерник мог так «зачаровать» врагов, что они его теряли из виду и в бешенстве истребляли друг друга. А вихрь ударов его шашки настоль стремителен и силен, что пораженный казался несколько мгновений целым, а потом начинал распадаться на части… При виде такого остальных охватывал мистический ужас, и они мгновенно «обабливались», теряли силу.

СПАС — бескрайняя степь и бездонный колодец духа! Характерник управлял пространством и временем, владел секретами гипноза, чтения мыслей, заговоров, заклинаний, обережных молитв, он мог «раствориться» в траве среди чистого поля, стать невидимым в кроне дерева, слиться с конем, неделями ни есть ни пить; он чувствует свою пулю: холодеет затылок, и казак уклоняется от нее, видя ее полет. В бою владеющие приемами держались пятерками вместе, что увеличивало многократно результат их умения. Каждый свято отвечал за определенного друга, тот за следующего, и все закольцовывалось в пятерке единой заботой и охранением, единой силой и единым духом, становилось единым стремительным телом, и…страшен был его полет! Главный закон в пятерке не бояться за себя; они прорубались легко сквозь любую лаву или колонну врага, разворачивали коней и прорубали опять коридор, как в лесу просеку… Не бойся за себя, а сохрани жизнь другу, поручив свою жизнь заботе товарища. Если будешь думать о себе и бояться только за себя — погибнешь и погубишь остальных, а это непрощенный грех. Нет уз святее товарищества! Это и есть древний русский закон дружины — «За други своя»! А теперь я практически покажу вам, что это такое…

Егор взял со скамьи припасенную финку, закатил на левом рукаве полотняную рубаху выше локтя и вдруг полоснул острой финкой по коже меж локтем и запястьем. Хлынула кровь на заранее постеленную клеенку. Он взмахнул над раной еще раз ножом, — и кровь унялась. Третий раз взмахнул — и вытер платком с руки кровь, обходя сидящих и показывая руку… На ней горел свежий розовый шрам, рана затянулась. Лебедев даже потрогал пальцами порезанное место и удивленно покачал головой. Он видел Быкова в бою и перестал дивиться его умению, но этот «фокус» его потряс… Тем временем Егор зарядил свой «ТТ» и подал его Солнышкину, отошел к противоположной стене зала, обитой матрацами.

— Стреляй в меня!

- Да будет тебе дурить, — недовольно усмехнулся здоровяк — я на таком расстоянии из пистолета монету сшибаю. Не буду!

- Стреляй! — приказал Лебедев и внимательно уставился на Егора, следя за его движениями. Он заметил оцепенение Быкова, что-то происходило незримое с его слегка покачивающимся телом, и вот он опять произнес:

— Стреляй, только не в голову…

Солнышкин выцелил правое плечо и мягко надавил спуск. Егор тем мгновением расслабился, мысленно прочел молитву Стос и почуял взлет тела и духа. Он смотрел на Солнышкина спокойно и видел на своем месте деда Буяна, заставившего его впервые выстрелить в себя из карабина. Егор постигал испуг и смятение Солнышкина в этот миг, ибо прошел подобное в детстве… но каков был восторг, когда, обучившись у деда, сам смело стал под ружейный ствол Буяна и увидел свинцового шмеля, летящего в него… и властию своею возликовал над слепой пулей, уходя от нее и провожая взглядом ее…

Наконец Солнышкин решился, и Быков видел, как медленно палец давит спуск, как томно срабатывает сорвавшаяся пружина и ползет боек, ударяет о капсюль, тихо возгорается порох и натуженно выпихивает пулю… Она летит вращаясь, и за время ее полета можно сто раз уклониться… Егор видит ее уже совсем близко, видит медленно встающую Ирину с ужасом в глазах, вот пуля на расстоянии вытянутой руки, он легонько шатнулся влево, слыша, как пуля мышью шуршит, разгрызая ткань и вату матраца и с долгим стуком колет кирпич…

Лебедев видел почти незаметное движение тела Быкова во время самого выстрела, оно качнулось маятником, пропуская пулю мимо… Грохот выстрела, щелчок пули о кирпич и вскрик Ирины слились для всех воедино, но Быков стоял так же невозмутимо, на его рубахе крови и следов поражения не было. Он негромко попросил опять:

— Стреляй в грудь, серией, три раза…

Прогрохотали выстрелы, и Егор невредимый шагнул от стены, в матраце за его спиной кучно открылись четыре отверстия с рваными клочьями ваты. Солнышкин недоуменно посмотрел на пистолет, на Егора и пробубнил:

— Колдовство-о-о!

- Нет! — отозвался Быков, — это Казачий Спас, и он от Бога, а не колдунов потеха… А чтобы окончательно убедить вас в силе этих приемов, я покажу высший предел характерника, — он быстро прикрепил иглами на матраце чистый лист бумаги и сделал два шага к Солнышкину, стреляй в центр листа мимо меня, — он стоял левым боком к нему, закрыв глаза и шепча особую молитву деда Буяна, слыша нарастающий вой выстрела и резко повернув голову влево, увидел летящую пулю… Стремительно кинул на нее ладонь правой руки, сжал кулак и, чтобы остановить страшную энергию ее, сопровождал полет рукою, тормозя его и все мощнее стискивая железо кулака… Она потянула руку за собой и сдалась… грея ее изнутри…

Щелчка пули никто не услышал и никто ничего не заметил, настоль молниеносны были движения Быкова. Он резко выдохнул воздух и раскрыл кулак. Все вскочили в диком недоумении и крике, завороженно глядя на пулю в его руке и на девственный лист бумаги…

- Я могу принять пулю и грудью и делал это, но остается большой синяк, а мне надо вас тренировать… Но могу показать.

— Не надо! Я умоляю, вскричала Ирина.

— Ладно, — он поглядел на нее заботливо и продолжил:- Я научу вас особой маскировке, неведомым для врага приемам скоротечных огневых схлесток, один из них Перекат, мы недавно проверили на немцах и не имели потерь… Научу лечить себя и убивать врага голыми руками, научу всему, что можете воспринять. Но перед каждым занятием вы должны посвящать себя особой казачьей молитве, чтобы постигнуть через нее пространство и время и выпросить у самого Господа силы себе на защиту Родины и возмездие врагам… Если Он услышит вас, и вы будете достойны Его милости, тогда вы станете неуязвимы для мирского оружия, а тело ваше будет двигаться быстрее мысли, а может быть и света… СПАС карает врага и лечит друга. Сейчас я покажу его добрую сторону… СПАС милосердный… Илья Иванович, иди на ковер!

— Зачем?

— Иди-иди… а теперь разденься до пояса.

- Только не стреляйте в меня, — усмехнулся Окаемов, стаскивая через голову рубаху.

- Смотрите внимательно, — показал Быков на спину Ильи, поворачивая его, — вот входное отверстие от пули и она сидит спереди под нижним ребром.

— Лет десять сидит, — утвердительно кивнул Окаемов.

— Я же вам говорил, что нужна операция.

- Говорить-то говорил, да времени нет лежать в больнице.

— Поставьте руки на пояс и не шевелитесь, потерпите, — сильные пальцы рук Егора бегали у него по ребрам, и Окаемов дергался от щекотки, теплые мурашки обливали его открытое тело, и оно покачивалось в легком сне. Вдруг Быков оттянул кожу, резко даванул пальцами белый узелок, и он лопнул, как чирей. Струйка черной крови истекла из отверстия, Егор зашептал, сильно сжав края ранки и сам покачиваясь… И как фокусник громко проговорил: — Все! Одевайся… Вот, возьми на память.

Илья Иванович с недоумением смотрел на мокрую темную пулю у себя на ладони, кожа на боку слегка саднила, но кровь не текла. А Егор подталкивал его к скамейке и проговорил Ирине:

— Потом заклеишь, но и так ничего не будет. — он выскочил в центр зала.

— Сейчас я проведу показательный бой с Солнышкиным, но не стану пользоваться Казачьим Спасом, ибо заранее знаю результат, победить невозможно. Покажу только восточные приемы, и вы увидите, что они слабее даже «Скобаря» и «Бузы» — исконно-русских школ борьбы, Солнышкин встал на краю ковра и бросил через плечо:

— Иван, играй!

Один из молодых парней достал из-за скамьи на колени гармонь, и хлынула ритмическая нежная музыка. Солнышкин раскачивался в ее такт, притопывая ногами, глаза его были закрыты, а на плече его лежал толстый кол, который он сжимал обеими руками. Гармонь набирала мощь, ноги все сильнее ударяли в пол, из горла стали истекать громкие хрипы и вскрики, волнуясь пьяно всем своим могучим торсом, словно танцуя, он стал наступать на Егора и вдруг с ревом кинулся на него, норовя достать стремительно взлетевшим колом,

Ирине показалось, что Егор чудом увернулся и отскочил, опять стал в стойку. Солнышкин наседал под рев гармони, кол в его руках свистел и летал, стал почти невидимым глазу, и все же Егор умудрялся нырять под него, сшибать Солнышкина неуловимыми движениями, наконец ударом ноги переломил кол и подножкой свалил конопатого богатыря, попытался уложить его на лопатки, чего делать не следовало бы. Но Быков это слишком поздно осознал… Находившийся еще в боевой медитации, Солнышкин мигом откинул обломыш кола и облапил Егора своими ручищами. Гармонь ревела все мощнее, и он ломал Быкова, как разъяренный медведь, неимоверная цепкая сила вращала тело, и спасло от увечий, может быть, только то, что Ирина первой поняла, что творится уже не игра, с воплем испуга кинулась их разнимать, колотя Солнышкина по спине и пугаясь его белых от ярости глаз, а Лебедев опомнился и рявкнул:

— Прекратить бой!

Гармонист единым махом разорвал мехи, и только смолкла музыка, Солнышкин обмяк и пришел в себя, отпустил железные тиски, медленно выходя из тяжелого забытья схватки.

— Ну ты и зверюга, — хохотнул Егор, вращая онемевшей шеей, — да ведь это почти Спас, только я вхожу в него молитвой, а ты музыкой…

Ирина голубила Егора, обеспокоен но трогая его и чуть не плакала.

— Он тебе ничего не поломал? Я такое больше не могу смотреть, вся изболелась, все дергалась, помогая тебе, даже Мошняков расхохотался.

- Все нормально… Силен мужик. С ним на пару можно роту немцев изломать. Иди на скамью, я продолжаю урок, — Он сделал несколько разминочных движений, — Мошняков, финкой хорошо владеешь?

— Есть маленько…

— Возьми там мою на скамье и на ковер, показываю приемы против ножа. Будьте внимательны. Сейчас в перерыве выстрогаете из палок себе финки и станете попарно отрабатывать… эти палочки носите с собой везде и нападайте друг на друга в самый неожиданный момент… учитесь выживать. Экзамен буду принимать сам с настоящей финкой… А потом научу метать нож так, что вы предпочтете его стрелковому оружию. — Егор принял от Мошнякова тяжелую финку и неуловимо бросил ее за свою спину, она прошила матрац и словно пуля стукнула о кирпич стены в самом центре чистого листа бумаги. Егор обернулся и шутливо удивился, — надо же, как точно попал? — вытащил финку и подал Мошнякову, — бей серьезно и без жалости, перед тобой враг… Ну!

Окаемов проговорил Лебедеву, кивнув головой на Солнышкина и Егора:

— Теперь я понимаю всю тщету псов-рыцарей, когда скобари выходили на них вместо кола с мечами самоковаными. Кстати, псковичи сохранили досель древний рецепт изготовления мечей русского булата с маркой пса бегущего на лезвии… Понимаю страх от ножа засапожного русичей и шашек казачьих пращуров Быкова… — он усмехнулся, видя уже разъяренного Мошнякова, бросающегося всерьез на Егора с финкой, и снова проговорил, — казак казака видит издалека.

* * *

Николай Селянинов, уже много повидавший с того момента, как судьба свела с Егором, не переставал удивляться способностям этого человека-загадки. Быков уже давно примагнитил его к себе, и Николай в этой дружбе ревновал к нему даже Ирину за то, что она заняла более близкое место. Природная неуемная жажда познания всколыхнулась в нем с неимоверной силой, когда начались занятия в монастыре. Чему его только не учили самые разные люди: стрельбе в темных подвалах на звук и свет, истории волховства и шаманизма, тибетской медицине и грамматике санскрита, радиоделу и альпинизму, методике сплава по горным рекам на подручных средствах, йоге и выживанию в экстремальных условиях, лечению целебными травами и голоду, ориентированию по звездам и местности, отдыху… Оказалось, что путем расслабления и сосредоточения воли можно выспаться и снять усталость всего, за десять минут и вновь приниматься за дела. Он жадно слушал лекции по истории Руси и мировой истории, но самым любимым его предметом стала загадочная дисциплина — «Культ Ура», о древнейших знаниях, хранимых в центре цивилизации на русской земле и пока не найденных. Этот культ дошел в обыденном слове — Культура…

Он узнал столько о своем севере и родной Вологодчине… о великой загадке переселения народов, об ариях и гипербореях, умевших посылать с вестью за моря глиняного божка и тут же получать его в руки с ответом, что тщательно описано греческими мудрецами. Он познавал движения и слияния рас, войны и катаклизмы земли, а родной город Вологда, по словам Окаемова, расположен не просто так, а на одном из сакральных мест, выбранном далекими знающими пращурами за гармоническое и особое биополе, связывающее космос и глубины земли, оно благостно воздействует на жизнь людей и способствует развитию творчества, свободе мышления и волеизлияния.

Именно поэтому не было тут никогда крепостного права, и все крестьяне досель почитают себя за бояр…

Чего только не знали его учителя! Что именно его родные края были центром освоения Русской Америки и восточных рубежей России, что церкви в Тотьме построены соревновательно разбогатевшими купцами-первопроходцами и являют по лепоте своей одно из чудес света, что в начале тридцатых годов везли баржу взрывчатки по реке Сухоне, дабы взорвать десятки каменных церквей в другом граде чудес — Великом Устюге, где до революции на десять тысяч жителей был свой университет, симфонический оркестр, гимназии и драматический театр, а грамотны были все поголовно… Но Бог распорядился так, что баржа пропорола днище на единственном в этой реке Лось-камне и затонула, а потом уж до церквей не дошли злые руки. Что многие монастыри его родины построены тоже на особых местах и явили они много старцев святых… И о Новгороде, Пскове, Москве, Владимире, Рязани, иных древних русских городах Окаемов мог говорить часами, словно сам их возводил и украшал, знал наперечет все улицы и знаменательные даты, все события, всех царей и бояр, да рассказывал это так живо и образно, что курсанты воочию видели прошлое и постигали его реально, словно свою судьбу…

Селянинов выходил на монастырский двор ошалевший от узнанного и уже с глубоким трепетом глядел на собор и церкви, цепким взглядом находил в них тайный смысл, постигал гениальность духовной строгости предков-мастеров и все приобретало новое, великое значение истории его рода, веры-собирательницы русской земли; а уж о Сергии Радонежском… Окаемов так поведал житие святого, что Николай стал чтить его как первородителя и самого близкого по духу себе…

Они изучали историю религий и молчаливой толпой бродили за Окаемовым по собору и церквам монастыря, выслушали курс о гениальности прозрения через русскую икону, и голова Николая стала пухнуть от знаний. За ночь она едва успевала переваривать все услышанное за день; а в пять утра подъем, зарядка, короткая рукопашная схватка в спортзале, купание в широком монастырском пруду и простой сытный завтрак: каша, капуста, крестьянский салат из вареной картошки и лука с постным маслом, фруктовый компот… и опять новые потоки информации, к обеду доводящие до одурения. После обеда час сна, физподготовка с накачкой мышц и лазания по высоким стенам, стрельба в огромных сводчатых подвалах, снова теория, и опять Егор Быков организованно и быстро показывает приемы на одном человеке, рядом выходит вторая пара, и уже через несколько минут все кувыркается и сопит в общей свалке, а Егор уводит Николая с Мошняковым и еще пятерых специально отобранных им парней в особый зал, где открывает им секреты самые тайные и сильные — Казачий Спас… Они стоят на коленях в глубокой молитве перед иконой, вынесенной Окаемовым из дальнего монастыря, из Христорождественской церкви, повторяя вслед за Быковым слова заветного окрыления человека перед ликом древним Спаса… Поначалу у Николая ничего не выходило. Его природное реальное мышление не дозволяло отключать для боя часть мозга и форсировать вторую половину прозрением. Но вскоре, читая молитву с великим желанием и просьбой к Богу, он почуял легкое головокружение и прилив невиданных досель сил. Надо было пройти три ипостаси этого сосредоточения под названием Стос, и он прошел их и ощутил себя пугающе стремительным и мощным. Он все видел наперед и знал заранее, как поступит противник, видел его беспомощность и слабость, скованность движений, страх в глазах и растерянность. Его руки легко упреждали вялые удары, словно пушинки поднимали и швыряли на маты здоровенных парней, Николаю было так чудно и хорошо в этом пьянящем состоянии, что он с трудом заставлял себя вернуться в обычную жизнь и в ней становилось ему скучно…

Скоро он мог уже в доли секунды ввести себя полным расслаблением до кончиков пальцев в этот дивный мир, уже сам ломал руками кирпичи и доски, взбегал по стенам и делал недоступные простому человеку прыжки, голова работала ясно и четко. И на одной из лекций он сделал открытие, случайно введя себя в это состояние, он перестал уставать и запоминал все сказанное дословно, записывал все на чистых пространствах мозга, сразу же анализировал новое и обстоятельно приспосабливал к реальности, к решению основной цели. Когда он рассказал об этом Егору, тот удивился и попробовал сам, а потом одобрительно сказал:

— Да, ты постиг, что считалось невозможным… Наш мозг работает за жизнь на несколько процентов, остальные гигантские резервы бездействуют. Ты умудрился заставить работать весь мозг, или большую часть его… Это еще одна ступень к совершенству и непобедимости духа! У тебя все получится, не зря нас свела судьба.

Николая так увлекла эта распахнувшаяся бездна знаний, что он стал уже дурачиться и поражать своих учителей и курсантов дословным ответом, развивая предмет дальше, высказывая новые идеи и способы решения тех или иных задач. И все это было так неожиданно, что Окаемов вплотную занялся с ним и Егором, раскрывая в редкие минуты отдыха такие миры, что даже обновленное сознание Селянинова временами туманилось и уставало перерабатывать информацию.

Однажды, в одном из подвалов, Николай, познавая монастырь, нашел под пыльным хламом и рухлядью старой мебели монастырскую библиотеку. Он показал ее Окаемову, и скоро все книги были перевезены в сухое помещение и аккуратно рассортированы. Селянинов видел, как возбужденно тряслись руки Ильи Ивановича, когда тот раскрывал с благоговением на лице толстые деревянные переплеты, обтянутые тисненой кожей, ласково трогал страницы и бегло читал по-старославянски. Две рукописные книги его особо заинтересовали, и он забрал их в свою келью. Всего за несколько часов Селянинов постиг старинное письмо с помощью Окаемова и прочел ночами всю библиотеку. Егор увлекся тоже, легко понимал древние тексты. Но в одной из рукописных книг была особая азбука, и они втроем взялись за расшифровку. Окаемов только теоретически подсказывал этим двоим пытливым людям основы криптографии и скоро держал в руках переведенный текст книги, который его потряс живостью образов и описанием истории дохристианской Руси.

А вечерами все преподаватели и курсанты собирались на берегу пруда, садились и ложились в отдыхе на траву. Невысокий, но шустрый и неугомонный казачок из Сталинградской области, распахивал гармонь, и все пели старинную песню, сливаясь в ней воедино сердцами и душами, вспоминая родных и отчий дом, а казак наяривал на гармони так искусно, что вышибала она слезу и очищала музыка поющих, потом ударяла плясовая и вскидывался сам гармонист в плясе, лихо подпевая и терзая мехи, за ним вскакивали еще и еще, до упаду отдаваясь радости танца… Ирина сидела рядом с Егором и тоже вплетала свой высокий голос в песню, умело дишканила, а потом все замолкали и немым вопросом обращались к ней, ожидая самую полюбившуюся и щемительную песню. Сестра милосердия вставала на берегу в белом одеянии и старинным плачем заводила, закрыв глаза:


Срони-и-ила коле-ечко со пра-авой ру-уки-и,
Заны-ыло серде-ечко о ми-илом дру-ужке-е.
Уше-е-ол он далё-ёка-а, уше-ол по весне-е-е.
Не знаю-ю иска-атъ где-е, в како-ой сторо-не-е.
Наде-е-ну я платъе-е, к милому-у пойду-у,
А ме-есяц ука-аже-ет, доро-огу-у к не-ему-у.
Иду-у я доро-огой, а но-очка-а длинна-а,
А-а ми-и-лш не остре-етил, оста-а-ала-ась одна-а…


Все слушали затаив дыхание, улетая мыслями к своим милым на свои родные просторы, поля и дороги, видели в Ирине — кто мать, кто девушку свою ждущую и бережно любили сестру милосердия особой возвышенной и беспохотной любовью, священным песенным озарением плыла она в их глазах над водой под месяцем народившимся тонким, в сиянии звезд и вечерней зари угасающей. В один голос просили еще ее спеть; гармонист ловко подыгрывал, и они на два голоса, гармонь и она, грустно вели:


Что-о сто-оишь ка-ачаясь, то-онка-ая рябина-а,
Го-оло-ово-ой склоня-ясь до са-мо-ого ты-ына-а…


Зачарованный Егор после окончания песни встал с нею рядом, обратясь лицом к тускло мерцающему собору и низким, воркующе-сильным голосом завел песню донских казаков, любимую песню деда Буяна:


Ой да-а разра-адимая-а майя-а
Да старо-онка-а,
Ой да не увижу больше тебе-я…
Ой да не увижу, голос не услышу,
Ой да не услышу, ой да зык на зорьке,
Ой да на зорьке в саду соловья-а…
Ой да не услышу зык на зорьке соловья
Ой да зык на зорьке в саду соловья,
Ой да я уеду по чистому полю… полю,
Ой да сердце чует, чувствует оно да во мне,
Ой да сердце чувствует оно да во мне,
Ой да не вернуться да мне младцу назад.
Ой да оно да ое-е-ёчу-ует,
Ой да не вернуться мне младцу назад…
Ой да метит пуля, она свинцева-а-ая-а.
Ой да вот пронзила она да грудь мою,
Ой да пуля свинцевая, пронзила она грудь мою…
Ой да я упал, да упал свому коню на шею,
Ой да всю-ю гриву кровью я облил…
Ой да упал свому коню на шею,
Ой да всю-ю гриву кровию облил…
Ой да разродимая моя мамаша… мамаша,
Ой да не печалься да ты обо мне,
Ой да не все друзья-друзья да товарищи,
Ой да погибают они на войне…
О-о-й да-а! Ой да,
Ой да не все друзья мои товарищи,
Ой да погибают они на войне…


В монастыре стали появляться новые люди, имена их написал Лебедеву Окаемов, и тот умудрился разыскать старых соратников Ильи Ивановича в хаосе войны. Одних привозили прямо из лагерей Котласа и Воркуты, других отыскивали на фронте или на работе, а на некоторых Солнышкин давал короткие страшные справки: «Убит… расстрелян в тридцатые годы… умер от голода». Таких справок было много, и Окаемов изболелся душой. Навсегда потеряны талантливые ученые, русские гении… Он не мог себе простить, что ничего не предпринял во спасение, хоть и сам скрывался под чужой фамилией…

С первого же вечера он ввел обязательный сбор после ужина у пруда и пение, видя незримое соединение всех курсантов в единое целое под влиянием родных песен, лучшего отдыха и нельзя было придумать после напряженного и трудного дня учебы. Сам слушал былую старинушку России, пел со всеми вместе, рассказывал у костра об Азовской сидении казаков, о походах Ермака, о прошлом, без коего не может быть крепи будущего и силы новой-ратной…

* * *

Однажды перед вечером, когда Окаемов читал лекции по криптографии и шифровке кодов, в учебный кабинет зашел возбужденный Лебедев, в очередной раз приехавший из Москвы. Он поманил от дверей рукой Илью Ивановича и отдал распоряжение курсантам:

- Продолжайте заниматься самостоятельно. Быков, вы тоже идете со мной. — Когда они оказались в монастырском дворе, Лебедев проговорил: — Кого я тебе привез, ты даже не представляешь, идем скорее к машине. Он серьезно болен, прямо из лагеря, чудеса там вершил, даже уголовники его боготворили; кого я привез… так трудно было найти его и вызволить.

Когда они подошли к машине, Окаемов заглянул внутрь и увидел худого, грубо остриженного старца в драной телогрейке, с большими внимательными глазами. Сидящий квёло усмехнулся и прошамкал беззубым от цинги ртом:

— Радость моя… не признаешь отца Илия…

- Схиигумен Илий! — Окаемов сунулся в машину и приложился губами к длинным сухим перстам, помог выйти согбенному старцу.

- Я сейчас сбегаю за Ириной, — догадался Егор и бросился в корпус, где размещалась санчасть.

Окаемов с Лебедевым вели туда старца, поддерживая под руки, о чем-то тихо с ним беседуя, успокаивая и радуясь. Отец Илий шаркал плохо слушающимися ногами, печально оглядел собор и купола церквей, все внутреннее пространство монастыря, и глаза его оживились, зажглись светом надежды. Уложили его в маленькой келье-палате. Егор притащил из кухни горячего бульону и свежего ржаного хлеба, куски жареной рыбы. Старик безучастно лежал поверх одеяла, покорно давая Ирине слушать себя.

- До чего довели Святителя! — глухо промолвил Окаемов, отвернувшись, и вышел из кельи.

В коридоре его догнал Лебедев, виновато оправдываясь:

- Ничего сделать не могли, на особом счету он у них… Едва сумели отвести расстрел в тридцать седьмом. Мы за него боролись!

- Надо было сделать невозможное! — с укором выдохнул Окаемов.

- Понимаю не хуже тебя, — Лебедев нервно закурил и продолжил: вы подкормите его, сам знаешь, врача прислать не могу, как чуток окрепнет… под новыми документами свожу в Москву. Боюсь, что чахотка у него, кашель с кровью… или легкие на допросах отбили. Беда-а!

- Ладно, извини за упрек, ты и так делаешь невозможное. Отец Илий достояние России, духовное достояние. Я его знаю с двадцатых годов… Это Ангел Земли Русской… наш духовник. Нет прощения нам с тобой за его судьбу. Слава Богу, что хоть жив, а я слышал, что расстреляли по приговору Ленинградского НКВД… Ты молодец! Как тебя до сих пор самого не шлепнули, с огнем играешь, брат… Будь осторожнее…

- Свинья не съест… хоть под постоянным контролем самого Берии… Все подсовывает мне своих стукачей, на большее мозгов не хватает. Поехал я, что-то в последнее время чую особую опеку. Если меня возьмут и они объявятся здесь, действуйте по плану ликвидации. В случае окружения уходить подземным ходом на запасной плацдарм русской разведки, — Лебедев вдруг весело рассмеялся и тихо промолвил: — Ни хрена, брат, они нам не сделают. У меня уже несколько таких тайных школ с разными целями и ориентировкой. Кую кадры для будущей России… Война только маленький эпизод в ее судьбе, победа будет наша и надо думать уже о том, как жить после войны и что предпринимать. Думай!

- Думаю… Всего доброго. Все исполню по плану. Счастливо!

— Поставь на ноги отца Илия, я надеюсь…

### ГЛАВА II

Ирина дни и ночи проводила у постели старца. Ее заботами милосердными, ее руками целительными и душой светлой Илий стал окрепляться, все чаще появлялась в глазах его надежда и радость, он мог уже вставать и молиться, но вдруг кровь пошла горлом и старец опять слег и чахнуть все его тело взялось, желтизной налились щеки и угасал взор его светлый. Тогда Ирина попросила Окаемова срочно вызвать Лебедева. Тот приехал незамедлительно, вошел в келью пустынника святого и все понял: не жилец более Илий — так померк он и ссохся от болезни своей. Старец уже не мог разговаривать, только смотрел добрыми и печальными глазами на суету людей вокруг и благодарно щурил веки глаз своих, и квёлая улыбка ласкала их на сухих устах. Ирина попросила выйти в коридор Лебедева и Окаемова и сказала им строго:

- Надо немедленно везти его к моей бабушке Марии Самсоновне. На больницу надежда слабая, тут особое лекарство и травы помогут… Изнемогло сердце отца святого лихими бедами и болью; всем хотел помочь, истратил силы, надломили тело его, но дух его крепок. Помогите же ему. — Ирина заплакала, — я не могу смотреть, как уходит этой светлый человек… Он должен жить.

— Успокойся, успокойся, — Окаемов погладил ее по голове рукой, как маленькую девочку. — Поедем к твоей бабушке, а лучше всего ее сюда привезти, сможешь ли ты это сделать?

— Я-то смогу! А при нем кто останется? Если возможно, пусть Егор едет. Обернетесь скоро, а я бабушке записку напишу. Она поймет, знает мой почерк…

— Поехали! — Лебедев решительно направился к машине.

Скоро они уже мчались к Москве в легковой. Лебедев опять сам рулил, а рядом сидел Егор, с интересом выглядывал в окна; разговаривали о своём. В столице только заправились и опять понеслись в сторону Рязани. Их часто останавливали посты, но документы Лебедева внушали особое почтение, сразу же пропускали дальше.

В деревню заехали рано утром, стояла она на крутом берегу реки, и открылось им еще снулое заречье так предрассветно бескрайне, что почудилось это видение всей русской земли просыпающейся. Убегали к восходу леса и луга, поля и перелески, уже вились дымы из труб деревень там живущих. Над рекою туман легкий плыл вслед за водою, румяное солнце лишь выглянуло из-за предела мира, и сияла земля пробуждающаяся, тронулись его теплом облака спящие, звезды угасли синие, березы белые встрепенулись и погнали свежий духмяный ветерок качанием крон своих зеленых, ободряя и будя землю, птиц и зверей радуя жизнью дня народившегося.

Село Константиново жило на особом русском просторе, скромная барская усадьба над обрывом реки, тихие зеленые улицы…

Встретила их Мария Самсоновна у ворот, словно ждала долго и знала, что едут за ней. Улыбка на ее лице была радостная, глубокие глаза светились добром, ковыльный волос выбивался из-под платка, высока она ростом и спина прямая, не согнутая веком прожитым. Даже морщины на лике ее благостны и приветливы. Егор вышел первый к ней и поздоровался:

- Здравствуйте, Мария Самсоновна, а мы от Ирины к вам.

- Здравствуйте, люди добрые, заходите в дом, пирогов испекла, еще горячие, молочком напою, там все и поведаете, — она широко растворила калитку и впустила их к себе.

Домик был небольшой, рубленный из дерева, опрятный, с чисто блестящими от солнца оконцами. Во дворе все прибрано и много деревьев: рябины, берез, яблонь и дуб рос молодой за оградкой, шептал листьями солнышку молитвенные стихи…

По тряпичным половичкам они вошли в избу, разувшись у порога, сели за стол под множеством образов, украшенных вышитыми рушничками. Тлела ясно лампадка под ними, и лики святые из темных от времени икон пытливо взирали на гостей. Печное тепло наполняло дом и хлебный дух пирогов горячих, укрытых на столе в глиняной чашке льняным полотенцем. Хозяйка все делала споро, вот уж налила по большой глиняной кружке холодного молочка, смахнула полотенце с пирогов и заботливо торопила:

- Ешьте, ешьте, пока не остыли… с ягодкой пирожки, скусные-е, немного мучицей разжилась и вот испекла. Они ели пироги, припивая молоком, и было такое ощущение у Егора, что приехал в свой родной дом, а тут еще карточку на стене увидел Ирины и прилип к ней глазами. Смеющаяся, с толстой косой на груди, она снялась еще девчонкой-школьницей. Мария Самсоновна уловила этот взгляд и тоску в глазах Егора и все прочла в нем. Сидела за столом, подперев кулачком голову, и уже внимательней его разглядывала. Нравился он ей, хороший и пригожий мужик и ест аккуратно и крошки не сронит, аппетит хороший, знать и работник он. Егор молча подал ей письмо Ирины, а когда она с радостью взяла его и оглядела, увидел он в ее плавных движениях привычки Ирины все делать ровно и неторопливо.

- Ты уж прочти, милок, неграмотная я вовсе, — она вернула письмо.

Егор прочел и поднял на хозяйку взгляд. Увидел на лице ее радость.

- А чё не поехать, поехали, ведь я одна, потом заеду к Доченьке в Ховрино в гости. Внучу хочу поглядеть, уж больно давно не видывала, все войны проклятые… Гостинцев повезу, грибочков соленых и яблочков ранних, — она стала собираться и вдруг опять подошла к столу, — она прописала о человеке страждущем, что за недуг его одолел? У меня есть травки и настои крепкие, чем хворает он?

Егор рассказал, как мог.

- Поспешать надобно, ой, плохо ему, кабы успеть, — она сложила в плетеную корзину травы и пузырьки с настоями и была готова ехать.

Егор взял из ее рук мешочек с яблоками и березовый туес с солеными грибами, помог забраться в машину. Спросил уже садясь рядом с Лебедевым:

— Двери-то не замкнули в дом, не разворуют?

- Никогда не замыкали дом, кто ж станет воровать? Все свои в деревне… никто не закрывает, так повелось…

Илия они застали живым. Егор заметил темные круги под глазами Ирины от бессонных ночей, она так устала, что даже вид родной бабушки, выпестовавшей ее, почти не изменил ее поведения, только поцеловала ее и подвела к постели старца со словами:

- Помоги, бабушка, ради Бога, поставь его на ноги… он хороший…

- Ариша, ты ж моя голубушка сердешная… вся в меня удалась, — она обняла ее за голову и приголубила, — поможем, чё не помочь доброму человеку, — она склонилась над старцем и потрогала его лоб рукой, заглянула в глаза уставшие от этого света, вынула старинный пузырек из своей корзины и ложечку серебряную, налила темной густой жидкости. Напоила Илия со словами: — Небось помирать собрался? Не спеши, милой, ить ты не все успел сделать… ить так? Не Бог тебя призывает, а враг сушит и изводит супротив Бога. Жить тебе, братец, и здравствовать наперекор злым духам… Нельзя помирать раньше времени, грех это, батюшко, — она повернулась к стоящим людям и проговорила строго: — Оставьте нас наедине. Ариша, а ты иди спи, лица на тебе нету… Егорша, уведи иё силой, она сомненьем своим мешает мне… Идите с Богом… Все ладом сделаю и потом позову.

Окаемов помялся и, склонившись к уху Марии Самсоновны, шепнул:

- Схиигумен Илий монах… Это очень высокий и мудрый человек… помогите ему… он нужен России.

- Ну и что коль монах, при монахах прислужницам дозволялось быть и греха нет в том, что я нахожусь при нем. Идите, ступайте и не мешайте нам, — она перекрестилась на икону в головах лежащего и села рядышком на стул.

Илий молча взирал на нее, закрытый до подбородка одеялом. Его сухие длани лежали поверх солдатского сукна, глоток горького и пряного лекарства живительно растекался по телу и просветлял сознание.

Она печально глядела на него, видя стриженную клоками седую голову, изморщиненное невзгодами лицо, изработанные тяжким трудом мозолистые ладони, и постигала его судьбу страдальца, всю горечь насилия, учиненного над его душой и его бренным телом. Только глаза остались в этом человеке ясными и высокими, не смогли замутить их никакие беды и страдания, верой светились они и добролюбием.

Он слышал ее говор и понимал ее, но сам ответить не мог. Он уже смирился со своей болезнью и исходом скорым, молился молча, каялся и просил Бога за людей всех, даже за тех, кто бил его сапогами в грудь в подвалах Ленинградского НКВД, за тех, кто плевал ему в лицо, клочьями вырывал бороду и власы, кто глумился над ним и верой святой. И были они заблудшие, бесы вселились в них, спасение их заботило Илия еще тогда, когда харкал на пол кровью из отбитых легких и слушал хруст в себе ребер переломанных…

- Не тужи-ись, голубь ясный, тоскою не томись и помогай мне и людям, кои о тебе плачутся… вон внуча извелась, а коль помрешь? Ить она душу твою полюбила, поняла… Редкая у тебя душа знать, приветная, — она еще налила какого-то лекарства и напоила его, — бедный ты мой… поизгалялись сатаны над тобой, и не сказывай, все вижу и чую сердцем, — она сняла его руки с одеяла, открыла грудь старца, заголив рубаху к подбородку, поймав его взгляд напряженный и стеснительный, ласково успокоила, уж потерпи, поглядеть мне надобно тебя, — она трогала сильными пальцами его ребра и качала головой, — как же ты живой остался? Все ребрышки переломаны, посрослись наискось… а одно острым краем легкое режет… не беда… ты уж терпи, болезный мой, — она вдруг сильно давнула пальцами, Илий услышал хруст в своем теле, и боль полыхнула мгновенная, а потом сразу стало легче.

— Вот и все, милой… вправила тебе ребрышко, а то оно так без дела болталось выпавшее и терзало тебя. С недельку полежишь, и оно врастет на место в хребтину-то, мешаться больше не будет, а кровушку угомоним снадобьем травным. Боле не стану ниче делать, а потом хребтину тебе всю пройду рученьками, вправлю все костушки, на место определю, и голова перестанет кружиться. Ить кружится голова иной раз? Кружится… — она запустила ладонь под его спину и быстро прошлась пальцами по позвонкам, — так и есть… шибко они тебя изломали, изверги, как же ты ходил и работал, ить так умозолил рученьки… Ить боль же испытывал страшную… Милый ты мой старинушка… Чем же ты окреплялся и жил?!

— Моли-итвою, — едва внятно прошептал Илий…

- А теперь спать велю, — голос ее окреп, — омрачению не поддавайся, ить так просют люди за тебя и Бога молют… Кто ж им даст спасение и слово Божье, укажет путь праведный, ежель не ты, Илий! Ить так тебя зовут? — Она увидела, как он закрыл и открыл глаза утвердительно. Стали они уже сонные и радостные, как у грудного дитя… — Вот и хорошо, а я пойду травок свежих на лугах соберу и приготовлю такие меды тебе сладкие и животворные, помолюсь за тебя ноченьку, молитва моя женская, плачная, и коль с твоею молитвой сольются во здравие, то на ноги скоро станешь и праведную жизнь свою продолжишь, святой человек… — она его укрыла уже спящего и вышла.

В коридоре все с нетерпением ее ждали, и на немой вопрос она улыбнулась облегченно и успокоила:

- Спит… ребрышко у него вывернуто было и давило дых, все вправила ладом… Мне бы в луга сходить, травки собрать.

Лебедев тронул за плечо Егора и проговорил:

- Проводи Марью Самсоновну за монастырь к озеру и лугам.

Только теперь обняла Ирина бабушку и расцеловала, лицо ее сияло, куда делись усталость и страх за умирающего старца.

- Неслух, Ариша, — растрогалась старуха, — иди поспи, а вернусь, то и погутарим вдоволь. Старичок-то и впрямь хороший, не зря за мной послала людей… за великую честь почту его поправить, ну, идем же, Егорша, по травы…

Они вышли из монастыря и медленно побрели вдоль озера. Старуха вглядывалась в разлив трав, искала какую-то редкую и не находила пока. Остановилась на берегу озера, перекрестилась на собор и церкви за каменной стеной обители и пытливо оглядела вновь Егора.

- Ты не забижай, милый, Аришу-то, — робко попросила и скромно опустила глаза, — самая любимая внуча… Последняя… Исскучалась по ей, моченьки нету, думала уж и не увижу больше… Слыхивала, что ранили иё два раза, все молитвы измолила, все глазоньки проглядела, на дорогу кажний денюшко выходила-выглядывала. Родну дочь так не жалела, а к внуче всем сердцем приросла, исстрадалась…

— Не обижу… свет без нее не мил.

- Люби… она хорошая у меня, не избалованная и обходительная, на руку скорая в работе… детушек бы ей Бог послал и пора угомониться в доме при них, не бабье это дело воевать… а ить тоже надо обихаживать страждущих… вся в меня, какой научила быть, такой и живет… — она склонилась к траве и забыла про Егора, стала разговаривать с травкой, прося милости у ней и прощения, что беда людская вынуждает погубить ее рост и цвет, для пользы человека…

Егор со стороны наблюдал, как вскинула Мария Самсоновна над головой персты в крестном знамении, молитву читала травушке и Богу, сорвала и положила за пазуху в свое тепло… Так по листику, по травинушке нашли они все что надобно для лекарства и опять прибрели к берегу озера, свежо пахнущему сыростью и рыбой. Мария Самсоновна благостно умылась чистой водой, ловко утерлась подолом и присела на сухом бережке под молодыми березками передохнуть малость, все с удивлением вглядываясь в монастырь и любуясь им, освеченным солнцем. В озере плескалась рыба, у самого берега гонялась крупная щука за мелочью, и малек серебряным дождем вылетал из воды, спасаясь от зубов страшных.

- Мала рыбка, а ум имеет, — промолвила старуха, — ить никто иё не учил убегать от алчной рыбины, а вот спасается. Потом вырастет и икру сама бросит, и продолжит свой род; лишь бы щуки и окуни коряжные ни лютовали, достаются им больные и слабые рыбки… Так и человек живет, если крепок телом и памятью, дарованной дедами, то неподвластен он бедам и хищным бесам… Но коль погряз в чревоугодии и вялым стал от жиру, тут как тут духи темные войдут в него и погубят с его же помощью весь род и племя… Ведь кости ломали святому старцу русские люди, по напущению бесов; вот как он поправится, и спрошу его, так ли это… Что за омрачение нашло на детушек наших и сынов, что сами колокола с церквей посымали и порушили их, кресты на груди не носят, живут одним днем, работают в поле из-под палки. Что стряслось на земле нашей? Что за щуки гонят их к гибели? Гос-с-споди-и, спаси и сохрани вас с Ариной от напасти душевной и соблазнов мирских. Но и знайте! Чем вы чище будете, тем искушать вас станут сильней и привязчивей, тем пуще ненависти и зависти увидите в сердцах очернелых к вам, а жить надо… жить праведно и чисто, ибо кроме скорого Божьего суда есть ишо страшный суд — совести своей. Ты слухай-слухай… разговорилась я что-то на радости встречи с Аришей и… с тобой, мой наказ вам к добру и любви.

— Я слушаю…

Они вернулись в монастырь, и Мария Симеоновна принялась делать на кухне свои лекарства. Егор пошел в отдельную келью медсанчасти и застал Ирину спящей. Волосы разметались у ней по подушке, приоткрылись желанные губы, сон был глубок и спокоен, лицо светилось умиротворением, белая рука лежала поверх одеяла, долгие пальцы тоже спали, свернувшись. Едва внятное дыхание было слышно Егору, он стоял и смотрел на нее, не мог представить жизни без нее и радости иной, чем видеть ее рядом и слышать голос мягкий и детский почти. Часто ловил он тоскливые взгляды парней молодых на ней, но даже самой малой толики сомнений не возникало у него, что кто-то их разлучит и войдет в их мир со злом, так верил он ей и любил всю, даже этот воздух келейный, коим она дышит, даже след ее на песке монастырских дорожек, а уж бабушку ее он сразу осознал и принял, как свою бабушку, единокровную прародительницу себя самого… Он притворил дверь кельи и тихо опустился на стул рядом со спящей, сон ее охраняя и позабыв обо всем на свете. Только вспомнилось беззаботное детство да могучий дед Буян с сивой бородой-лопатой, вот так же учивший его жить, как Мария Самсоновна, учивший драться с врагами и побеждать ради этой жизни, учивший не страшиться летящей пули, завещавший не попасться глупым мальком-рыбешкой в зубы врагов, а творить им возмездие за посягательство на покой земли русской и дом отеческий… Когда Егор впервые услышал из уст бабушки имя детское Ариша, он мигом пронзен был воспоминанием храма Спаса и образ увидел Арины на облаке, предвещавшей ему встречу с воплощением земным и телесным, образа великого женского, человеческого, и не почитал сейчас любовь их греховной, а благословением воспринял, и имя шептали его губы все слаще и радостнее: «Ариша… Ариша… Арина».

Наглядевшись на нее, он встал и вышел. Неосознанно в коридоре приоткрыл дверь в келью Илия и тоже посмотрел на него. Старец спал, склонив голову набок. Одеяло на его груди вздымалось, изошла желтизна с лика, и порозовели щеки, от снадобья ли целебного или от укора жизненного от Марии Самсоновны, что помирать ему никак нельзя на радость злу и горе людям добрым, ждущим от него Слова истины, — куда путь держать. Путь новый и древний, моленный постиг Илий через страдание свое и горе общее и уверился, что и впрямь спешит, предстать пред престолом Божьим без зова Его…

Егор вышел в монастырский двор и спустился в подвал, где стоял гул и крик его учеников. Уже около сотни молодых воинов сшибались в бою учебном, отрабатывали удары, увлеченные, сильные и смелые, сами уже творящие новые приемы и совершенствуя школу борьбы, ибо русский ум не может слепо принимать науку без непрерывного улучшения ее, без проникновения все дальше и глубже в суть любого дела, доводя до идеала и непрерывно постигая досель непознанное…

* * *

До полуночи бдящие часовые на стенах и колокольне монастыря провели в напряжении и беспокойстве. Пытали их искушения разные: и сон обуревал, и тоска по дому, и маялись они болями неведомыми, слышался им вой зверей в лесу и рык, чудилось скопище войска, идущего приступом на монастырь, трещали и хрустели ворота, ломаемые незримой силой, отовсюду доносился скрип, звяк железа, стук оружья, шаги и беготня суетная вдоль стен. Налетали в тихой ночи внезапные вихри, рвались невидимыми зверьми и остужали страхом душу охранителям монастыря, небо враз заволокло тучами, а все вокруг туманом зыбким, и звуки становились все неистовее и ближе, все изнурительнее накатывал сон и валилось из рук оружие…

В келье сбросило спящего Илия с кровати… Старца шатало, поднимало и било о стены. И опять терзали его слуги Врага Света, и были они гнусны и отвратны. Крестным знамением спасался пустынник от козней диавола, пославшего их… Старцу виделось; разваливаются стены и рушатся, и лезут внутрь все новые звероподобные существа с алчно раззявленными пастями, с намерением погубить его и умучить намертво. Но он молился все громче и тверже клал поклоны, и злые демоны отступались с визгом и воем страшным, исходили дымом зловонным, а на место их вставали новые, все более сильные и злые, и отрывали плоть старца от земли и снова били о стены и дверь запертую, силясь убрать его от иконы святой и прервать моление. Но Илий опять утверждался на коленях и молился, молился, молился, изнемогший, исстрадавшийся взболевшими ранами, все претерпевая и усиливая труд свой иноческий… И было сие выше сил человеческих. И победила благодать укрепляющая, и отступились бесы, гнусны и отвратны, убоялись крестного знамения и сгибли от молитвенного подвига страдальца, и изошли прочь в стенаниях и плаче страшном…

И послышался Илию бессильный скрежет зубов диавола и вой от мучений старца, трепещет сам сатана и боится этих мук… исконный враг Добра: капали слезы аспида, и земля возгоралась от них… Закипают смолой помыслы его гибельные, не могущего тело и душу погубити в геенне огненной, прозевавшего возвращение старца Илия в монастырь. В ярости исступленной и скрежете зубовном стонет он… В страхе не может взглянуть на сияние немощного человека за стенами кельи, и видит он новое, противное ему явление.

Вот вышла старая женщина к колодцу святому, достала воды и плеснула наземь, где куча глубинной глины вынутой курганилась бурьяном, руками разрыла холмик и что-то стала лепить. Любопытство обуяло врага, и он взглянул через ее левое плечо и увидел свое подобие, рогатое и пузатое, быстрыми пальцами творимое… Обрадовался, замешкался он в недоумении, и тут старуха резко повернула голову и трижды плюнула ему в харю, и отшатнулся он огнем сим опаленный и слова молитвы из уст страшной для себя постиг, и увидел, как быстро его подобие в холмик зарыла и камнем привалила сверху, и оградилась крестным знамением…

И с визгом отступился враг, вбуровился в недра и притих там надолго, до сих пор поражаясь силе веры людской и завистью исходя, что нет таких смертных, преданных ему так крепко и неистребимо…

Мария Самсоновна облегченно перекрестилась на восход солнца, снимающего с очей завесу тьмы и зла. Лицо ее было наполнено смирением и святостью, сердце согревали думы о выздоровлении старца, и восприняла она его дарованным сокровищем, путь открывался ей новый на исходе лет. И от радости душевной подломились ноги ее резвые, и опустилась на колени в молитве, взглядывая на стихающую дрожь черного камня, наваленного ею на исчадие ада…

Птица вольная, бездомовая, воспела над ее головой, радуясь народившемуся дню…

* * *

Илий проснулся перед рассветом. Шевельнулся и не почувствовал уже привычной изводящей боли. Стало легко и томно, силы вернулись в его изнемогшую плоть. Он лежал в полной тьме кельи и припомнил вчерашний день, старую женщину, повелевшую ему жить…. И вдруг ему захотелось есть, чего-нибудь свежего и кисленького — яблочка. Он привык усмирять свои желания и терпеть, но жизнь открылась в нем и требовала соков земных. Он пошарил рукой на стуле рядом с кроватью и вдруг ощутил округлость и хрусткую твердость именно яблока и возрадовался, что Бог слышит его и посылает ему плод желанный. Илий поднес яблоко к лицу, и вдохнул спелый, знойный аромат. Он знал, что такие яблоки в монастырском саду не росли, и снова радостное удивление наполнило его… Яблочко было мяконькое, он мусолил его пустыми деснами, напитываясь сладостью и духмяностью поспевшего плода. Съел его целиком, и рука потянулась опять и нашла пирог с ягодой, а потом кружку с отваром каких-то трав, и он выпил ее до дна… Есть хотелось еще, но Илий сдержал зов воскресающей плоти и посилился встать. Поначалу он сел, потом, придерживаясь руками за спинку кровати, поднялся на ноги. Они были еще вялыми, старца пошатывало, слабость кружила голову, но Илий превозмог ее и сделал первый шаг. Качнуло, повело, но он переступил еще и еще, выбрался из кельи с передыхом. Держась одной рукой за стену, медленно выбрел на монастырский двор. На востоке ярко горела звезда утренняя, розовый рассвет молодо румянил далекое небо и купола церквей. Они уже налились робким светом зари, остатки озолочения засветились, и кресты тускло проявились из кромешной тьмы космоса…

Илий жадно вдыхал прохладный утренний воздух, густо замешенный на аромате сада и дерев иных, от лиственниц древних наносило смолой, тронутая росой пахла известь стен и кирпичи храмов, пахла отвологшая трава, обросевшие кусты, доносились еще сонные голоса птиц и призывный кряк уток на озере за монастырской крепью. Голова старца кружилась от сытости жизни, но он пил и пил ее глубокими вздохами и окреплялся ею и чуял бегучую влагу на своих щеках. Взяв в подспорье сломанный держак лопаты, прислоненный кем-то к стене, он пошел к собору, опираясь на него. Шел с остановками, оглядываясь кругом и шепча что-то неслышимое просыпающемуся миру, но доступное высшей силе его… Собор оказался незапертым, и старец с большим трудом отворил огромные железные двери, всплакнувшие от радости петлями, пропуская его внутрь. Гулкая тишина обступила старца. Он долго стоял, впитывая дух храма, и потом шарк его слабых шагов зашелестел под куполом щебетанием касатушек. Внимали ему лики святых на фресках и иконах, принимая его долгим ожиданием…

Илий ощушал тревожный запах ружейного масла, витавший в русском храме, он не знал причины этому, но пахло так же, как от винтовок конвоиров, удары прикладом коих плоть его помнила досель. Он воспринял дух этот чуждый в святом месте, как грозное Божье послание и напоминание, что идет сражение страшное на этой земле, смерть, убиение… Илий опустился пред темным алтарем на колени, и глас его тихий вознесся в молитвах…

Теплый свет восходящего солнца проник через сводчатые окна подкуполья и растворил тьму в храме. Все четче проступал алтарь и иконостас взору старца, все яснее лики святых и фреска Спаса над головою, все тверже и мощнее из уст Илия лилась древняя музыка молитвы, она наполняла храм, как солнечный животворный свет, вздымалась все выше и выше, уходя небесным лучом в звездные миры к престолу Творца… Силы приходили к Илию в молитве, он усердно клал поклоны, осеняясь крестом, верою мир окружающий напитывая, этой истинной музыкой слова и духа православного, русского…

Он молился так радостно и истово, что враги земли этой просыпались в тревоге и тоской томимы. Лютые сердца их страхом вскипали пред возмездием за зло содеянное… Покаяние к заблудшим приходило в предутренний час, воины в окопах наливались силою и отвагой, осязая долг свой перед Отечеством и чуя благословение к бою, к тому самому возмездию врагам пришлым, к алчбе и злу их отвращение… Взору их открывались травы и нивы, увитые росами, золотыми искрами вспыхнувшие в лучах взошедшего солнца… Звездами ясными Россы пришли из космоса.

И след каждый русский оставляет по росной траве, зеленый след в океане предков своих, омывающий его силой богатырской, тайной ангельских садов его дух наполняющий, неугасимым светом звезд мудрых, озаряющий его путь праведный по земле Русской!

* * *

Мария Самсоновна разбудила Егора на рассвете и тревожно прошептала:

— Старец пропал!

— Как пропал? Он же шевельнуться не мог! Где он?

— Не знаю, Ариша избегалась уж по саду и охранников вопрошала, не видели они ево, из крепости не выходил. Тут он гдей-то болезный, кабы не завалился со слабости и не повредился, нельзя ему еще вставать… Я вот новый отвар сготовила, сунулась в келью, а ево и след простыл…

Егор попросил на минутку выйти бабушку из своей кельи„чтобы одеться, не смел он пред нею встать в белье. Скоро выбежал. Подошла Ирина, ноги ее были промокшие от росы, глаза испуганны, она готова была вот-вот заплакать от горя.

— Куда же он подевался? — печально промолвила, оглядываясь и надеясь увидеть.

Егор уверенно проговорил:

— Пошли за мной, боле ему негде быть, пошли скорее, — он направился к собору и отворил тяжелые двери. В лица им пахнуло теплом храма, и Егор радостно указал рукой:

— Да вон же, смотрите у алтаря, — он бросился туда к лежащему на каменных плитах Илию и в это короткое расстояние испугался за него, как бы не помер старец… Он склонился и вслушался, а потом предупреждающе поднял руку и громким шепотом остерег: — Тише! Спит он… — осторожно поднял на руки немощное легонькое тело Илия, понес к выходу.

Ирина с бабушкой торопливо шли следом, и старуха радостно-причитала, что нашли его живым, спящим дитем… В словах ее проскальзывало нечто материнское, заботливое, словно и не старца они сыскали, а действительно заблудившееся ее дитя малое.

Егор уложил Илия в его койку, старец даже не проснулся, только благостно улыбался своим ввалившимся ртом, разгладились морщины и лицо его осиялось, и словно очистилось от злобы и скверны людской из того неведомого лагеря принесенных. Бабушка твердо сказала:

- Теперь ево ни на час не оставлю одного, чево удумал старинушка… бегать по ночам, у меня сердце зашлось. Спит милой, хучь соску ему давай, ну прям родной он мне стал… Вы идите по своим делам, а я тут с ним побуду, небось укараулю, — она присела на стул и заметила, что старец все съел припасенное ею для него, и возрадовалась — жить будет! — Ты поглянь, все смолотил, харч-то… и с яблочком из мово саду управился хучь и без зубов… Знать, к жизни сила проснулась великая. Идите, идите… не то разбудите святого человека. Ево обижать нельзя, — она заботливо укрыла его краем одеяла и счастливая, сияющая опять опустилась на стул.

Ирина с Егором вышли во двор, и вдруг она попросила:

— Проводи меня на луга к озеру, бабушка велела корень один сыскать и принести, пойдем?

— Пошли… время раннее, до занятий еще больше часа. Успеем.

Они выбрались из монастыря и спустились к берегу озера. Над водою еще кое-где плавал легкий парок, играла и плескалась рыба, увидев их, тихо вскрякнули утки и увели подросших утят в прибрежные травы. Ирина была задумчива, взглядывала на Егора, легко вздыхала и молчала. Потом набралась сил спросить:

~ Куда же нас потом закинет судьба? Что бы ты ни говорил, я буду только с тобой. Ведь я чую, что надумал меня оставить тут, в тылу, ведь так?

— Я не только надумал, а приложу все силы, чтобы ты была в безопасности. Хватит тебе по крови мыкаться, раненых можно спасать в госпиталях, а не обязательно в бою. Ты свое отвоевала. Надломишься сердцем и надорвешься…

— Все равно убегу за тобой! — Упрямо ответила она, кинулась на шею и залепетала: — Соскучилась по тебе, сил нет, всё люди и люди кругом… хорошие люди, а мешают нам… И прости, в монастыре я не могу быть с тобой близкой, грех это… Я ведь тебя сейчас позвала, чтобы побыть вдвоем, и давай почаще уходить в лес, на луга, к озеру…

— Давай, только время у меня напряженное, весь день на ногах.

— Вот и станем отдыхать тут, ты же рыбу умеешь ловить?

— А что? Это идея! Свежей рыбки нам на кухню не мешало бы, надоела тушенка и каша… вот бы крючки достать и леску, надо в деревню сходить и надрать у лошадей из хвоста волос, скручу удочку, — он обнял Ирину и увлек в березняк.

Она все оглядывалась на монастырь, на колокольню, где сидел пулеметчик и ему далеко был зрим окрест, стеснялась, что увидит он их любовь, и стыдно было перед ним, и ничего с собой поделать не могла, искала сама жаркие губы Егора, ждала того ослепительного головокружения и щедрых соков корня золотого, любви своей в соединении с его силой и его жаром. Солнце прошивало насквозь молодой и густой березняк, по колени заросший переспелой травою. Они шли все глубже в него от озера, погружаясь на самое дно его зеленого рая, подальше от чужих глаз, и наконец остановились, и она ослабела телом и снуло опустилась из его рук на землю, маня его к себе радостным взглядом, неистово целуя его лицо, его руки, его гимнастерку, все пахнущее им, самым дорогим ей запахом…

Егор клекотно и тихо прошептал:

- Ну куда я тебя отпущу, в какие бои… солнышко ты мое ласковое… Ариша… Ариша… Ариша…

* * *

- Чадунюшко ты мой, старинушка… напужалась я за тебя, — тихо говорила Мария Самсоновна проснувшемуся Илию, — это чё удумал? Не спросясь поднялся и сбег… ить нельзя так, поляжь ишшо денечка два-три, ноженьки свои побереги, силушки поднаберись, а потом гуляй свет-сокол и радуйся солнышку. Боле так не утруждайся, поберешся, милой…

Илий молча смотрел на старуху и слушал ее ласковый простой говор и с трудом сдерживал нахлынувшую отраду, наслаждаясь ее обликом деревенским, умиляясь ее страданиями за него искренними, видом ее рук изработавшихся за долгую жизнь, умиротворяясь и веря ей, веря мудрости исконной, ее травам и всему облику оживительному, ясному, молитвенному…

- Се-естра-а моя, — едва слышно прошептал, сияя глазами добрыми, — Мария…

- Марья Самсоновна я, милой… из рязанских мест родом… Вот призвали меня приглядеть за тобой, немощным, поправить костушки твои приехала за столь верст на антомобилях, боялась страсть этой кареты прыгучей, уж и не чаяла живой быть, как на санках с горы летишь в ей, аж дух перехватывает, но все ладом обошлось, И с тобой ладом все… Токма спужалась утром, бедолага, за тебя. И куда, думаю, спропастился старой при таких болях внутрях. Чижало ить тебе ходить, страданием все тело твое наполнено… Как Христос распят ты был, старинушка, и сызошел с креста к людям с тяжкими ранами и муками душевными… Ты уж покрепись малость, а потом станешь в храме на молитву. А я с позволения подмогать буду, сызмальства в церкви певчей была, пока не порушили церкву нашенскую…

— Хорошо, — прошептал Илий и закрыл глаза, устав от разговора.

Он чуял свое изнемогшее тело, все боли и шрамы на нем, оно отдыхало в спокойствии и уходе, а вот душа ликовала, и молодо играли в ней жизненные струны, душа уверилась, что есть еще добрые люди в России, не перевелись они и не переведутся вовек, сердцами славные, душами благоговейные, помыслами к вере устремленные и великие праведными делами…

Он проспал до обеда, а когда очнулся, то опять увидел внимательные глаза Марьи и улыбнулся ей, ощущая себя отдохнувшим и выздоравливающим. Она напоила его травами, покормила из деревянной ложки, утерла губы ему полотенчиком расшитым и весело промолвила:

— Ну вот и ладом все… Хошь, я тебя позабавлю сказками, я их пропасть сколь знаю: про Илью Муромца, про Иванушку, про царевну лебедь. Хорошие сказки, они тебя умиротворят и силушку дадут. Порассказать? Аль грешно при твоем сане слухать?

— Расскажи… В каторге наслушался всякого, отмолю…

Старуха поправила платок на голове, приосанилась и, прищурив куда-то глаза в неведомую древность, заговорила ровным напевным голосом старого сказа:

— В некотором царстве, в некотором государстве, жили-были старик со старухой. У них было три сына, третьего звали Иван-дурак…

Илий слушал ее сказки и улетал в то далекое прошлое на лебединых крыльях, сопереживал вместе со сказительницей, а та уже вошла во вкус и играла их, рассказывая, меняла голос, вставала со стула в минуту опасности, и прижимала испуганно руки к груди своей, радостно встречала живых богатырей и не знала, куда усадить и чем угощать героев, победивших злые чары и ворогов окаянных, печалилась смертям невинным и горестно вздыхала от несправедливости к сиротке, трепетно несла живую воду и вспрыскивала ею мертвого, оживляя его и светясь от ликования. Илий так увлекся, что незаметно для нее всполз спиною на подушку и глядел во все глаза на Марью, радуясь вместе с нею и чуть не плача в сказочном горе… а сказкам не было конца и краю, мудрости их не было предела, силе богатырской русской не было преград, плескались в них моря любви и добра, ума и таланта, стремительных полетов за тридевять земель на помощь и выручку царевны-мученицы от страшного Кощея…

На третий день Илий уже свободно разговаривал и все рвался стать на молитву в соборе, но Марья не дозволяла, он молился в келье, спускаясь с кровати и становясь на колени. Он хоть и знал, что она когда-то пела в церкви, но подивился, что Марья поет на память все его молитвы и щерит следом, да так распевно и ладно, словно век отстояла на клиросе. А на третий день, рано утром, когда она и Ирина увели его под руки в храм и он окрепшим голосом стал вести службу, к еще большему удивлению старца, обе эти добрые женщины, старая и молодая, запели на два голоса старинным распевом, вторя ему, зная наперед, где надо остановиться и где снова вплести свои мягкие благостные голоса-души в его прошение к Богу, в его службу… Пели они самозабвенно, но так правильно и хорошо для сердца его изнемогшего, что Илий несколько раз забывался, заслушавшись их, и плакал, стоя на коленях, и молился все шире и просторнее, все громче окреплялся его голос и силы наливались в плоть усталую от жизни тяжкой.

Егор случайно зашел в храм и замер у дверей, пораженный этой службой, потом явились Окаемов и Николай в поисках его и тоже застыли, боясь нарушить покой старца и певчих. А когда Илий истомился и поднялся с пола, поддерживаемый двумя своими помощницами, Окаемов подошел к нему и попросил:

- Исповедуй меня, отец Илий… грехов накопилось много…

- Знаю, знаю, — закивал головой старец, — путаник ты великий от чрезмерной учености своей… гордыня твоя мне известна, исповедуйся, сын мой.

- Исповедаю аз многогрешный раб Божий Илья, Господу Богу и Спасу нашему и тебе, честный отче, все согрешения моя и вся злы моя дела, яже содеял во все дни жизни моей, яже помыслил даже до сего дне… Согрешил: обеты Святого Крещения не соблюл, но солгал и непотребна себе пред Лицем Божиим сотворил… прости мя, честный отче…

— Про-ости-и Господи-и, — молил старец.

— Согрешил: неверием, суеверием, сомнением, отчаянием, унынием, кощунством, божбою ложною… Прости мя, честный отче.

- Про-ости-и Господи-и, — принял Илий грехи на себя, чтобы потом в трудах отмаливать за каявшегося перед Богом.

- Согрешил: гордостью, самомнением, высокоумием, самолюбием, честолюбием, превозношением, подозрительностью, раздражительностью, леностью, пересудами, спорами, упрямством, празднословием, смехотворством, услаждением при воспоминании прежних грехов своих, соблазнительным поведением с желанием нравиться и прельщать других, вольностью, дерзостью, потворством духу времени и мирским обычаям, противным вере православной… Прости мя, честный отче…

— Прости-и Господи-и…

- Согрешил: унынием, малодушием, нетерпением, ропотом отчаяния в спасении, неимением надежды на милосердие Божие, бесчувствием, непримирением, прекословением, словом, помышлением и всеми моими чувствами: зрением, ведением или неведением, в разуме и неразумении, и не перечислить всех грехов моих по множеству их. Но во всех сих, так и неизреченных по забвению, раскаиваюсь и жалею, и впредь с помощью Божиею обещаюсь блюсти. Ты же, честный отче, прости мя и разреши от всех сих и помолись о мне грешном, а в оный судный день засвидетельствуй пред Богом об исповеданных мною грехах. Аминь…

Возложенной дланью своею на преклоненную голову Окаемова отец Илий прощал все грехи его дерзкие, все изыскания его ученые, кои иной раз граничат со святотатством. Так возносит гордыня человека, возомнившего стать Богом. И промолвил он после молитвы, грехи отпускающей, в назидание Окаемову и всем внимавшим:

- Много ученых пришли к вере, но заблуждений своих не оставили, ибо Бог познается не наукой и философией, а Духом Святым. Горение веры — выше пламени знаний:.. Нельзя стыдиться исповедовать грехи свои, сокрытие их есть лукавство… Напрасно скрываться от Всевидящего! Оставьте леность ко всему доброму делу, особенно к молитве. Имейте готовность в себе исповедования грехов своих и уклоняйтесь от всяких блудных дел и привычек…

— Вы воины. Помните: самое необоримое оружие — молитва. Грядите с нею на священное дело для каждого русского — оборонять Отечество, спасать и освобождать Русь от ворога. Пращуры наши рубились с татями за землю эту — пришел ваш черед… Вестник победы — святой Георгий скачет по России; смело идите за ним в битву… Да охранит вас Бог и поможет прогнать супостата… Благословляю ваш ратный путь!

Они вышли из собора и проводили старца до кельи. Окаемов был задумчив, но просветлел лицом, снял с себя груз многих грехов, свалил тяжкую ношу с плеч и распрямился, готовый идти дальше в поисках истин древних, верящий и знающий, что именно они помогут укрепиться России и изгнать из нее всех врагов, внутренних и внешних, распознать их злую сущность, отнять волю у них и власть, стремления к пакостным делам, к мору и войнам их предотвратить. Одного он хотел земле своей — радостного покоя и тишины, созидания творческого русского ума, сытости и веселья людям, рождения новых поколений мудрых от знаний. Он был исполнен веры святой, что Россия — живое существо, это святое существо бессмертно и велико для всего мира своей любомудростью, своим богородичным исцеляющим духом красоты и величия, своей избранностью нести миру добро и свет души человеческой. Окаемов слишком много знал, сколь ей пришлось терпеть предательств в борьбе с дьявольскими силами зла, намерившимися убить ее и воцарить в хаосе над всеми народами и племенами Земли, погрузить мир в разврат и алчность, в погибель и геенну огненную все души праведные… И он ощущал себя могучим воином России, готовым постоять за нее и дать победу народу ее светлому, погруженному пока еще во тьму невежества и распрей, в крамолу страшную чуждого земного рая, принесенного догмата и утопии мировых революций на русскую землю засланниками Сатаны, сделавшими ее испытательным полигоном своих бредней и сгубившими миллионы жизней алхимией Маркса, а его подручные, бдительно соблюдая формулы его учения, варят в зловещих подвалах и тюрьмах золото из крови русской.

Когда начались занятия, Окаемов твердо взял на себя ответственность и объявил всем курсантам разведшколы:

— С завтрашнего дня все начинаем с заутрени. Да-да, не удивляйтесь. Вы разучите молитвы и отстоите службу, а потом уж станете постигать науки. Это поможет вам стать истинными русскими воинами. Ученики Сергия Радонежского возвели по лицу земли русской еще при его жизни около сотни монастырей, где воспитывались монахи, а когда пришел грозный час и Мамай пошел на Русь, именно из этих монастырей (и нашего) Сергий призвал хорошо подготовленных воинов на битву и дал Дмитрию Донскому своих особых учеников-богатырей Пересвета и Ослябю для боя праведного, благословил князя на битву и молился все время, пока она шла, своим удивительным прозрением духа он точно называл имена убиенных на далеком Куликовом поле и возгласил победу великую, видя за сотни верст шатание и бег поганых врагов…

Святой Сергий ковал эту победу в монастырях тайно, и мы станем следовать его примеру мудрому, и нам без молитвы и окрыления духа, его окрепления никак нельзя… И отныне мы все Братья! Воины под шифром — Белые Монахи, все наши будущие дела и помыслы должны быть единым братством этого монастыря… Мы здесь выкуем меч солнечный своими руками и вручим его новому Дмитрию… Я верю, что вы, ученики Илия и мои ученики, разойдетесь по земле русской и устроите много тайных монастырей Чистой Силы во благо Отечества-нашего и во победу России над Тьмой…

* * *

На окраине монастырского сада таилась неприметная и ветхая избенка, сложенная из темных стволов древнего дерева. Она вросла в землю и обомшела по дощатой лемеховой крыше, жила без окон и покосившейся дубовой двери без наружного запора, обросла травою, кустами малины и смородины, тропиночка к ней укрылась зеленью мягкой и мхами.

Илий пришел к ней после заутрени и отворил всплакнувшую дверь. Зажег свечу и вошел, согнувшись, озаряя светом убогое жилище первопустынника, одного из учеников Сергия Радонежского, основавшего с этой малой обители монастырь. Монахи и потом жили тут, бережно сохраняя убранство келий в целости после успения первопустинника, и никто не позарился после закрытия монастыря на грубый стол и чурбан, вместо стула, на ветошь, застилающую жесткий одр, и даже на три темные иконы в углу и лампадку.

Илий укрепил под ними на вскаменевшем воске свою свечу, и святые лики проглянули из тьмы веков к нему и сжали сердце его невыразимой печалью и восторгом от взоров этих неугасимых. Родная была ему эта келья и знакома в мелочах. Провел он в ней много лет, а из них пять лет строгого затворничества в уединении и молитве, в любви к Богу и воздержании, вознесших его дух в небо, тут он очищался и делался прозорливым через великое терпение, в трудах духовного подвига, чтении и молитве, несчетных поклонах, строжайших постах, изнуряя плоть свою и страсти изводя… Яро кроток есмь и смирен сердцем… Он вспомнил свое сладкое пустынножительство тут и, после затворничества, свой трехлетний обет молчания… превозмог… получая пищу скудную от монахов через дверь и скрывая лицо свое от соблазнов…

Молчание учит постоянной молитве в чистоте безмолвия. Он твердо пребывал в молчании, и диавол был бессилен перед ним, не ведал пути к потаенному сердцу и ничего не успевал сделать и навредить. На три года он полностью обезоружил и отринул страшного врага, представляя жизнь свою Богу и Пресвятой Богородице, и постиг созерцание Бога умом, безгласно… Совершенное самоуглубление в созерцании светлой и возвышенной мысли; глубока и высока была эта чистая затворническая молитва. Как он наслаждался и восхищался душою, ведал один Бог, с благодарением стойко перенес во временной этой жизни всякие скорби, а потом клевету и гонения, все измывания над его бренным телом и не раз слышал знакомый скрежет зубов диавола, и страх его ведал Илий и трепет и убояние мучений таких, пуще адовых…

Тут он принял сотрясение России, язвы и мор на нее сошедшие в братоубийственной гражданской войне, принял как тяжкое испытание вере православной от обольщения бесов и ухищрения диавола. В наказание сие явилось за грехи и богохульство людей падших, за отступление от веры и гордыню… И явилось ему знамение тогда страшное, увиденное с порога этой кельи… Черные всадники скакали по небу с оружием и грохотом, и солнце угасло, с краёв обгрызенным виделось и без лучей, и летели хвостатые копья на Русь огненные… Вспомнил Илий, как вынужден был прервать жизнь затворника и нарушить обет молчания и трубил людям беспечным: «Грядет гнев Божий на Россию!», но никто не воспринял его пророчества и не понял. Бдел в молитвах сутки напролет и от телесного изнеможения истомился духом, прося прощения неразумным чадам, заблудшим и доверившимся бесовским козням. И было это в самом начале века сего страшного… Отсюда, из этой кельи, вытащили его волоком за руки явившиеся громить монастырь и впихнули в толпу монахов и погнали их пеши в северные смертные края, изгаляясь и богохульствуя, через притихшие деревни и города русские, мимо закрытых храмов, сделанных тюрьмами и пересыльными пунктами. Словно паралич напал на людей богобоязненных и смелых ранее, никто в помощь и сочувствие не пришел, кроме ветхих старух, отгоняемых конвоем…

Нежное сердце Илия истекало печалью и плачем о погубленных братьях и скверне их постигшей, мученический путь увидел воочию, словно распятыми на крестах зрил и помянул каждого по имени и сотворил молитву…

Зрит его душа затмение над Русью Святой и звезду над нею взошедшую, кровавую и великую, постигает его помысел светлый усобицы многие и нашествия поганые на Русскую Землю…

Течет река быстрая мыслей его чистых, без шума и звука… Созерцает он Бога умом и творит умную молитву и зрит горнее селение и престол и красоту такую, что немочен человеческий язык изречь сладость вознесения духа к подобной небесной радости. Глаза его замерли на свече горящей, тает свеча, как жизнь его бренная, и много надо успеть сделать в этом свете… Истаяла вера на Руси, как свеча, и от огня ее меркнущего суждено ему зажечь новую и неугасимую…

В маленьком неприметном для чужого глаза приделе за печкой сыскал Илий в целости свою прежнюю одежду. Облачился в белый балахон и полумантию. На шее епитрахиль, надел всю свою священническую одежду и на руки поручи праздничные и крест медный позеленевший от времени на тяжелой цепи и промолвил, каясь и кладя многие поклоны:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.

А потом сыскал бутылку лампадного масла и затлел огонь неугасимый под светлыми ликами в келий… Возжжена лампада.

Растворила его длань с трепетом богослужебную книгу, и четки свои истертые нашел на гвоздике привешенные, соединил ум и сердце в молитве и помыслы собрал воедино, и отогрелось еще пуще сердце теплотою духовною, наполняя миром и радостью его… Благодать снизошла укрепляющая, исполнила умилением. Он молился за людей, простил своих мучителей, отмщение им самому Богу представив. И гнев Божий действительно возгорелся над ними и настиг их. Когда его вез Лебедев в монастырь, то сказал мимолетом, что все судии Илия, доносчики на него и мучители почили… расстреляны, сами себя палачи взялись истреблять… «Вот он и есть Божий суд», — подумалось ему тогда, но не злобно, а с печалью великой праведной. Он это знал наперед и был готов к подобному известию. Корила его душа не людей, а пороки ими творимые… И сие прозорливо говорил он им при допросах… Да смеялись они, лукавые…

* * *

Старец услышал стук в двери кельи и отворил ее. Он увидел за порогом Егора и Ирину. Она стояла потупив взор, полыхая румянцем по щекам.

- Обвенчайте нас, отец Илий, — с места в карьер взял казак Быков.

- Радость моя… нет венцов и чаши, все пограбили, но венчаться надо, нельзя жить во грехе, и ваш приход я ожидал. Венцы приготовь, хоть какие, колечки. серебряные надобны… а чашу мы сыщем… Готовьтесь к завтрашнему дню… Обвенчаю…

Они с благодарностью попрощались и ушли. Егор поведал о своих заботах Окаемову, Николаю и Мошнякову, а уж бабушка Ирины была рада-радешенька вести славной.

Селянинов обещался сделать венцы за ночь, а Мошняков кольца, сам еще не зная, где взять серебро… Каждый из них трудился в своей келье до рассвета, а после заутрени молодые со свечами — горением душ своих — и в белой одежде, встали перед Илием. Над их головами вознесли руки друзей чудесные венцы царственной красоты, ажурно и тонко вырезанные из бересты вологодским умельцем Селяниновым, были они как символ венцов мученических… Обошли молодые аналой, испили из общей чаши и надели новенькие серебряные кольца, не ведая особого сердечного благословения в них, ибо сделаны они Мошняковым из самой дорогой ему награды солдатской — медали «За отвагу»…

Таинство брака и чин венчания закончился назиданием Илия:

- Любите друг друга… жалейте друг друга, почитайте и просто грядите едино по жизни… светом и добром оберегайте очаг свой, детушек растите в правде и умилении Божьем… Для чад ваших самое нужное видеть родителей внутренне духовными. Да продолжится праздник сегодняшний всю вашу жизнь до глубокой и святой старости, будьте каждый миг ее необыкновенны и новы друг для друга заботою и ласкою. Самое дорогое в браке мужа и жены — любовь… Храните ее пуще ока своего и умножайте. Именем Бога благословляю вас… не допускайте ссоры, ибо это разложение душ ваших и разрушением дома… плодитесь и множьтесь… отриньте с первого дня же три врага брака: разочарование, самолюбие и скуку, а исцелит душевную тоску и болезнь только вера в Бога, добро и любовь… Мир крив, а Бог его выпрямляет… Счастия вам и радости…

* * *

Ирину сморил сон средь бела дня. Она силилась превозмочь эту напасть, но сон настиг ее в самом неподобном для этого месте, прямо за столом в санчасти. Она как сидела одна, так и уснула, подперев голову руками. И явился ей удивительной красоты сон… Приходит к ней незнакомая молодая женщина в царственной одежде и сиянии, а за нею видит она еще двенадцать девушек скромных, но одетых богато по-старинному: головы украшены накидками парчовыми, платья из чудной ткани, поясочки витые, и все шито крестиками разноцветными, и броши с крестиками. Та, что вошла первою, умиленно смотрела на Ирину и улыбалась мягко, и вдруг Ирина видит в сиянии рук ее младенца-ясного. Замер он, ручонками держится за одежду ее и смотрит, смотрит на Ирину глазенками чистыми, словно ждет что-то от нее и просит ВЗГЛЯДОМ…

- Дочь моя! Прими, во имя Отца и Сына и Святого Духа, — промолвила вошедшая и протянула младенца.

Ирина вскинула свои руки белые и почуяла мягонькую тяжесть в них дитя малого, и радостный испуг ее охватил, кабы не сронить без умения. А он все смотрел на нее и улыбался: зашевелил и задвигал ножками, цепко ухватился ручонками за ее белый халат, сладостным духом исходя, детским, молочным…

Когда Ирина оторвала от него взгляд и подняла голову, то уже никого не увидела рядом. Заметалась, ища во что бы ребеночка завернуть, ведь охладится раздетый… и проснулась смятенная, чуя в руках еще тяжесть и ошалело ища его вокруг глазами. Вскочила со стула, опрометью кинулась искать Егора. Вызвала его с занятий, и Быков испуганно проговорил:

— Что с тобой, у тебя щеки огнем горят. Что случилось?

- Женщина какая-то приходила и оставила мне ребеночка… — выдохнула Ирина.

— Ну и где же он?

- Не знаю… Подала мне и ушла, я проснулась, а его нет…

- Фу-у… Ну и напугала же ты меня, так тебе приснилось?

- Женщина эта особая была… доченькой меня назвала, вся в сиянии и одежда у нее божественная… в царской порфире и все крестиками вышито, а с нею двенадцать дев…

- Опиши ее лик, — Егор сам теперь сжался весь, ожидая ответа, а когда Ирина стала говорить, остановил ее и тоже смятенно промолвил: — Похоже… это она…

— Кто?

- Арина… Ты вот что, иди в келью свою и отдохни, на тебе лица нет, иди-иди…

- Не могу я, Егорша, — со слезами на глазах заговорила Ирина, — ведь я же его держала на руках, он такой тепленький, пахучий, смеялся мне и ножками шевелил… я пойду еще поищу его…

- Постой, да ты никак серьезно умилилась… Ну пойдем к озеру, прогуляемся.

— Сначала в санчасть заглянем, Егорушка?

— Да-а, — Егор смотрел на ее тоскою наполненное лицо, сияющие печалью глаза, она вся еще была во сне и ничего не воспринимала реального. Он задумался и вдруг напрягся лицом, глаза закрылись, и бледность облила щеки.

В таком состоянии он находился всего мгновение, но напугал Ирину, и она кинулась к нему на шею.

— Что с тобой, тебе плохо?!

- Да нет же, — он отстранился и вдруг решительно направился к воротам, ведя ее за руку, — скорее, скорее, — он почти бежал, и она едва поспевала следом.

Их выпустили из ворот, и Быков неожиданно пошел в сторону леса по старой тропиночке, уже зарастающей травой, оставленной давними богомольцами. Не успели они от ворот отойти и ста шагов, как услышали сдавленный плач и увидели шатко идущего к монастырю мальчика среди трав, почти скрывающих его с головой. Лет ему было около пяти. Он валко ступал босыми ножонками, весь оборванный, изъязвленный, одежонка в спекшейся крови, волосенки свалялись колтуном, и роились над ним мухи жирные, трупные. Егор и Ирина бросились к нему со всех ног и замерли около, боясь притронуться к израненному человечку. Одежда на нем была прожжена, и сквозь дыры виднелись струпья нагноившиеся, лицо от грязи и сухой крови казалось страшным, уродливым. Не видя их, он шел с поднятыми ручонками на монастырь, и когда Егор подхватил его на руки, вдруг отчаянно закричал и забился, сучил ногами и царапался. Быков увидел в правом кулачке мальчишки пук какой-то длинной шерсти, похожей на медвежью. Выпростал ее из пальчиков и очистил ладошку, дивясь силе в этом маленьком, слепо вырывающемся существе, но не выпустил его, и они побежали назад к воротам.

Егор на бегу проговорил Ирине:

- Третьего дня немцы разбомбили эшелон с эвакуированным сиротским домом, это километров пятнадцать будет… Как же он добрел сюда?

- Скорее в санчасть! — Кричала Ирина и рыдала на бегу, хватаясь то за Егора, то прикасаясь к дитю.

Егор увидел ее широко распахнутые глаза, побелевшее лицо, осознал всю смятенность ее нежной души. Они миновали двор и вдруг увидели спешно идущего к ним навстречу старца Илия. Он упал на колени перед ними с молитвою и радостным воплем:

- Свершилось! Пресвятая Богородица, спаси дитя безгрешного. Ва-асенька прише-ол! Васенька-а!!! Господи Ии-сусе Христе Богородицею, помилуй мя грешного! И запел, запел, ликуя, Символ Веры: Верую во единого Бога! — Манил рукой за собой их; Егор с Ириною, как завороженные, шли следом, и привел Илий их к святому колодцу. Протянул руки и принял разом успокоившегося мальчика. Почерпнул святой воды и стал ею омывать мальчишку, радуясь, ласково шепча Песнь Пресвятой Богородице: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мари-и-я, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословенен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших…»

Ирина стала помогать ему снимать одежду, и ужас охватил ее от ран на теле дитя, от ожогов и впившихся, оплывших нарывами вагонных щепок. Старец спокойно вынимал их и промывал раны водой, велел Егору принести ножницы и распластал ими рубашонку, отмачивая присохшую ткань, отдирая ее и голубя молитвою всплакивающего Васеньку. Когда его всего обмыли и умыли вспухшее лицо, он стал вдруг никнуть, и Ирина испугалась.

— Укол нужно сделать, помирает ведь!

- Не блажи, не блажи, — мирно успокоил Илий, — видишь, зевает, спать собрался Васенька.

Егор напряженно следил за действиями Старца и увидел дивное: словно шелуху очищала вода целебная язвы и струпья, пораженные места делая розовыми и живыми. Старец остриг клок кожи на спине мальца, отмершей и свернувшейся. Еще раз промыл раны, снял с себя шапочку-камилавку и надел на головку его, укутал своей монатьей и скорым шагом понес за Ириной в санчасть.

- Давайте я помогу, попросил Егор.

- Нельзя, нельзя, — бормотал Илий, — вот сотворю молитвы и поправится наш Васенька… Долго шел он, ноженьки умучил… Это наш сирота… безродный… Один он в целом свете… Сиротинушка знал куда шел, вела его Богородица к нам в исцеление.

Мальчишка крепко спал, опухоли его спадали на глазах, тело очищалось и белело.

Старец стал на колени у койки и склонил голову и закрыл взор свой. Сухой дланью водил против лика своего, а лотом против сердца. Лицо стало тихо меняться, и полился от него свет чудный, а такая радость на нем была, такой восторг и сияние, что глазам стоящих невозможно стало смотреть на святого человека, исцеляющего спящее дитя, ангелом явившееся.

Егор ведал, что это такое, и подивился силе духовной старца Илия, совершенством своим созерцающего самого Бога и Пресвятую Богородицу и молящего их сохранить жизнь земную заблудному дитю, еще безгрешному в этом временном мире… Самоуглубление старца было долгим, как сон Васеньки, а когда тот легко вздохнул и улыбнулся во сне, Илий воспел благостно…

Качнулась к нему Ирина, и вошла бабушка ее, вернувшаяся с трав, еще и не знающая ничего, а уже с порога вплела свой голос в песнь святую, как в венок вечный и блаженный… Праведник Божий пел молитву с закрытыми глазами, поводя сухими, умозоленными в бедах дланями над спящим, и Егор видел своим прозрением, как над Илием, а потом и над ребенком колыхнулось сначала слабое, потом все разгорающееся золотистое сияние, небесный жар, истинные и верные Врачи души сироты и тела его, сам Бог и Пресвятая Богородица приняли молитвы Илия и склонились к страждущему в сиянии сем, сами опечаленные и целящие его светом своим вечным… Исполнялись неизреченной радостью от улыбки его безгрешной.

И тут промолвил Илий, окончив молитву, приметочку свою:

— Се будет наш! — и указал перстом на спящего…

— Белое кудрявое солнце пред вами… и велик путь предначертанный ему! Пусть спит, уйдем и не станем мешать ему, — а когда вышли на монастырский двор, Илий вновь опечалился и проговорил: — Я опять знамение видел… И Спаситель прислал этого дитя к нам, чтобы успокоить душу мою.

— Что за знамение? — испуганно вопросила Мария.

— Земля разверзлась и вышел черный человек, блеющий козлом, и сам родил дитя с печатью кровавой на лбу, и беда от него откроется России и смута велика вельми… А антихрист станет сидеть в бездне и повелевать им, даст все золото и власть для погибели России, даст полки предателей ему в помощь беспамятных, а потом и его самого со смехом ввергнет в геенну… и проклят он будет на нашей земле семью семьдесят раз… — Илий почерпнул Неба глазами и опять обрадованно оказал: — Васенька пришел!!! Васе-енькаа… Очистит сей воин мутненьку водицу, и он закивал, закивал утвердительно головой и пошел в свою пустынь древнюю молиться.

Вечор ясен подступил. На краю горизонта висела широкая тучка и рушился из нее дождь чистый, стеблями далекими хлебными качался и стлался. И сбегалась та водица по песку и серым камешкам в речки светлые, они лились в главные реки, моря сосали их целебное небесное молоко и полнились жизнью кипучей и силой волн своих грохотали, колоколили славу Небу…

Этой ночью опять бились о железный тын монастыря посланные бесы и откатывались от света. Живая вода молитвы всю ночь текла из уст святого старца, волнами грозными колыхалась и бурей полчилась на зло лютое… А непрестанная сердечная молитва все лилась и лилась рекой солнечной.

Слышали воины на стенах, охранявшие монастырь, как собаки дурниной выли по-волчьи в дальней деревне, как стоял топот, стонали и визжали бесы в лесах темных, рыдали как люди и страшились вступить в круг обережный молитвы Илия…

Три свода небес внимали ей… Двенадцать ветров слышали песнь духовную и несли ее на своих крыльях по миру…

Ночная радуга горела в облаках замерших над монастырем, а Илий все укладывал и укладывал в стены монастырские святые камни молитвы, и они росли на глазах, пел духовные победные песни и чрезвычайно весел был в своей келье, сил получил обновление, и горела неугасимо возжженная им лампада Духа Святого, Богородичной Русской Земли…

Еще до заутрени Егор рассказал Окаемову о вчерашнем переполохе и явлении мальчика и, особо, о действиях и состоянии старца при исцелении. Говорил он необыкновенно восторженно и проникновенно. Окаемов оглядел Быкова, обнял, промолвил слова, относящиеся к пустыннику:

— Звезды стоят выше солнца, потому и малы глазу…

- Это же святой человек, от него исходит сияние и мудрость!

- Святой.. - утвердил Илья Иванович, — я очень рад за тебя, Егор, что ты открываешь мир православный… Схиигумен Илий прав, он прозорлив и высок, как звезда нам недосягаемая… Но дверь кельи его всегда растворена… Тверд он подле Господа и неувлекаем дьяволом… А мы преклонили головы пред фарисейством, пригорюнились, веточки наши от гнета ветра злого колеблются и ломаются… Ложное направление ума и жизни, празднословие и празднолюбие в нас… — Окаемов перекрестился: — Господи, помилуй молитвами старца Илия… Без руля и без ветрил, сколько уж лет Россия не ведает пути своего… Да! Грешен я высокоумием своим и дерзостью, а ежели не отмолю грехи, приму кару Господню. У нас один путь с Илием, только он Огненное Облако, а я… засапожный нож для врага… Ты еще и не то познаешь рядом с ним! Святой… может быть, последний святой на Руси… Ты посмотри, как курсанты школы молятся и слушают его, Илий перерождает их, очищает и осветляет. Как в глину дух свой вдыхает и оживляет их…

Взошли в собор и увидели там дружину свою, готовую к утренней молитве. В белой льняной одежде, они смирно дожидались, когда взметнет десницу свою замерший пред молитвою Илий и растворит лазорь Неба каноном духовным и просияет лепота сущая и отринет глумливый аспид от их душ заблудших в этом дольнем мире… и рачение снизойдет ими обретенное, раченье ожигное и благостное для живота их. И ныне, и присно, и во веки веков…

Дивный глас старца воспел, и пошатнуло тьму, и всколыхнулись свечи живым огнем, обороняя сотню бдящих в молитве от грез иных и пагубных, с бережью тая воском расплавленным — верою, и светом — надеждою и огнем, любовью; триединым соединением и воспарением духа над плотью, убуждая к дню грядущему…

Рать молилась истово, агнцы русские светлые пили устами жаркими из студенца веры — воду святую молитвы, и соединялись вкупе вой в железный крест дружины, ведая истоки свои благие. Грядут они путем молитвенным за старцем пустынным, во страх журливому врагу, и зеницы их очищаются и наполняются силой — великой отрадой исконной… В узорочье драгоценном собор древний, изукрашен резьбой позолоченной чудной, иконами и ликами святыми. Яхонты горят свеч негасимые, лепо ведет Илий службу непрестанную песнь свою Спасителю и Пресвятой Богородице, и сладостно вторит ему Ирина высоким мягким голосом, и персты ее ласкают на груди своей изображение Богородицы, подаренное святителем Илием после явления в монастырь младенца Васеньки…

А Вася безмятежно спал в келье, под присмотром Марии Самсоновны. Тихо плакала она, глядючи на его тельце избитое, на морщиночку бед недетских, залегшую, на его чистом лобике, миловала губами пальчики на его ногах и рученьках, мочила слезьми радостными и утешения своего… Проклинала в молитве татя злобного, чуть не сгубившего Васеньку, и это проклятие было столь искренним и высоким, столь моленным возмездием, что чуял его в недрах аспид и злобно взвывал, и личину свою мерзкую прятал в лапах, личину обожженную тремя заклятыми плевками этой старой женщины…

Воистину, кто страшен всем, тот страшится многих и многими уязвляем…

После заутрени вошли в келью люди, обеспокоенные за его здравие: Илий с тяжелым медным крестом на одежде, Окаемов и Егор, позвали они с собой Николая Селянинова и Мошнякова, соскучившихся в войне по детскому облику. Ирина стояла над кроватью, и слезы навернулись у нее на глаза, а все смотрели на спящего и молчали, словно чудо зрили необыкновенное. И радость была тихая на ликах и смятение; всем желалось потрогать руками его, явь ли этот малый человечек пред их взорами усталыми от борьбы и страданий людских…

Васенька вдруг проснулся и повел вокруг испытующим взглядом, остановил его на старухе и радостно промолвил:

- Бабушка… — а потом спрянул с кровати и подбежал к Ирине, уткнулся головенкой в ее живот и снова промолвил, — мамушка… где ты была, я тебя искал, искал и… плакал.

Вздрогнула всем телом Ирина и запричитала, оглаживая осторожно его волосы и щечки, а малец отошел от нее и, шлепая босыми ногами, направился к Илию, с удивлением потянулся всем тельцем и потрогал его тяжкий крест пальчиками.

— Дедушка, что это? Дай мне поиграть…

— Не игрушка это, чадушка… крест Господень сие называется.

Васенька призадумался, царапая щечку пальчиком и направился к замершему Егору.

— Ты мой папа? Ты уже вернулся с войны?

- Вернулся, — едва слышно отозвался он и подхватил на руки легонькое тельце Васятки, поднял над головой, радостно смеясь.

— А ты больше на войну не уйдешь?

— Не уйду… не уйду Васенька, будем с тобой играть?

— Будем… только игрушек нет у меня.

— Я тебе сделаю.

— И танк сделаешь, и самолет заправдашний? И ружье?

- Зачем тебе страшные игрушки, я тебе кораблик сделаю, в пруду его будешь пускать под парусом.

- Не хочу кораблик, — обиженно надул губы Вася, — хочу танк и самолет… немцев стану бить.

- Откуда ты пришел, Васенька, кто поранил тебя? — спросил Егор.

- Не знаю, — он наморщил лобик, силясь что-то вспомнить.

- Обеспамятовал, — горько вздохнула старуха, — но раз признал нас за родню, пусть и будет внуком и сыном…

- Дай мне подержать, — робко и глухо проговорил Мошняков, он тянул руки к Егору, и такая неутоленная жажда у него была в глазах, такая мольба, что Окаемов скрипнул зубами и отвернулся… едва сдерживая себя. Сирота большой принял малого на руки, неумело приласкал его и заверил:

— Я тебе выстругаю настоящий автомат… и шашку!

— Правда?

- Правда… и пусть они будут у тебя деревянными всю твою жизнь, — он пестал осторожно дитя, видя с болью душевной ранки на его теле и наливаясь бледностью по своему вырубленному из дуба лицу. Николка Селянинов тоже выпросил его на руки и вдруг некстати радостно пропел:


Ветер дует и качает.
Молодую елочку-у…
За тебя засадим пулю,
Гитлеру под челочку-у-у…


— Замаяли ребятенка, хватит уж, — ворчливо поднялась старуха и отняла Васю, — у нево ить кожица поврежденная, небось больно в ваших ручищах, а терпит и молчит… Нанянчитесь ишо вдоволь, пусть очунеется малость под приглядом. Крестить ево надо, нехрещенный, видать, он. Окрестим, старинушка? — она взглянула на Илия вопросительно и с мольбой.

— Окре-естим… еще как окрестим, по всему чину… Кто ж вознесет вас, как не опечаленный вами…

* * *

Через пару дней Васятка уже бегал по монастырскому двору и саду, как ни в чем не бывало, принося бабушке смятение и поиски его, а Ирина так все свободное время проводила с ним, и жалела его и радовалась каждому слову его… Васятка проявил сразу свою самостоятельность и любовь к свободе. Объедался в саду падающими полуспелыми яблоками, пускал кораблики по пруду, отталкивая их от берега деревянным ружьем, сделанным Мошняковым, и внимательно наблюдал, как слабый ветерок наполнял паруса и кораблик плыл через пруд к другому берегу. Необыкновенной смышлености мальчишки поражался даже Илий. Во время одной из молитв в своей келье за садом он вдруг услышал стук в коридорчике и сопение. Старец выглянул и опешил… Малец упорно возился с его уготовленной дубовой колодой, кою в давние годы Илий сам выдолбил тонкостенно и любовно, завещав в ней схоронить. Малец уже сдвинул ее нижний край от стены и уронил, вытаскивая смертный ковчег через двери.

— Ты что задумал, Васенька? — тихо проговорил Илий.

— Кораблик такой хороший, а ты, дедуня, мне про него не говорил… Вот батя парус мне приладит, и поплыву через пруд, — отвечал серьезно Вася, не оставляя свои труды.

— Рано еще тебе в таком кораблике плысть, — покачал головой Илий, — вот ить доступный какой, углядел… Нельзя сей кораблик мочить в воде, он потом порепается и течь даст… Да и тяжел ковчег мой… не утянешь поди к пруду.

— А ты помоги, старинушка, — он назвал его именем, каким добродушно окликнула Илия при нем всего один раз Мария.

Сердце старца растаяло от простоты детской и умилилось. Он опять стал отговаривать его:

- Нельзя, Васюшка, трогать сей кораблик, он мне уготовлен.

— Зачем?

- В нем я как помру, так и поплыву к райским берегам… Я его сам вытесал из цельного кряжа и дубец сей мне нужон вскорости будет, а ты его на пруде изгрязнишь и испоганишь гадами водяными. Ты ведь видал там лягушек и ужаков?

— Видал…

- Ну вот, давай его на место поставим и не трогай дубец… грех самому в ковчег проситься, тебе еще долго жить не помирать.

- Дедушка, а зачем люди помирают? И где они потом живут?

- Кто где… кому какая долюшка выпадет. Чистые люди к Господу идут, души их в раю обитают сладостном. А грешники и неслухи в ад подземный попадают, и худо там им, ох как худо…

— И я умру, дедунь?

- Зачем же тебе помирать, только жить начал, вона сколь яблок кругом и малины спелой, живи да живи…

Васятка отступился от колоды и, когда Илий стал ее утверждать на прежнее место, лез помогать ему и пыхтел от натуги, как заправский мужик.

= Ладно уж, плавай на нем сам, — смилостивился он, — я лягушек и ужаков совсем не боюсь и ты не боись, они не кусаются. Ты живешь в этом домике, дедунь?

— Живу…

— Можно посмотреть?

- Входи, — он взял за руку Васятку и ввел в келью. Под иконами ярко горела лампадка, и малец сразу утвердился взглядом на самом главном в жилье пустынника. Притих, обдумывая увиденное, а потом обнял за ноги старца и проговорил:

— А кто это на нас смотрит из уголочка?

- Это Боженька и матушка ево, Пресвятая Богородица, заступники и спасители наши. Вот вырастешь и научишься книги святые читать, там все прописано.

— Я книжки с картинками люблю, — Вася смело подошел к столу и открыл толстый переплет старинной книги, обтянутой темной кожей. Залез коленками на чурбан и впился глазенками в строки божественного писания. — Я сейчас хочу научиться читать, ты меня выучишь?

Рано тебе еще, но раз просишь, так и приступим сразу… Вот эта буква Аз… вот эта Буки, а эта Глаголь… Букв много и надо их старательно запомнить, а из них составляются великие слова этой книги. Так-то, сын Божий…

— Я запомнил, — радостно проговорил Вася и в точности указал пальчиком и произнес буквы.

— Да какой же ты молодец! Приходи ко мне после заутрени, и станем писать и читать учиться, вот будут интересны тебе знания сии… А когда читать выучишься, и картинки предстанут пред взором твоим и благодать Божья снизойдет в разум чистый твой. Зело велика радость грамоту знать и слово свое…

Вася скоро удалился в сад и принялся за малину. А перед самым вечером оказался перед собором и увидел, как растворились большие ворота и въехала черная легковая машина. Он сначала испугался ее, а когда из машины вышли два дяденьки, он кинулся к ним со всех ног и осторожно потрогал горячую машину, а потом поднялся на носочки и заглянул в окошко. Один из приехавших строго спросил:

— Ты откуда взялся, пострел? Как тебя зовут?

Васенька сначала испугался его громкого голоса, но уловил в нем ласковые нотки и отчеканил:

— Сын Божий!

— Да ну-у? — подивился и хохотнул прибывший дяденька, — а кто же тебе такое имя дал?

— Дедушка Илий!

— А-а-а… Ну раз Илий, то все правильно… — Лебедев ласково потрепал его по светлым вихрам и усадил за руль в машину, — поиграй пока тут, а у нас дела, брат… — он увидел спешащих к ним Солнышкина и Окаемова, следом шел Егор Быков.

Они поздоровались с приехавшими, и Лебедев представил гостя:

— Знакомьтесь, товарищ Скарабеев…

Егор пожал крепкую руку невысокого плотного человека с суровым лицом. На нем была армейская фуражка и военная одежда без знаков различия. Хромовые офицерские сапоги ярко начищены. Глаза усталые до синевы под ними, на подбородке ямочка и на высоком лбу залегла вертикальная морщина. Егор посилился прочесть этого замкнутого незнакомца изнутри, но натолкнулся на жесткое сопротивление. Тем не менее Быков своим прозрением и по мельчайшим деталям в поведении определил в госте властную натуру крупного военного или разведчика.

Лебедев обратился к Окаемову:

— Хвалитесь своим хозяйством… и желательно устроить показательный бой. Пусть посмотрят, что мы тут делом занимаемся.

— Пожалуйста, — сразу и пошли в спортивный зал, как раз занятия Быков ведет. Но, может быть, сначала поужинаем? — предложил Окаемов.

— Ведите в зал, — непреклонно приказал Скарабеев.

Быков устроил такой показательный бой, что увидел наконец оживление на лице инспектирующего и блеск азарта в его глазах. Курсанты тоже не подвели учителя. Когда они сидели уже в трапезной за ужином впятером, гость одобрительно похлопал Егора по плечу и проговорил:

— Молодец! Вот такие бойцы нам нужны, как бы твое умение в войска передать, — задумался на минуту.

— Я его не отдам! — твердо проговорил Лебедев, — сорвем всю программу… Десяток курсантов могу выделить после окончания школы, он их всему обучил, пусть они и возглавят подготовку в армейских разведшколах. Его не проси…

- Отдашь, если надо будет, но пока не будем зря спорить. Хорошо ребятки подготовлены, дерутся как… — он хотел закончить фразу, но вмиг опомнился где находится и смял окончание.

Эта тонкость ума порадовала Окаемова. Он тоже пристально вглядывался в гостя и нюхом своим понял, что человек этот не за того себя выдает в данный момент, что привык повелевать он и категории мышления у него весьма масштабны для простого товарища Скарабеева. Он тоже не мог до конца раскусить приезжего. Силясь разгадать, крутил в уме фамилию непривычную. Скарабеев… Скарабеев… Жук-скарабей был высшей воинской наградой в древнем Египте С карой-бей… ско-ро-бей… Смысл велик, а еще два исконных корня в фамилии — Ар — арийский; и Ра — солнечный… Кто же он есть? С такими символами? Псевдоним! Уверенно заключил свои размышления Окаемов и удивился, ибо такой псевдоним можно взять, только владея многими древними знаниями…

Поговорили о делах и положении на фронтах, и приезжий вдруг зевнул, устало потер руками глаза.

— Где тут у вас можно поспать, третьи сутки на ногах…

Солнышкин отвел его в отдаленную келью и устроил отдыхать. Лебедев всех отпустил, но Егора попросил остаться в трапезной. Допивая густой чай, строго взглянул на Быкова и произнес:

- Выставь вокруг монастыря из своих ребят дополнительную охрану, келью, где он спит, будешь сторожить сам, можешь привлечь еще пяток человек.

— Кто он?

- Не важно… Это русский человек, и он очень нужен живым и невредимым. Понял?

- Понял, все будет сделано, как положено. Комар не пролетит. А как же вы ехали без охраны?

- Его машина стоит на станции, где разбомбили эшелон с беженцами. Мальца оттуда подобрали?

— Сам пришел.

- Удивительно, за пятнадцать километров? Чудеса… И еще, самая главная задача, но об этом должны знать только ты и я.

— Слушаю.

- Перед рассветом его разбудим и тайно отведем в келью к старцу Илию…

— К Илию? Зачем?

- Так надо… Предупреди старца, чтобы был готов и не пугался… так надо, брат… Скарабеев об этом еще сам ничего толком не знает, но он именно поэтому и приехал, чтобы убедиться — он вырос в православной семье… это очень умный человек. Перед утром внутренние посты отправишь спать, чтобы меньше нас видели.

— Ясно, можно идти?

- Иди… все некогда у тебя поучиться приемчикам, дела закрутили, но все равно научусь. Иди, исполняй приказ, может быть, самый важный приказ в твоей жизни, Егор…

Быков выставил посты, Мошнякова и Солнышкина определил в охрану кельи, передав им приказ Лебедева. Солнышкин кивал головой и вдруг засмеялся, прошептал на ухо Егору:

- Вся эта конспирация для меня шита белыми нитками, ведь с первого взгляда ясно, что прибыл к нам какой-то боевой генерал, а вот зачем? Для инспекции? Вряд ли…

— Ладно, иди сторожи, это не наше дело.

Егор пришел к Илию и предупредил старца о визите. К его удивлению, пустынник промолвил весело:

- Я его давно жду, я знал, что он приедет, что мы встретимся… вот видишь, с утра в келье прибрал, весь сор вымел, маслица в лампадку особого пахучего налил, свечек пук уготовил для разговора с ним, и ноченьку мне не спать, буду ждать ево с великим нетерпением и молитвою, ибо ведаю путь сего святого посланника, его дарования грядущие. Потщатися ему великая честь для меня, убогого старца, и достоин ли я помысла сего… Окстись перед иконой, Егорушка, выпала нам Божья благодать великая и честь не постижимая мирским умом… — старец так сиял лицом, так рад был, как дитя малое-чистое весел. — Услышал Бог мои молитвы и усмирил кичение гостя ратного, привел к святому престолу Его…

- Да кто же это? Кто он? — недоумевал Егор, крестясь и принимая благословение Илия.

- А вот и не скажу… скоро сам поймешь сие, возможно, помогать мне будешь утром, пономарить, сын мой… Тесна кельюшка… а мир русский вместит… Господи Иисусе Христе Богородицею, помилуй мя грешнаго! — И он запел, запел дрожащим от волнения голосом молитву и отстранил рукой Егора, повелевая уйти и не мешать его уединению…

Егор вышел недоумевающий, но собранный в тугой комок, как перед боем. Ноги сами привели его к пруду, думая о чем-то ином, он вдруг ощутил себя раздетым и прохладная вода охолонула ноги… Он нырнул и долго плыл в тьме глубины, сильно отгребаясь руками и отталкиваясь ногами от илистого дна, плыл до звона в ушах и пронырнул пруд насквозь, грудью выполз на росную траву и глубоко вдохнул живительный, набрякший запахами воздух, перевернулся на спину и долго, испытующе глядел в небо. Порошили в глаза звездушки чистые, как девственные снежинки…

Ратники за монастырем в тайных дозорах видели пришедшего к воротам согбенного старца в белом одеянии, они приняли его за Илия и не стали беспокоить проверками схимника бредущего…

Перед утром сидящий на колокольне пулеметчик тоже видел на кладбище светлый облик старца, обходившего и обихаживавшего могилки и молящегося над плитою первопустынника, основавшего монастырь…

Илий молился в келье, и перед утром воссияла она белым столпом света, старец упал на колени, узнав пришедшего… Глаголил ему великий чудотворец Сергий Радонежский, воспаривший в огне небесном над земляным полом:

— Зря сумнишься… Послал Бог твоя благословение согрешающего мужа, и воин сей потребит ворога лютого…

И долго они говорили — два Старца, а перед утром посланник Божий Сергий удалился в станы свои… Оставив Илия в муках великой радости и окрепив дух его пуще… И криче воплем счастия сердце молитвенника Илия: «Сергий! Сергий! Сергий!»

Всю ночь Егор бдел у заветной кельи гостя и перед утром отпустил отдыхать все посты и Солнышкина с Мошняковым. За ночь эту своим глубинным сознанием постиг что-то особо значимое, но пока недоступное для полной ясности. Он понял, что сегодняшняя безоблачная ночь какая-то особая для будущего и прошлого, нужна для настоящего…

Он слышал гулко падающие в саду яблоки. Они осыпались на могильные плиты почивших тут монахов и святых старцев, он ночью ходил проверять посты и видел, как яблоки светятся в ночи райскими плодами и кладбище монастырское было в каком-то нежном звездном сиянии и ладанном благоухании, и кресты на куполах виделись, и тусклое золото их мерцало необычайно, а когда он посмотрел на озеро со стены монастыря, даже страх охолонул. Вся поверхность воды была белой-белой, как расплавленное серебро, и тишь на его глади стояла небесная, не всплескивала рыба, и утиного кряка не слышно было… Бел-озеро сияло… И тут Быков высмотрел фигурку светлую человека, стоящего на берегу, и подивился: «Не Илий ли убрел к озеру?» Таинственный силуэт безмолвно бдел у берега, а потом вскинул молитвенно руки над головою и стаял… как снег белый… И столп огненный достал неба…

— Пора! — разбудил Лебедева Егор.

Тот быстро оделся и всполоснул лицо под рукомойником, направился к келье гостя, и скоро они явились оттуда. Быков шел впереди, ведя их через сад к пустыни старца, и услышал вдруг сзади тихий и умиротворенный голос приезжего:

— Яблоки-то как пахнут, как в моей деревне…

Только они подошли к вросшей в землю избушке, как дверь распахнулась с женским тревожным вздохом на петлях и старец возник на пороге. Из-за его спины лился свет на траву, озарял ноги пришедших. Смиренномудрый Илий вдруг пал на колени перед гостем, склонил голову к его ногам в земном поклоне.

- Ваше боголюбие! — сердечно промолвили его уста. — Будь милостив зайти к убогому Илию…

- Да зачем же вы так, встаньте, пожалуйста, — растерянно проговорил Скарабеев и резко склонился над старцем, пытаясь его поднять на ноги.

Что-то выпало из расстегнутого нагрудного кармашка приезжего и, ярко блеснув, укатилось к порогу. Он даже не заметил потери и приподнял Илия. Старец ласково ощупал руками его и пригласил в растворенную дверь, а Егора и Лебедева просил малость обождать:

- Мы скоро позовем вас, мы вдвоем побудем втай и поговорим.

Он закрыл за собой дверь на крючок, Егор зажег спичку, пошарил у порога, Что-то блеснуло в траве, и он поднял какую-то вещицу, мокрую от росы. Снова чиркнул спичкой, и Лебедев испуганно воскликнул:

— Орден Ленина! Откуда он у тебя?

- Выпал у него… отдадите потом, а лучше оставить его тут, — Егор положил орден на трухлявый пень у входа…

Гость в келье чувствовал себя неуютно. Оглядел жалкое убранство при свечах, сомневаясь уж в приходе сюда. Старец ласково усадил его на дубовый отрубок у стола и стал говорить… С каждым его словом у сидящего все шире открывались глаза в недоумении. Илий поведал всю его жизнь, всех его близких, величал по имени-отчеству отца с матерью и дедов, а с замиранием сердца слушал Скарабеев совсем потаенное, известное только ему одному, но близкое и дорогое… про то, как съел он двухлетним мальчонкой перед пасхой уготовленное сладкое тесто для куличей, поставленное на печь для тепла и чтобы взошло оно перед выпечкой, чем вызвал у матушки переполох за жизнь его опасавшуюся… старец так ведал, словно сам с ним тогда сидел на печи и видел, как он запускал ручонку в большую глиняную кринку под полотенце… отрывал кусочек тягучего сладкого теста и тянул его ко рту… Сидя на отрубке, Скарабеев чуял горячую печь под собой, зримо все представлял и ощущал себя младенцем… Много и точно поведал Илий о его прошлом, да так проникновенно и ласково, так завораживающе любовию светлой, что тело гостя стало пошатываться… Снизошла благодать, благость душевная воспоминаний, и вдруг открылось полное доверие к этому ветхому старику, он смотрел на него изумленный, потрясенный прозорливостью и святостью кроткого дедушки, согбенного летами, суровое сердце оттаяло до того, что сидящий испугался влаги на своих щеках, собрал и организовал всю непреклонную волю свою, но щеки все мокрели, и вдруг горло само дернулось всхлипом. Уже не сдерживая себя, видя все полотно своей жизни и ощущая мальчонкой себя на печи русской, видя воочию всех погибших и померших, свою деревню и детство, окопы германской войны и гражданской, свой полк, хрипы смертные людей убитых им самим и по его приказу в атаках погибших, он вдруг глухо зарыдал и сполз на колени с жертвенной дубовой плахи, истертой до блеска страждущими людьми от времен самого Святого Сергия… Плаха сия дубовая не дозволяла врать и не принимала никаких мирских оправданий, плаха сия, вырубленная из кряжа моренного первопустынником монастыря, плахой высшей покаянной была, вела к искренности и чистоте слова и помысла каждого прикоснувшегося к ней…

- Поплачь, погорюй, сердешный, знать, убудилось сердце твое опаленное горем и бранями вельми умаянное, — Илий прижал голову его к своим коленям, гладил дланью по волосам и чуял неимоверно великую силу духа этого человека и зрил тугое вервие его жизни и молил Бога отпустить грехи его прошлые и готовил себя к мигу самому важному и великому…

Когда притихли тяжкие мужские слезы и гость успокоился, Илий, заставил его наклонить голову, возложил на нее конец епитрахили и сверху правую длань свою, велел повторять за собой покаянную молитву: «Согрешил я, Господи-и, согрешил душею и телом, словом, делом, умом и помышлением и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием, волею или неволею, ведением или неведением…»

— Согрешил я, Господи-и… — вторил исповедуемый.

А потом старец вознес молитву разрешения от грехов: «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами человеколюбия Своего, да прости ты, чадо Георгия, вся согрешения твоя: и аз, недостойный схиигумен Илий, всластию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь…»

Он крестообразно помазал чело пришедшего елеем от святой иконы и дал испить из старинной серебряной чаши богоявленской воды, дал вкусить освященной антидоры, потом поцеловал благословляемого в уста и дал приложиться к образу Божьей Матери и положил ему в ладонь три маленьких ржаных сухарика, со словами общехристианского назидания, а о сухариках сказал так:

- Первый съешь и запьешь святой водою при битве скорой за Москву… второй при битве за Царицын, а третий… Встань с колен… и выслушай стоя путь свой… Ты будешь иметь жизнь вечную за подвиги своя и причислен будешь к лику святых в новой, победившей тьму России… через много лет. Третий сухарик ты съешь сидя на белом коне… принимая великий парад… и по воле Господа крест возложишь, упомянув день сей и убогого старца… И не убоишься ты осенить себя крестным знамением, сняв фуражку, ибо радость будет народа такая… и глаз тыщи будут на тебя устремлены… и глаз вражьих ненавистных мгла… Державный путь твой, сын мой, но не забудь Бога и не возгордись, ибо есть в каждом человеке сей грех, но не позволит тебе сделать самый великий подвиг твое исконно русское благородство, после победы над еще более злыми ворогами, чем германцы…

Но помни и возрадуйся, что не пропадут дела твои ратные всуе и жить позволишь новым спасителям России… Грядет скоро битва одна страшная и неприметная в коловерти войны… Город Воронеж будет злыми силами порушен до основания, истреблению лютому враги подвергнут жителей и даже приюты умалишенных, ибо знает диавол, что должен родиться в сем граде святой человек. Яко Библия речет об убиении всех младенцев, дабы убить совместно Христа…

Но родится он, и тщетны их потуги алчные… Явится на свет младенец на двенадцатом году после кровавой войны в древнем казачьем роду, стоящем на рубежах Руси от времен Золотой Орды…

Пользуя благородство твое, отстранят тебя, радость моя, от дел, и в великой печали пребудешь, но духом не падай и в отчаянье с собой не сотвори убиения… Хоть править станет Русью на твоих глазах новый лютый порушитель церквей, в коровники их и свинарники по напущению переделывающий, лысый и бесноватый правитель…

В тот миг страшный — Русский Мастер явится в колыбели на землю нашу, послом Бога приплывет рекою времени наперекор всему… Возмужает вельми в гонениях властей и бесов падших, но тысячам церквей вдохнет голос руками своими… отольет церквам колокола, и голоса божествейные истоков Дона разбудят Русь спящую… И звать его будут Валерий, сын Николая… и обретет он жизнь вечную вместе с тобою в победившей России, заговорившей Правду его колоколами…

И последнее, самое нежное мое слово… и утешение тебе в бедах грядущих… Через семь лет… на каторжанском Сахалине, обихаживая зловонную колхозную свинарню… почует женщина русская себя матерью… в тяготах бремени… Бесы нашепчут ей зло сотворить, ибо нужда велика и тягости давля ия, муки телесные и душевные… и решится она на грех непрощенный… Ведьматая старуха надоумит ее лес рубить и непосильным трудом надорваться, извести себя до исхода плода… И выйдет она в лес благоуханный и сверкнет топор палаческий-бесовский и падут деревья, как сыны ия в дрожи смертной… И повалит лес она в омрачении душевном вельми много, но стомится и выпадет топор у нее из дланей от испуга… ибо услышит из чрева своего божественную музыку… Струны России воспоют ангелами… Привольна и широка хлынет песня струн сия над павшими деревами… моря замрут стеклом, внимая, небеса умилятся плачем дождевым, леса и сопки воспоют следом, кости каторжан ворохнутся в тверди рыдом и стоном…

И восторгнется женщина удивленная величием своим материнским и родит вскорости дитя светлое, могучее, Юрием наречет…

В нужде и труде непосильном весь путь его ляжет, как и должно великомученику Руси… Егда время придет и струны России вплетут свой голос целительный в каждую душу страждущую, в целительные звоны колоколов, ноты для них создадут, печалию светлой воспаряя людей и побуждая к подвигу духовному…

Создаст композитор сей искусный Гимн России победный… Встанет необоримая рать при звуках песни сей на оберег Родины, смоется пелена с глаз людских слезою радостной… А сладкопевец, сладкозвонец сей балалаечный струнный из рода русского древнего — бысть… И дед и прадед и щур и пращур… лепотой музыки тешили мир…

Слушал Скарабеев Илия и глядел на икону и весь свет вбирали его сияющие утешением глаза. Но не от радости снятия грехов своих, а от предсказания победы, и он верил, верил свято этому схимнику, забыв о должности ответственной и всех своих партийных долгах… стояла в глазах деревенька родная, окруженная простором полей и перелесков, матушку свою видел и церковь, где с нею бывал и причащался… И праздником пасхальным пело у него все внутри и ликовало… Чередою бежали лица погибших друзей, расстрелянных и убитых теми врагами, намек на которых сделал Илий и остерег его… И он помнил другов всех, молился за их погубленные души, печалился за разоренную Россию, коя в прозорливости старца обязательно воскреснет и утвердится своим умом, на своих огромных пространствах богатых, чего душа его тоже желала пуще всего на свете… На любые муки была готова она, лишь бы это свершилось.

Старец все говорил и говорил, прозрение его и предсказания стали настоль ясны и пронзительны, что с точностью до года и часа называл Илий страшные предстоящие битвы с врагом, исход их и меры спасения в глубокой обороне под Курском. Вся будущая великая война распахнулась на карте пред внимавшим, он потрясен был ее невиданными масштабами и жертвами… И представить не мог ту самую радость победы для истомленного народа, ибо подобного терпения и геройства не ведала мировая история…

— А теперь гряди с Богом, — промолвил Илий, — я буду молиться за тебя… — он позвал и благословил Лебедева.

Егор нащупал в то время орден на трухлявом пне, подал притихшему гостю.

— Возьмите, у вас выкатился из кармашка, когда поднимали старца с колен.

— Спасибо, — сунул небрежно награду в карман и промолвил убежденно, — знать не пустил… его… Бог в келью к святому.

Когда вышел Лебедев, вдруг за садом у собора полыхнули огни и раздался слаженный рев сотни молодых глоток. Слов было не разобрать, низкий рев и топот набирали силу, а когда они поспешили от кельи туда, то застыл он в недоумении перед храмом…

Раскачиваясь телами и слаженно топая ногами, словно вбивая их в землю и вбирая из нее силу, вся дружина белых монахов кольцом шла вокруг собора во главе с могучим Солнышкиным, потрясая факелами горящими над головой, в такт раскачки и топота в один голос взревела мощно рать: «Быть России без ворога!» Обережный горящий круг протрагивался по ходу солнца, и все мощнее и мощнее наливался силой голос един: «Быть России без ворога!» Топот, качание, вскинуты огненные жезлы в тренированных сильных руках и холодящий, остужающий кровь вопль до самого неба: «Быть России без ворога!!!» Сами ратники казались горящими свечами, озаряя бликами огня храм древнокаменный, и он шевелился, мерцал живыми зраками окон, в воинском шеломе купола чудился головою Свято гора проснувшегося, внимавшего заклинанию старорусскому… И гудела земля, разверзаясь и выпуская рать необоримую во поле бранное…

— Что это?! наконец опомнившись, прошептал гость Лебедеву.

— Да это русский «Скобарь», обычные занятия проводит Солнышкин…

После завтрака, когда совсем рассвело, Скарабеев и Лебедев собрались уезжать. Тут и выкатился Васенька к ним с ружьем деревянным за спиною и с радостным криком:

- А мне дяденька Мошняков голубушку дал подержать, — он бережно нес в своих ручках присмиревшую молодую голубку, — она такая теплая и красивая, посмотрите, дяденьки, — он протянул ее гостю, и тот осторожно потрогал нежное перо, — а ты, дяденька, на войну идешь?

— На войну, — улыбнулся Скарабеев.

— А чего же у тебя ружья нету?

— Там дадут… большо-о-ое ружье…

Васенька вздохнул и задумался, а потом радостно решился и стянул одной рукою свор ружье из-за спины. Крепко прижимая левой ручкой к груди голубушку, он протянул свою драгоценность ему и сказал:

- Ладно уж, бери мое… а то вдруг не достанется, бери, бери, мне дядя Мошняков еще лучше сделает…

- А не жалко? — Гость нежно взял ружье и прижал к груди своей, во все глаза глядя на мальчишку.

- Жалко конечно, — он шмыгнул носом и утерся локтем, — да тебе оно нужнее…

- Ну, спасибо, брат, выручил, — серьезно промолвил гость и обмяк лицом, торопливо пошарил в карманах, растерянно взглянул на Лебедева, ничего не найдя, и тут же его осенило. Он решительно смахнул с головы новенькую фуражку и лихо нахлобучил на белые вихры Васеньки. — Носи, защитник! Спасибо за ружье, я его ох как беречь буду-у.

— А тебя не заругают за фуражку?

- Не заругают, мне еще лучше сошьют, — он круто повернулся и заскочил в машину на заднее сиденье.

Лебедев сел за руль, и они выехали за ворота. Он видел в зеркальце лицо сидящего сзади человека и видел всю бурю чувств на этом всегда каменном и волевом лице. Он видел, как тот поцеловал ружье, давая неизречимую, безмолвную клятву. А потом лицо очистилось еще пуще и засияло. Скарабеев резко оглянулся в заднее стекло и увидел через растворенные ворота одиноко стоящего мальчика с прижатой к груди голубушкой… Вот он вскинул ручонки и пустил ее в небо, запрокинув голову, следил за свободным полетом, держа спадающую фуражку…

И подумал со щемящей тоской обернувшись к монастырю, что, может быть, ради жизни одного этого мальчишки идет страшная война… и жертвы не будут напрасны в ней…

— Ну и как вам глянулось мое хозяйство? — дошел до его сознания голос Лебедева.

— Я побывал в победившей России, — твердо ответил гость и только теперь разжал судорожно сведенный правый кулак.

На его ладони лежали свежие пахучие сухарики, они так благоухали, словно только что вынуты из печки. Он поднес их к лицу и во всю мощь вдыхал этот сладкий и любимый с самого детства запах и вдруг растерянно промолвил:

— Где же я в Москве возьму святую воду, чтобы вкусить их в надлежащий час…

- Не беспокойтесь, Илий налил вам бутылочку, — Лебедев подал через плечо старинную темную бутылку с вогнутым дном…

* * *

Три дня провел затворником Илий в молитвах, услаждаясь великим явлением Преподобного Сергия и благословением своим грядущего Святого Георгия Земли Русской… Стоя пред иконами в высшей умной молитве, на рассвете третьего дня, внимал он Богу в продолжительном безмолвии, обливаем благодатною теплотою, победив только в этот священный миг на конце пути земного своего все искушения и страсти… они истребились и совершенно оставили его мир душевный. Великую брань прошел он в тернии соблазнов сих, восстающих на душу его греховными помышлениями и телесными страстями, и вот одолел он их своей крепостью веры, и бренная плоть угомонилась и не мешала уму совсем отойти от мирской суеты и думать только о всечеловеческом и вечном…

Илий вышел в сени и потрогал рукою прислоненный к стене потемневший от времени дубец, свой ковчег смертный. Хорошо он его сладил и просил Бога забрать его душу к себе давно, почитая себя готовым предстать пред Его очами… Но гордыни соблазн это был… Спаситель позволил ему пройти весь иноческий путь до свершения святого дела в минувшие радостные дни. Послом своим сберег его в дольнем мире, для благословения и видения плодов жизни своей долгой и молитвенной.

Тут прибежал Васенька к келье, с розовыми от малины щеками, и промолвил:

— Дедуня, ты меня обещал читать выучить… я пришел…

Илий умилился от его вида, умыл мальчонку святой водицей и ввел в свою камору. Усадил за стол на дубовый отрубок и растворил книжицу жития святых:

— Бог есть огонь, согревающий и воспламеняющий сердца и утробы. Итак, если мы ощутим в сердцах своих холод, который от диавола, ибо диавол хладен, то призовем Господа: Он пришел согреть наше сердце совершенною любовию не только к Нему, но и к ближним. И от лица теплоты убежит хлад доброненавистника. Где Бог, там нет зла. Все происходящее от Бога мирно и полезно и приводит человека к самоосуждению и смирению. Бог являет нам Свое человеколюбие не только в тех случаях, когда мы добро делаем, но и тогда, когда оскорбляем грехами и прогневляем Его. Как долготерпимо сносит Он наши беззакония! И когда наказывает, как милостиво наказывает!..

— Дедуня, — прервал Вася, — а диавол холодный, как ужак?

— Еще хлаже… А ужаков руками трогать нельзя, пущай себе живут и деток выводят. Тварь эту безобидную Бог создал, знать, польза какая-либо есть от ней на земле…

— Я только один разочек потрогал, он хотел лягушку проглотить, а она так пищала, и мне ее стало жалко, я ее вынул изо рта и отпустил… а ужак на меня сердито шипел и уполз в траву.

— Душа добрая у тебя; лягушка обличьем мерзка, но жить тоже хочет и комаров, и мух поганых изводит, пользу людям приносит…

— Учи читать, а то мне некогда, батя меня к озеру на рыбалку берет вечером… вот! И удочку мне сделал и леску сплел из конского волоса, а я ему помогал стругать удочки.

— Молодец… а ты помнишь первые буквы?

— Аз, Буки… еще хочу!

- Памятливый Васятка, продолжим учение… сия буква — Веди.

У Егора выпал свободный вечер, и он с Ириною и Васенькой ушел к озеру порыбалить. Все свое детство он провел на Аргуни за этим любимым занятием, истосковался по рыбалке и тишине вод, да и хотелось попробовать азарта давнего и ощутить на крючке сопротивление рыбы до волнующего сердцебиения. А более всего желал он побыть наедине с Ириной и Васей; к которому все больше прикипал душой. Место он выбрал хорошее, глубокое, рядом с устьем небольшого ручья, вбегающего с разлету в озеро. Метровой ширины ручей тащил в себе с полей и лугов всякий корм, и рыба собиралась тут во множестве, всплескивала на поверхности воды.

Егор наживил три удочки и забросил. Одну взял сам, вторую дал Ирине, а третью, самую легкую — Васеньке. Тот очень серьезно смотрел на поплавки и слушал наставление Егора, что нужно делать, когда станет клевать и поплавок уйдет в воду, велел не шуметь и разговаривать шепотом, и Вася, увлеченный этой таинственностью, шептал без умолку о стрекозе, севшей к нему на удилище, о плавающих утках, пальцем левой руки ковырялся в носу, а правой напряженно сжимал белое удилище и выжидательно смотрел на поплавок, мысленно торопя рыбку клюнуть именно у него и поскорее… Удилище становилось все тяжелее, конец его буровил Васе живот, но рыбак стойко терпел…

Озеро здесь было глубоким и темным от чистоты до самого илистого дна. Первой вытащила окуня Ирина и испуганно вскрикнула, боясь его взять в руки. Васенька бросил свою удочку на воду и кинулся стремглав к прыгающей красивой рыбешке, накрыл руками, боясь, что она ускачет в воду, и ойкнул, уколов палец до крови о плавники.

- Молодец, добытчик будешь! — похвалил Егор, помог снять окуня с крючка и отбросил в траву подальше от берега.

Он шелестел там, а Вася все поворачивал возбужденно голову на этот шорох и сосал уколотый палец, радостно взблескивая глазами. Отвлекся и вдруг услышал над ухом напряженный шепот:

— Тяни-и!

Вася испуганно увидел, как его поплавок нырнул и пропал вовсе, со всех силенок дернул на себя удочку и почуял сильные толчки в руках из воды, сопротивление рыбы. Он не мог сразу вытащить добычу, а когда Егор хотел помочь, вдруг серьезным мужским голосом отказал ему в этом:

— Я сам! Я сам хочу, — он все ближе подтягивал к прибрежной траве бьющуюся рыбину и, когда она выскочила и запуталась в ней, бросил удочку и кинулся на нее грудью, придавив и поймав ее руками… Рыба была большая и тяжелая… С радостным воплем Васятка выскочил на берег: — Смотрите, смотрите! Я сам поймал! Я сам!

— Какой хороший подлещик, ты погляди, Ирина, — обрадовался Егор, освобождая зевающую рыбу от крючка. — Удачливый рыбак из тебя выйдет! Всех обловил] — И туг Быков увидел дрожь рук Васеньки в первобытном азарте и весело добавил: — Про-о-опал ты, Васенька, для тихой семейной жизни… Навек испортился рыбалкой… — насадил на крючок нового червяка и забросил удочку. — Лови!

— Лови! — вскрикнула Ирина, выхватывая из воды прямо к Егору крупного окуня-горбача, и счастливо засмеялась, поймав соревновательный азарт в глазах Васеньки, напряженно молящих нырнуть свой поплавок и опять почуять силу рыбы на крючке.

Тем временем Егор приладил к особому удилищу витую толстую нить, вынутую из парашютной стропы, привязал большой поплавок и большущий крючок. Васенька видел, как он осторожно насадил на этот огромный крючок под верхний плавник за спину маленькую рыбешку, только что пойманную, и забросил эту удочку на струю впадающего ручья. Поплавок унесло далеко, и он слабо покачивался и подергивался на останнем течении. Рыба ловилась хорошо, она заполнила почти все ведро, как вдруг большое удилище у ручья хлобыстнуло по воде и Егор сиганул к нему, едва успев поймать у берега уплывающий комель.

— Попа-алась! — крикнул он.

Вася видел согнутое в дугу удилище, леса брунжала по глади озера и металась кругами. Он увидел сквозь воду на глубине что-то желтое, и длинное и испугался. Борьба шла долго, и наконец Егор подвел к траве добычу и сам, как мальчишка, прыгнул на нее в веере брызг и выкинул на берег большое ротастое полено крупной щуки. Она мощно билась и выгибалась, трясла раскрытой пастью, силясь освободиться от крючка, змеей ползла к воде, но Вася, едва сдерживая страх перед ее зубами, кинулся на щуку и обнял руками с громким криком:

— Батя-а, ну чего же ты смотришь, убежит сейчас!

— Не убежи-ит, — Егор отцепил рогулькой крючок в ее пасти и насадил новую рыбешку, опять забросил удочку в озеро. Только живец плеснулся по воде, как лесу рвануло, и Егор с трудом вывел огромного черного окуня, страшного и горбатого коряжного злодея…

Вася же был полностью увлечен щукой, переворачивал ее тяжелое тело на траве и бормотал:

— Фу-у, какая злая и холодная… хлаже ужа… как дьявол!

— Господи, — перекрестилась испуганно Ирина, это кто же тебя такому научил?

— Я сам… — не открылся Васенька, боясь, что попадет за него дедушке Илию…

Ирина с восторгом глядела на увлекшегося рыбалкой Егора, и казался он ей мальчишкой, и шептала как молитву слова давние своей бабушки, памятные с детства: «Девонька… вот вырастешь и станешь женой… матерью… у тебя будет муж… И не хвались всуе, мол, вот муж у меня… Утром вставай затемно и осторожно, чтоб муж не слыхал, как встаешь… А с вечера и одежда и обувка у нево должны сиять чистотой… Он проснется, а у тебя вкусно на столе все уготовлено… Не груби, вежливо улыбайся, тешь его и корми с великой радостью… Он сильный, но все одно до смерти дитем любит быть… Не заставляй его лазить в чашки и черепушки самому за едой, позорно это для бабы… все подмети и замети, в чистоте и опрятности дом содержи, блюди себя и наряжайся пред ним, румянься ликом и лаской гляди… Не ревнуй и не упрекай зазря, скверными словами не обливай при нем никого, а мужа в особенности… А он на другой раз подумает, ибо он непрестанно будет тебя сличать с другими женами и в добре семейном усвоит и затвердит навек: «Вот у меня жена, так жена!..» Сама хороша и муж хорошим будет… Терпи и все горести его лечи своей любовью, не раздавливай умом его своим, не перечь, и он, милой, никогда к чужому подолу не прибьется… от чистоты семейной и душевной брезговать станет чужими бабами, с лету примечать станет недостатки в них, сварливость и опущенность, да и от людей стыдно будет ему шаг в сторону делать… от добра добра не ищут… Вот какая порода наша! Наш женский род лебяжий: если кого полюбим, друг без дружки не живем… Жертвоприношение себя любимому человеку — есть высшее женское счастье… и муж твой возвысится, он тут же поймет, что должен нести в себе такой же свет любви и добра… и когда он принимает этот лад, находит силы ответные к тебе, это и есть домашняя семейная церковь… где согрешить и обидеть нельзя, приходят душевный покой, божеская благодать… вот так-то, девонька…»

Истухала вечерняя заря. Наливной ягодкой светилась Ирина перед глазами Егора. Дубравушка зеленая подступала к берегу озера, осыпанная спеющими желудями и давая воздуху особый, — терпкий запах листа и коры дубящей, сохраняющей… Благоговение засыпающей природы объяло их, пахучее и живое, отрадное душе до щемящей слезы сердечной. Природное утешение благостно, как и непрестанная молитва, ломоть хлеба неиссякаемый для человека, для плоти его и души. Ежели в сердце его есть умиление природой, то и Бог бывает с ним, ибо уединение в пустынь природы, как и в келью схимнику, позволяет сверяться с нею, очиститься по ее образу и подобию от всего грешного и неразумного, позволяет неотвлеченно мыслить о вечном и нетленном мире земном и божественном…

Тысячи поклонов бью тебе, природа русская!!! Тысячи дней готов отстоять на твоем камне твердом библейском столпником, всю жизнь готов питаться травами твоими постными, цветами твоими медовыми, водами твоими сладкими, ветрами твоими святыми-целебными, ради сохранения тебя в девстве и непорочности от злых людей и помыслов, в молитве охранной готов быть до конца дней своих, милая и богородичная Краса Земли Русской…

Кормилица щедрая, неиссякаемая, поилица живоводная, утешительница премудрая лада великого… Прости за грехи чад твоих неразумных и нерачительных, губящих твои пространства и леса, воды твои замутняющие, силу свою ж отнимающие, дьявольским злом покорителей тело твое охламляющи… Реки ли вспять поворачивать, едкой отравой замачивать, грязью и дымом завешивать, землюшку с кровию смешивать… Это ль зовется наукою?! Нет! Сатанинскою мукою… Злым и похабным насилием губят природу красивую… Девицу ладную, светлую, в шелк трав цветастых одетую, с русыми косами-верьвями, свитым священною верою, глазоньки ясные-звездушки, груди — молочные реченьки… сытость испей же извечную, хлеба отведай печеного, от пирога нареченного… русской природы отрадушкой — ты наживись и порадуйся, внукам оставь поле спелое, сини моря, солнце белое, шумны леса, реки чистые, им подари и попристальней им накажи все присматривать, как за любимою матерью… дом свой хранить обережностью дел своих мудрых полезностью… Гой, да природушка русская! Стеженька в жизни нам узкая… короток век и стремителен… Все, что дано, сохраните вы… Что наши деды восславили, нам ли над этим забавиться, нам ли судить их судьбинушку, нам ли рядить про старинушку… в поле зерно не кидавшие, так, как они, не страдавшие, в лени и смуте завьюжены, смертной тоскою остужены… Грянем же удалью ратною! Солнышко взрадуем красное, поле запашем и высеем, аспида слуг злобных высекем, вновь соберемся дружиною… Или напрасно и жили мы? Али мы трусы-предатели, что преклонились пред татями… Нет же! Изы-ыди, враг!

### ГЛАВА III

Тоску Мошнякова приметила Марья Самсоновна. Иссушила его печаль, и сам в себе он стал отличим от остальных. Норовил уединяться в свободные минуты и сидел отрешенно в саду на похилившейся скамейке, устремив взор свой поверх крон обвешанных плодами яблонь. Тут и нашла его бабушка Ирины и подсела рядышком, пробуя разговорить. Диковато поглядел на нее казак и отвернулся, гоняя по скулам желваки печали своей. Мария же не отступалась, поведала о своей деревне, об оставленном без пригляда домике, много разных случаев потешных рассказала, но ничем не проняла снулого человека. Тогда она напрямик спросила:

— Говори свою печаль, легше станет…

— Зачем…

- Сказано, говори; иль убитый кто, иль ладушку свою утерял, ведь нельзя так изводиться, я уж коий день гляжу на тебя и страдаю… что же так тебе душеньку изломило, горемышный мой…

— Беде моей не помочь…

Так ли? А ну ведай и потом поглядим, кто прав-виноват…

Мошняков долго молчал, смолил цигарку махры и щурился от яда дыма ее, сомневался и думал. Не хотелось ему никого к себе подпускать, к мыслям своим и печали… Но сама собой открылась душа, и он глухо промолвил, глядя в сторону:

— Хочу знать, жив ли отец мой…

— На позициях он?

- Нет… Пропал без вести в гражданскую, мне всего два года в ту пору было. Но вот накатило, и хочу знать о нем…

- Ой, дело-то сурьезное… греховное для меня, но благо церква есть и отмолю как-нибудь… Вот што, сокол ясный, в монастыре это делать нельзя, и Бог меня накажет за такие гадания… Но помочь тебе надобно — слухай и исполняй… Отпросися у начальства и сходи в деревню, тут верст десять будет… Выкупи, а лучше выпроси парного молочка половинку кринки и скорей назад, а я тебя у озера буду поджидать перед рассветом. Никому ничего не говори, не сумлевайся и верь, что истину скажу тебе непременно…

— Правда?

- А вот поглядишь… Ступай и обернись к утру, а я пойду в храм загодя молиться и просить прощения… Ой, накажет Боженька, да не могу не помочь тебе, страдалец… Так уж и быть… Приму на себя боль твою… Иди-иди, при такой печали, как у тебя, и умом можно тронуться. Иди поскорей, уж вечереет, не успеешь к удою… надо брать прям из-под коровы парное молочко. Прикроешь его лопушком, и гляди не разлей…

— Не разолью, — Мошняков встал и ушел обрадованный.

Отмолившись, Мария Самсоновна поспешила в луга с угашенной ею тонкой свечкой, взятой от святых образов. Привычные к ее походам охранники выпустили, и она скоро пошла к озеру, что-то выискивая глазами на траве и деревьях. Оглядывала сухие бугорки без трав, кочки и уже в сумерках напала на то, что искала. Перед ее глазами была маленькая норочка. Марья осторожно засунула в нее конец нагретой рукою свечки и достигла чего-то мягонького и трепещущего. Медленно вынула тварь Господню, завязшую членами в воске и посадила ее в уготованную баночку. Баночку увязала тряпочкой и поставила на приметном месте у пенечка. Крестясь и оглядываясь в сутеми вечера, поспешила в монастырь. Душа ее стенала и боялась, не дай Бог, старец перевстренет, и все пропало, не сможет она утаить, и проклянет он ее за такие дела…

Марья забилась в свою кельюшку и провела бессонную ночь в молитвах и слезах, а перед самым утром решительно вышла к воротам и попросилась на волю…

Солнце клонилось к закату, и Мошняков бежал до деревни, боясь не успеть. Много дорог наезжено и выбито по полям и лесам, а он, сокращая путь, летел напрямки, спрямлял и жадно вглядывался вперед, с нетерпением великим увидеть деревню и достать желанное молоко до темна…

Гимнастерка взмокла у него на спине, пот застил глаза и одеревенели от усталости ноги, но он бежал и бежал, путаясь в травах. Кусты охлестывали его по лицу, и казалось, не будет конца этому бегу, так истомилось тело, но душа ликовала и гнала вперед. В голове рои мыслей носились, он говорил с матерью и дедом, вспоминал свое сиротство детское, обиды слезные и постоянное ожидание, томительную тоску… Думы об отце изводили его с самых ранних лет. Он завидовал мальчишкам, у которых были отцы, часто выходил к пустынному сибирскому полустанку и ждал, ждал его и верил, что отец придет, обязательно найдет его. Он обязан его найти и приласкать грубой рукою… И что только не делали они с ним в его мечтах: и косили бы сено, и за дровами бы ездили, и кололи бы вместе тяжелые смолистые поленья, купались бы в Иртыше… Виделся отец ему непременно сильным и высоким, веселым, с большими усами и добрыми глазами. Эта мальчишечья тоска не угасала, а все более крепла, пока он рос и взрослел; даже воюя, сердце его екало от возможной встречи с ним, когда видел пожилых бойцов… А как Окаемов нарисовал его словесный образ, тоска эта вобрала в себя все его существо. Он видел его во сне, разговаривал с ним, бродил в поисках по неведомому ему Новочеркасску, лазил по какому-то старинному кладбищу, заросшему кустами сирени и деревьями… ночи напролет продирался через эти кусты… но так и не нашел могилы и уверился, вместе с надеждой Окаемова, что он не погиб и не зарыт в казачьей земле, помнил слова, что отец его был слишком умен для такой глупости…

А когда в монастырь явился сирота Васенька, лишенный прежней памяти войной, когда он подержал его на руках и увидел щемящую картину признания мальчонкой в Егоре своего отца, а в Ирине матери; угадывание было детски-искренним и радостным, — при виде всего этого так и оборвалось сердце Мошнякова, и думы об отце вновь заполнили его сладкой мечтой встречи…

Наконец показалась деревня, и это прилило ему силы. Задохнувшись от бега, он все же остановил себя на околице, расправил под ремнем гимнастерку и постучал в первый же дом. Он заметил в окне мелькнувшее лицо, стучал долго, но ему так и не открыли… Подивившись такой неприветливости, он пошел в другой дом и увидел сидящего на пороге древнего старика в подшитых валенках. Проговорил ему громко:

— Дедушка, где здесь можно достать молочка?

- Ась? — дед приложил ладонь корявую к заросшему волосьем уху, чистыми, младенческими глазами сиял…

Мошняков склонился и прокричал ему свой вопрос. Дедушка безучастно сидел: или не понял, или думал своим трясучим от древности умом, как ответить. Руки его мелко дрожали на костыле, невинные глаза смотрели печально и отрешенно. Поняв, что ничего от него не добиться, Мошняков пошел в третий дом и встретился с двумя ребятишками во дворе. При виде военного они кинулись к нему, трогали руками одежду, запрокинув головенки, смотрели на него снизу вверх в немом вопросе, и Мошняков понял этот вопрос и со вздохом промолвил:

- Видел я вашего батю, живой и здоровый, немцев бьет и скоро приедет насовсем…

- Правда?! — обрадованно воскликнул мальчишка лет семи и обратился к меньшому брату: — Вот видишь? Я же говорил матушке, что батяня живой… А она изводится: «Похоронка… Похоронка!» Вот видишь, скоро приедет! С гостинцами! Скажу, чтоб выкинула ту противную бумажку…

Глазенки меньшого засияли, и он радостно запрыгал на одной ноге, взмахивая руками, как птенец крылышками.

— А где матушка ваша?

- На лаботе, — ответил меньшой, шмыгая грязным носом.

— А коровы-то есть у вас в деревне?

- Коровы? — задумался старший, — раньше много было. Да уполномоченные все свезли для фронта и нашу Лысуху тоже забрали…

Мошняков махнул рукой и поспешил вдоль улицы к другим домам. Меж тем солнце садилось, а привычного мыка скотины с выгона не было слышно. Лежала деревенька притихшая и обезлюдевшая. Он прошел почти все дома, и ни у кого не оказалось молочка, да и коровы тоже. Выяснил, что коров осталось всего три, а колхозное стадо- вместе с бугаем угнали в заготскот. Первый владелец коровы оказался задышливый мужик лет пятидесяти, страдающий астмой. Лицо его то и дело наливалось кровью, и говорить с ним было трудно. Мошняков предлагал деньги, умолял, а мужик непреклонно мотал и сипел через силу:

- Не до-ои-ится она… в зиму ре-е-езать бу-уду-у… Налогами обложили, а она не доится… Бугая нету, что толку яловой держать… Косить не могу-у, одыха-аюсь… хозяйка в колхозной работе, буду резать скотинешку… Да все мясо в откуп за налог уйде-ет…

Вторая владелица оказалась говорливая молодайка, разодетая по-городскому. Жила она одна в большом и богатом доме. Пригласила зайти, накормила, подала ягодной наливки и во все глаза глядела на служивого, румяня щеки и приглаживая волосы. Мошнякову ясны были ее взгляды и улыбки, ее привечание, и остался бы он с нею до утра, но цель его была совсем иная и жгучая. — Продай молока… продай, — твердил он одно и то же.

- А чё не продать, продать можно… мужичок ты видный. Поторгуемся, поговорим, глядишь и сладимся… молоко ныне в большой цене, — намеки ее были все ясней.

И это тоже тоска и беда, в оставшемся без мужиков селе, но Мошняков торопил, чтоб засветло вернуться. Нервно ерзал на лавке, выглядывал в окно, гоняя желваки по скулам.

- А ты случайно не дезертир? — вдруг напряглась и построжела хозяйка. — Ежель так, то убирайся. У меня за такие дела все добро опишут и саму посадят, а я молодая…

- Да какой я дезертир! — взорвался он, — не хватало мне еще бабе документы предъявлять. Продашь молока или нет?!

- Торговаться ты не умеешь, солдатик… я бы продала, да цена у меня сладкая, — она потянулась, выгнулась станом перед ним, охорашивая волосы. Совсем уж прямыми намеками говорила она и играла глазами, то и дело взглядывая на широкую никелированную кровать с горой кружевных подушек.

В ином случае приголубил бы он ее, до чего порочна была ее притягательность, но базарный разговор был ему не по сердцу, не желал он такою ценою покупать молоко. Осквернением каким-то чудилось это, греховностью и пакостью. Отец бы на такое не пошел, это он понял точно и решительно встал от стола.

- Покедова, солдатик… знать, мы не сладимся, — с язвительной улыбочкой пропела и все поняла молодайка.

- Да уж не сладимся… больно высока цена… Эх ты-ы, душой ты холодная, девка…

- Я то холодная?! — захохотала она, — да я тебя сожгу, только приляжь рядком и поговори ладком.

- Нет уж… — он нахлобучил фуражку и вышел в вечерние сумерки.

Пахнуло от коровьего база молоком и сладким стойлом.

Мошняков яростно сплюнул, стремительно пошел к последней надежде, крайнему неказистому домику.

В окнах тускло горел свет, и Мошняков еще с улицы через стекло увидел кучу ребятишек за столом, и сердце его упало. Куда же тут брать молоко от такой оравы… Хотел уж отступиться, но потянуло его к дверям, и постучал.

- Кто это? — спросила с порога выскочившая женщина и вдруг ударила по груди своей руками в испуге смертном, увидев военного. — С Сашей что-нибудь… убит? Ранен? Да говорите же!

— Все нормально… — выдавил поздний гость.

- Ах! Слава тебе Господи! Как вы напугали меня. Да заходите же в дом, картошечкой накормлю, мы как раз вечеряем…

Мошняков хотел спросить о молоке, но не решился и перешагнув порог вслед за женщиной. За большим исскобленным столом он насчитал семь светлых голов ребятишек.

Они уставились на вошедшего, продолжая споро уминать горячую картошку.

— Здрасьте, ребятня! — неуклюже приветствовал их.

— Здра-а-асте-е-е, — дружным хором ответили…

— Да вы проходите, садитесь, — суетилась хозяйка, подала табурет, смахнув подолом с него сор, — картошечка у нас скусная-а, молодая, только что накопали в огороде. Рассыпчатая этим годом до чего удалась!

— Да спасибо, я не голоден, — но сел поневоле к столу, ласково озирая ребятишек, а когда взглянул на хозяйку при бережливом свете лампы, и сердце его обожгло. С перекинутыми наперед длинными толстыми косами, в светленьком платочке, она сияла, рада была досмерти гостю и победно оглядывала своих детишек. Вот, мол, я какая богатая…

Ее светлое и доброе лицо было необыкновенным, молодым, ясным и привораживающим, как под венцом… Такой красоты Мошнякову еще не довелось видеть в своей жизни. Он кое-как выдохнул воздух из онемевшей груди и принял из ее рук горячую большую картофелину с лопнувшей тонкой кожицей. Картошка имела вид сахаристый и жгучий, походила на облик хозяйки…

Мошняков ощутил во рту ее огненность и сладость непомерную, почудилось, что ничего слаще никогда от роду не ел. Он расслабился, поговорил о войне с любопытной ребятней и спросил наконец:

— Поблизости где у вас тут еще деревня есть?

- А на что она вам? — удивилась хозяйка, — ночь на дворе, куда же вы пойдете? Оставайтесь у нас ночевать, у нас много беженцев перебыло. Лягу с детишками на полати, а вам коечку уступлю… нашу с Сашей, простынку чистую устелю, вы не беспокойтесь… вшей у нас нету…

- Да я вижу чистоту в доме, но мне надо к утру вернуться. Не могу, — встал Мошняков и надел фуражку. — Так далеко ль до деревни?

- Километров восемь будет… но дорога там плохая и болотная, как же вы не побоитесь ночью идти? Я бы проводила, да ребят не оставишь.

- Спасибо вам! — он украдкой взглянул на ее лицо, и жаром обварило нутро. Он и мыслить досель не мог, что есть такие светлые женщины, такие радостные сердцу, приветные душе.

Уже за порогом она тронула рукой его за плечо и спросила:

- Так зачем же вы все-таки пришли, чую нужду у вас большую и помочь хочется, но не знаю как. Ну чем же помочь вам?

- Даже если разрешите мою нужду, я все равно не приму, семеро по лавкам голодных ртов… Молочка хочу купить с литр, но чтобы обязательно в кринке было налито до половины… И кринка мне с собой нужна. Пойду в другую деревню, все одно сыщу.

- Иль Машка вам не продала? Она ведь на станции каждый денек торгует. У ней корова богато доится.

— В цене не сошлись…

~ А-а… — прыснула смехом хозяйка и застеснялась, — она уветная до ухажеров, сколько мужей перебрала, да я не осуждаю, не думайте… Каждый живет по-своему… Всего-то молока вам и надо? Стойте и не уходите! — Строго приказала она, — моя орава все прям из-под рук выхлестала, прям у коровенки с кружками наловчились собираться. Но я ее приласкаю, поговорю с ней сейчас, картошину ей свежую с солью дам, она и поможет вашей нужде… нацежу молочка.

— Да не надо… ведь утром опять ребяткам…

— Ничего-о, чугун картошки отварю, нахлобыстаются от пуза… Не уходите же! — она поймала его за рукав и повела за собой.

У хлева сняла с колышка подойник и сбегала за картошкой.

- Зоренька ты моя ясная, умница ты моя разумница, кормилица ты наша размилая, — ласково уговаривала сопящую коровенку.

Стравила ей три картошины, гладила руками по спине и шее, чесала за ухом, и корова лизнула ее языком в склоненное лицо, вызвав радостный смех хозяйки, растроганной такой ответной лаской. Она села на стульчик во тьме, и Мошняков услышал звяканье мягкое горячих струй молока о дно подойника. Хозяйка скоро доила, не переставая говорить с коровой, какими только добрыми словами не величала она ее, как только не возвышала и не благородила, а корова слушала и мерно пережевывала серку хрустким ртом в оцепенении колдовском ласки человеческой, отдавая все до капли из вымени…

Мошняков стоял тоже завороженный, слушал голос ее, и мысль страдательная облила его черствое сердце, мысль удивления небывалого: «Это как же может любить мужа своего такая женщина?! Если так любит бессловесную животину…» Постигнуть такую высоту он не мог своим умом, но, познав такую любовь и ласку, уж трудно будет опуститься до Машки-торговки… и обречена его восторгнувшаяся душа искать такой любви по белу свету, такой женской силы неуемной и такого полета лебединого…

Подоив, счастливая хозяйка поцеловала в хладный нос корову и весело промолвила:

- Ну вот и избылась ваша нужда, пошли в дом, Сейчас при свете процежу молочко и налью в кринку…

Она цедила через марлечку молочко на крыльце, в тусклом свете, падающем из оконца, и Мошняков понял ее тайну, что стыдно ей при детях отдавать такую благость, на кою они охочи и неразумением еще своим осудят ее и не поймут… Он собрал в карманах все деньги и хотел протянуть ей, но она уловила это шевеление и строго сказала:

- Не забижайте меня, ничегошеньки мне не надо от вас, не возьму я платы, раз так вас мытарит нужда и молоко нужно… Берите и идите с Богом, может, кто и Сашеньке моему так подаст, вот долг и вернется…

- Как зовут хоть вас? — хрипло выдавил Мошняков, принимая от нее теплую кринку в свои грубые ладони.

— Надя…

- Спасибо, милая, спасибо… я в долгу не останусь… я вам дров машину привезу… я…

- Подарки не обещают и не просят… А с дровами у меня действительно худо… Как же вы пойдете в такой ночи? Доберетесь ли?

— Доберусь… Дай вам Бог здоровья и возвращения мужа.

- Спасибо… Если сбудется, я и корову отдам, все до последней ниточки… Только бы Сашенька вернулся…

Мошняков медленно шел по улице и бережно нес кринку перед собою, боясь расплескать. Парное молоко одуряюще пахло, жило в кринке и шевелилось целебным соком трав, силой лугов наполненное, сытостью солнечной и дождевой чистотой, росами напитанное, ветрами освеченное, землею взращенное… Мошняков только теперь хватился, что не взял фонарика, и ужаснулся, как же он найдет монастырь, к нему столько дорог напутано, и приходилось спрямлять… Словно в помощь ему тучи раздвинуло и ясно проступило вызвездившее небо. Синий и далекий свет звезд все же малость рассеял мглу, и Мошняков пригляделся, едва различая дорогу среди улицы, и вдруг увидел три темных силуэта на ней. Он сразу понял, что люди ждали именно его.

— Стой! Руки вверх! Стрелять буду, — услышал он уже ожидаемую команду и замер на месте.

— Руки поднять не могу, у меня кринка с молоком…

— Поставь на землю!

— Чего вам нужно от меня, я не дезертир! Кто-нибудь один подойдите и поглядите мои документы. А кринку поставить не могу…

Один человек несмело подошел, осветил фонариком Мошнякова с ног до головы, выставив в свет фонаря наган со взведенным курком.

— В правом кармане документы, бери и смотри, — подсказал Мошняков.

— Я председатель сельсовета, если дернешься и надумаешь убегать, буду стрелять… мне даны такие высокие полномочия, — хвалился он и долго лапал левой рукой карман, вынул и прочел документы, похмыкал и положил на место.

— А зачем так молоко понадобилось? — вкрадчиво поинтересовался он, все еще не доверяя и осторожничая, припугивая качанием нагана.

— Раненому генералу несу! Понял? — вдруг рявкнул Мошняков, — вот завтра приедем с его адъютантом и разберемся тут…

— Извини, товарищ боец! — испуганно воскликнул председатель, — Мы люди темные, а время военное… ты уж ниче не говори. Ну-у, Машка, стерва, я те задам дезертира, — повысил начальственный голос он, и все трое исчезли с дороги так же внезапно, как и появились.

Мошняков сплюнул через левое плечо и опять медленно пошел в конец села. Он подумал, что пройти ночью в незнакомых местах с кринкой почти невозможно, переночевать бы, а уж поутру найти монастырь и на следующий день все отложить… Но он ужаснулся этой мысли, он не мог представить такого огромного срока — целые сутки ждать и мучиться. Не-ет…

Он выбрел за деревню, щупая ногами землю впереди себя, как слепой, судорожно сжимая руками драгоценную криночку. Тепло из нее переливалось в его руки и ударяло в голову, он заглянул в нее при свете звезд и увидел круглое белое сияние, колеблющееся при каждом его шаге, оно взметывалось по обливной стенке глиняной кринки… Мошняков шел, ориентируясь по звездам… дорога то уходила из-под ног, то опять бежала впереди и таила в себе многие опасности, неприметные в сутеми глазу: колдобины и кочки, ямы и болотистые лужицы. Он с величайшим напряжением вглядывался под ноги впереди себя и запоздало жалел, что надобно было выпросить на время какую-нибудь сумочку, обвязать горловину кринки полотном и в сумочке нести, или в корзине, а так были заняты обе руки и скоро они устали держать кринку впереди, а когда попытался прижать к груди, то молоко заплескалось, заволновалось от ходьбы и промочило гимнастерку. Он опять отстранил кринку и пошел, как со свечой… Боялся остановиться и передохнуть, а уж поставить на землю не смел, что-то подсказывало, что нельзя это делать; чуял, что нужно осилить путь и передать из рук Надежды, через свои истомленные ладони, в руки бабушки… Только в этом случае все угадается и придет долгожданный ответ — жив ли отец его…

Эта неистовая жажда придавала силу и гнала его вперед под звездным тихим небом, через уснувшие поля и перелески, наполненные шевелением и ночной потаенной жизнью. Где-то кричал тоскливо на лугах коростель и блеял бекас, летучие мыши бесшумно проносились перед самым лицом идущего, вели ночной концерт птахи малые и сонные лягушки на болотине. Но Мошняков сознанием своим весь был сосредоточен на кринке и дороге… Он плутал, уходил в сторону, испуганно озирался и возвращался назад, тревожно глядел на звезды, сверяя только с ними свой путь, машинально, чутьем разведчика отметив на этой звездной карте координаты деревни относительно желанного монастыря.

Когда проходил темный лес и дорогу совсем стало не видно, он услышал совсем рядом треск сучьев и сопение. Мурашки побежали по коже, и только сейчас подумал, что не взял с собою даже финки… Шорох и треск продолжали его сопровождать, обогнал его невидимый спутник, и вдруг Мошняков остановился, почуяв взгляд на себе и ощутив нутром зверя на дороге, и запах его псиный уловили трепещущие ноздри.

- У-у йди-и! — гневно прорычал он и услышал тяжелую поступь лап все ближе и ближе. Страха за себя не было… он боялся за молоко и готов был защищать его любой ценой, — у-уйди… миша-а, гуляй в овсы… они спелые, страсть какие сладкие, — говорил уже ласково и безбоязненно, все яснее впитывая тяжелый дух медвежьей шерсти и слыша соп его ноздрей совсем рядышком. Заговаривал, а сам ступил к нему навстречу, потом сделал еще шаг, еще… и услышал, как мягко прянул зверь с дороги, а потом шел сзади, стукая когтями по ней, тяжело сопя и вздыхая, шумно ловя ноздрями молочный запах, порыкивая, но не подступаясь к идущему человеку. Сердце Мошнякова было остужено этим провожатым. Он чуял его спиной, слушал его движение, но почему-то уверился, что медведь его не тронет, слышал жалобный старческий стон зверя и, если бы не нужда великая, поставил бы кринку ему, дал отведать парного молочка… Так они и шли до самой опушки.

Он выбрался из леса совсем изможденный, боясь, что руки откажут и уронят кринку на землю. Тогда он осторожно сел на бугорок, а её умостил меж поднятых колен и животом, встряхнул над головою задубевшими руками и дыша полной грудью молочным запахом у самого лица. Когда руки отболели, он снова сжал ладонями кринку и встал. Тихо пошел и чуть было не разлил, споткнувшись, он упал на бок и перевернулся в падении на спину, высоко вздымая кринку над собою… выплеснулась самая малость и облило его лицо… Он слизнул языком молоко с губ и ощутил его божественную сладость, духмяную нежность, обсосал намокшие усы и медленно поднялся, утирая глаза о рукав гимнастерки, не отнимая ладоней от ноши.

Шел до самого утра, блудил и куролесил, вновь находил верный путь и, когда развиднело, радостно угадал проступившие из озарения востока купола монастыря и поспешил к ним уже торной дорогой. Сердце грохотало в груди от ожидания мига желанного. То ли от перенапряжения, то ли от мыслей и событий этой ночи Мошняков вдруг ощутил себя совсем иным, чем был вчера, что-то в нем прояснилось и обновилось, он словно выкупался в этом волшебном молоке и стал добрее, отпустило душу, размягчило ее. В тусклом свете зари он шел и пристально глядел на охладевшее молоко, может быть, оно своим теплом оттопило его уставшее в бедах сердце. Он теперь возвращал ему свое тепло ладонями, белое озеро в кринке колыхалось в нежной пенке, розовело от зари и густело…

Когда увидел силуэт старухи у озера, Мошняков вновь напрягся и испугался, а вдруг она нагадает, что отец мертвый?! Угаснет последняя надежда, и как жить тогда? Он даже остановился от такой мысли, но потом сдвинулся с места и скоро оказался на берегу, протягивая кринку бабушке:

— Вот… добыл…

Мария взяла её и поставила на землю невдалеке от примеченной воткнутой палочкой норки. Ждала…

- Ну что же вы? — нетерпеливо промолвил Мошняков, покачиваясь от усталости.

- Зореньку жду, вот как краешек солнышка явится, тут все и свершится… Васятка рыбу поймал, рассказов бы-ыло-о, еле уложила спать, я ему сказки сказываю, а от все про рыбалку, неугомонный…

Мошняков нетерпеливо глядел на восток и торопил солнце. Алая заря все привольней разливалась по небу, вот уж и озеро сделалось розовым, отображая рдяные облака плывущие, засветились кроны далеких лесов, забагрянились шелками вышивными. Рыба суматошно плескалась водою, слышался утиный кряк и свист крыльев над головой, и вдруг от стен монастыря вознесся пугающий рев: «Быть России без ворога-а! Быть России без ворога-а! Быть России без ворога-а!» В этот самый миг румяный край солнца высигнул над лесом и старуха зашептала, зашептала заклинание и бросила в молоко из банки тяжелого… паука…

Мошняков даже отшатнулся от испуга и неожиданности, и замер, пялясь на паука, торопливо плывущего по молоку и осклизаюшегося лапами по гладким, облитым глазурью, стенкам. Старуха все шептала молитву деревенскую- древнюю, тревожно оглядываясь на монастырь и покаянно крестясь на храмы его…

А паук хотел жить… он упорно взбирался по стенкам и раз за разом падал в молоко, на миг замирал и снова бросался на приступ, теперь уже осторожно, каждой волосатой лапочкой ища зацеп, ощупывая все вокруг себя, колченого полз все выше и выше и снова упал уже на изгибе внутрь горлышка кринки и замер отчаявшись, намокая в молоке…

- Ну же, ну… — переживал за него Мошняков, желая ему свободы, неосознанно помогая ему выбраться, для чего-то это ему самому нужно было.

Паук опять пополз, оставляя за собой густой след взбитых сливок, замирая и отдыхая. Двигался едва заметно… Солнце почти все взошло, и вот над краем кринки показалась одна лапа и судорожно зацепилась за крепь верха, сгибалась и тянула паука вверх, дрожала… как человеческая рука… Вот он весь выкинулся на край обмокший, страшный… и замер на секунду под взлетевшим над горизонтом солнцем, а потом свалился в траву и торопливо побежал, засуетился, зарыскал, закружился и все же выправил свой путь, нашел и скрылся в норе своей…

- Жив твой отец!!! — как громом ударили в голову Мошнякова слова веселой старухи, тоже испереживавшейся за паука.

Он стремительно обнял ее, поднял на руки и как с девушкой закружился по лугу, забыв обо всем на свете, твердил, как помешанный:

— Жив… жив… жив…

- Отпусти Христа ради, я ж не девка тебе, отпихивалась со смехом Марья, боясь, что он задушит ее впопыхах, и радуясь с ним вместе.

Он опустил ее на траву и расцеловал трижды и смятенно спросил:

— А встретимся ли мы?

- Вот это знать не могу, но призвать его можно. Возьми в руки кринку и тонкой струйкой лей молочко от норки паука к тропиночке, а от ней к дороге большой». Это и поможет ему найти тебя… Кринку потом разбей и разбросай черепки во все четыре стороны, понял?

- Спасибо, — он схватил кринку, и тонкая струя, как ниточка от клубка волшебного, потекла от норки к тропиночке, от нее к дороге широкой…

После заутрени Мошняков явился в келью к Илию. Лицо его было веселым, движения стремительны, и старец сказал вошедшему:

- Ох да Марья, доиграется она с деревенскими причудами, заимает иё душеньку нечистый… И не отмолится, но уж таковы женщины… Такова порода русская… безбоязная, все тянет поиграться с огнем… все испытать и изведать удивительное.

- Крести меня, отец Илий, — проговорил Мошняков, — дед сказывал, что я некрещеный… сперва ждали отца, а в ссылке не было церкви и попа… Радость у меня большая… Жив отец мой! Ну что же он весточки не подал?!

- Подаст, подаст… — успокоил Илий, — но встретитесь вы не скоро, уж так велит Бог… Отец твой, ой как далеко, за морями океянами, но помнит о тебе и тоже ждет встречи желанной.

— Правда?

- Истин Бог, я кривды не разумею, и уста мои ее не ведают. А кого же ты в крестные возьмешь?

- Окаемова и бабушку Марию… Ничего ж, что она старая?

- Ничего-о… Ох и задам же я ей за баловство гадания! Пожурю ее…

— Не надо… это я умолил… Она не хотела.

- Все равно нельзя играть с аспидом, грех это. Грех! Святое писание порицает сие, пришел бы ко мне, и я бы тебе все поведал об отце твоем, моленным путем… Он потерял след ваш… и не верит, что померли вы от тифа, как не веришь ты в его кончину.

* * *

Стар-медведь валялся в овсах до рассвета. Лежа на спине, он сгребал лапами пучки стеблей, накрывал пастью колосья и движением головы срывал их и медленно жевал. Овес был уже переспелый, не молочный, коий особо нравился ему. Жмуря от наслаждения глаза, он сладко чавкал и перекатывался на бок, опять грабастая лапищами к себе стебли гибкие, собирая их в снопы колкие и пахучие.

Обветшалые зубы плохо пережевывали зерно: притупилися-поистерлися, когти старые износилися, изморозь белая по шерсти разлилася… глазоньки притуманились, нюх приглупевший обманывал, кости хрустели и мучили зверя лесного крадучего, шрамы болели и лапушки, сердце медвежие плакалось, уши не слышали ворога… память плелась во все стороны… сны приходили дремучие, дни побуждали тягучие, вымучил труд пропитания, радость в медведе истаяла… друга стерял он заветного, что возрастил его детушкой, все он леса поисхаживал, всех он зверей поиспрашивал, ждал у приметного каменя сердцем сгорающим пламенем, ждал на известных тропиночках, весь истомился кручиною, весь изошелся отчаяньем, весь изнемогся печалию…

Стар-медведь от овсяного поля углубился в крепь леса и вышел набитый им за долгие годы тропинкою к светлой полянке, с развалившейся в центре ее избушкой и огромным валуном, вросшим в землю долгим телом, спящим века… Он взошел на прохладный от ночи обросевший камень и со старческим вздохом улегся на нем, свесив лапы в травы некошеные…

В келье своей молитвенной вдруг почуял Илий тоску по простору, желание выйти из монастыря к озеру Чистику, побродить лугами и полями, испить глазами окрест обители… Он собрался, взял свой старый посох дубовый и в саду встретился с Марьей, собирающей в корзины яблоки. Поздоровался с ней и ласково пожурил за гадание и покаяться велел…

— Покаюсь нынче же на вечерне, — с готовностью молвила она и обеспокоен но спросила: — ~ Куда же ты собрался, батюшко? Кабы плохо не было в полях тебе, пойду и я с тобою…

- Не след, Марьюшка, за мной ходить, хочу побыть один, проведать места приметные, водицы из озера чистого испить, дубравушку вдохнуть и дали озрить, сокрытые стенами. Испечалилась душа, нахлынуло однораз… Вот и вернусь скоро, ты уж не ходи, не утруждайся…

— А я вот яблочки сбираю, насушу и звару-канпоту сварю ребяткам, усердствуют они все в учебе и работе своей военной, вот канпотик им сладок будет вечером. Сколько добра пропадает, яблочек… Мы с Аришей много насушили припаса…

— Святое дело, собирай плоды, — он вышел из ворот монастыря и спустился к озеру.

Озеро сие звалось Чистик, почиталось святым и целебным. До того чиста вода у него, что налитая в стакан невидимой была и стакан казался со стороны пустым… Старец почерпнул дланью водицы и испил ее сытость прохладную… Видели его глаза трав донных шевеление и рыб лениво кормящихся, у самого берега бисер малька шелестел и взблескивал серебром. Долго стоял Илий над водою, опершись на посох свой, истертый руками до темного зеркала. А потом потянуло его проведать свою пустыньку отдельную от монастыря. Еще до затворничества в келье он с благословения настоятеля, в год первого сотрясения Державы и революции первой, уединялся в крепи леса в молитвах и обет исполнил там особый и тяжкий для плоти его страстями уязвленной… Надумал сходить туда и решительно направился к лесу заросшей тропиночкой заветной…

Марья Самсоновна подняла яблочко с земли и затомилась беспокойством за старца: вдруг убредет куда-нибудь и вновь хворь одолеет, где искать потом его и обихаживать… Она поспешила за монастырь, отвлекая уговор старца — не ходить следом — причиною сбора травок целебных. Только она вышла, растерянно оглядываясь, и увидела согбенную спину его, скрывающуюся в дубраве. Поспешила следом, сорвав пук травы в оправдание укора старинушки, ежель он узрит ее… Скоро догнала, но не приближалась, держала взором своим меж деревьев и кустов, тихо кралась следом тропкой мягкой, едва приметной.

Илий шел погруженный в думы молитвенные. Узнавал деревья возросшие и постаревшие с ним вместе, и они угадывали его, шумом крон переговаривались радостно, ласкали его дых ладанным смольем и дубовой терпкостью, липовой нежностью белотелой, горькостью рябинушки, грибной крепостью… прелью листа палого, силой побега малого… Брел Илий в лесном мире и мыслил русский мир.

Солнце просвечивало лес насквозь, столпами огненными касалось земли, проникало меж крон густых, как меж туч темных.

Открылась глазам его избенка порушившаяся, раскатившаяся по бревнышку, а камень вроде бы возрос и стал более прежнего. Старец перекрестился на свою разваленную келью и слеповато щурясь пошел к камню заветному и обмер сердцем, не доходя его. Слившись с темным гранитом, спал на нем сном праведным огромный медведь, раскинув лапы до земли. Круглые уши его во сне подергивались, дыхание слышалось прерывистым и стонливым, что-то виделось во сне ему жалкое и печальное… Старец пригляделся и увидел, что камень вокруг истоптан торной дорогой, только из-под валуна травы лезли, а сам камень был истерт изблескан, как посох его, и шерсть в трещинах набилась многолетняя, и понял Илий все, что было тут, и потрясенный перекрестился, вобрав боль ту нечеловечью и тоску звериную… Тихим голосом дрожащим позвал:

- Ники-итушка-а… милый ты мой старинушка, как же ты убивался… как же ты исстрадался…

Дрогнул зверь всем телом могучим и стоном долгим изошел, не открыв глаз, сильно лапы напряг, обнимая камень до скрежета когтей по нему… облапил и стонал во сне мучительно…

- Ники-итушка, аль не слышишь меня грешного… каюсь в грехе своем тягостном, но не по своей волюшке его сотворил… отлучился отсель… Прости меня, милый медведушко… — он опять заметил, как вздрогнул зверь и напрягся, вздыбилась шерсть на холке. Отворились глаза слезливые-замутненные и опять закрылись устало, — Никитушка- а, — старец подошел твердым кругом, избитым за годы разлуки медвежьими лапами, и омочил слезами умиления его широкий лоб и погладил по спине мохнатой…

Рыкнул зверь от ласки и вскинул голову, тягуче озирая поляну, и повернулся к Илию глазами своими… И увидел в них старец поначалу человечье недоумение и неверие, а потом такое глубинное озарение и радость, что пошатнуло Илия у камня от преданности зверя и любви… Взметнулся всей тушей медведь растерянно и сел, как дед на камне, свесив передние лапы на груди, словно для благословения, а потом с ревом страшным и диким облапил старца… влажным языком лизал его лик и бороду, стенал и скулил, и объятие его было нежным, невредительным, и плач его сердца понимал Илий… жалился ему Никитушка, на жизнь свою сиротскую, исскучался, отчаялся так, что вдруг взыграл молодою силою, отпустил тиски и взялся скакать вокруг него и камня, реветь и плакать слезами, катался в траве и вспрыгивал, на радостях люто взрыкивал, стопы языком старцу взлизывал, опять обнимал и вскрикивал, не мог рассказать все горюшко, а все говорил с укорушкой, своею звериной реченькой, не дан лишь язык человеческий…

Приотставшая старуха услышала звериный рев, и сердце у нее зашлось страхом за Илия. Кинулась со всех ног вперед и увидела дерущихся медведя и старца. Медведь ломал его, облапил и ревел пастью раззявленной так, что подкосились ее ноженьки и остолбенела на миг, а потом схватила толстую палку и ни о чем не думая резво выбежала на поляну с воплем и стенаниями, но зверь не слушал ее и продолжал обнимать когтистыми лапами убогого Илия… Она подскочила, вся объятая ужасом, творя заклинания против врага, и с размаху огрела медведя по хребтине палкой, хватая его за лапы и отпихивая от старца, а он хоть бы что, все порыкивает, старика за отлуку поругивает… Била она, колотила и вдруг до ее смятенного сознания дошли слова Илия:

- Не бей его, Марьюшка, и не боись… это мой Никитушка заскучавший, отойди в сторону, дай ему намиловаться сердешному.

Ушам своим и глазам не верила Марья, отступилась, все еще держа палку на плече, и потрясенная глядела, как зверь дикий плакал и рыдал от боли душевной перед человеком.

— Да заломает же он тебя, батюшко!

— Как же ему заломать, ить я его выкормил с детушки. Хватит уж, хватит, Никитушка, больно стомился я радостью, — он погладил зверя, и тот покорно лег у его ног.

— А говорят, что звери людского языка не понимают, — громко прошептала Марья.

— Как же не понимать, понимают… всякая живая тварь разумением живет и душою кроткой. Ты поглянь только, как он встоптал округ камня дорогу круглую, ить двадцать лет ждал меня и маялся… На диво преданность подобная от бессловесного зверя… А на камушке этом я провел тысячу ночей столпником в молитвах святых… плоть укрощая и страсти греховны… Сладкое время общения с Богом… а Никитушка меня караулил и ждал утра, чтоб приласкал я его и поиграл, сухарика дал и хлебушка. Так мы и жили… в пустыньке сей… он не мешал мне молиться…

Старуха только теперь испугалась зверя, и ее заколотило всю, не могла она поверить и осознать это родство, страх накатывал, и рука ее все крестила и крестила себя и Илия…

А он взобрался на камень, оставив прислоненный посох и воздев к небу руки, запел молитву, тянулся вверх, словно намерился взлететь с этого священного камня, и чудился Марье в солнечном облике — столпом светлым Божьим… Медведь на нее не обращал совершенно внимания, глаз не отрывал от Илия и все вздыхал томительно.

Илий сошел с камня не скоро, сотворив, как и прежде, все молитвы Богу и Пресвятой Богородице, истомившись и наполнившись восторгом столпника, молодостью своею воспрянув, дивясь твердостью веры своей в те далекие годы…

Когда они пошли к монастырю, медведь неотступно следовал за Илием, боясь потерять опять желанного человека. Старец уговаривал его остаться, но зверь отказывался понимать и только мотал головой и шел, как привязанный. Марья следовала за ними, видя ладный перекат мышц под шкурой зверя, все движения были мягки и плавны, красив он был и остерегающ силой своею.

Всполошились охранники над воротами и на колокольне, увидев небывалую картину, похватались за оружие, испугались зверя, но он шел за старцем мирно, а сзади старуха замыкала шествие. Ворота растворились, и они вошли в монастырь. Егор и Ирина с Васенькой, Окаемов и Мошняков как раз были во дворе, когда скрипнули ворота и первым настороженно шагнул огромный медведь, оглядываясь кругом и шумно вбирая воздух ноздрями. Все замерли от неожиданности, но вдруг Васенька с громким криком бросился к воротам. Он летел стремглав, держа на голове большую зеленую фуражку, с которой не расставался даже во сне. Ирина и Егор бросились следом, а Николай Селянинов, поняв, что они не догонят мальчишку и он успеет первьм налететь к зверю, кинулся на стену к обалдевшим охранникам и вырвал автомат у одного из них.

Вскинул оружие и понял, что не успеть, можно поразить Васю, с разлету прыгнувшего на шею зверя с радостным воплем. На секунду Николай растерялся, уже почти нажав спуск, и вдруг испуганно расслабил палец… Медведь лизал ребенка широким языком, а подбежавший Егор остановил Ирину, бьющуюся у него из рук и промолвил спокойно:

— Не надо… Теперь я понял, откуда у Васеньки в руке была шерсть медвежья… Этот зверь привел нам его…

— Мама! Мамушка-а! — вскричал Васенька, — это мой друг… мы с ним шли в лесу… он такой теплый и хороший, я спал у него ночью на животе и нисколечки не боялся… Ну потрогайте же его скорее, он хороший.

Только теперь и Марья поняла все, как добрался Васенька за столь верст от разбитого бомбами эшелона с сиротским приютом, и опять поразилась Илию, сделавшему милосердным, добрым и мудрым… только лишь оставшимся бессловесным… дикого зверя. Медведь подождал старца и пошел за ним к келье, а когда следовали мимо сада, Васенька принес ему румяное яблочко. И медведь сладостно съел его, потершись головой о мальчишку. Толпа людей шла за ним в немом благоговении и страхе. Ирина боялась за Васеньку и манила его к себе, сулила конфетку и пирожок с малиной, но он отрицательно мотал головой: — Мама, ну подойди же ты сама, он тебя лизнет языком, он такой шершавый и теплый, как твои руки… Ты не плачь, я поиграюсь со своим другом и приду…

Медведь лег у кельи старца с тяжким утробным вздохом облегчения и уснул, положив морду на широкие лапы. Васенька понял, что друг его хочет спать, и не стал мешать ему, кинулся к Егору и Ирине, тараторил, рассказывая, как встретил его в лесу, как он лизал его больные ранки и вел куда-то… Потом Вася подбежал к Илию и спросил:

— Дедушка, а почему он такой седой, как твоя борода?

— Он старенький и сослаб, потому и седой…

— А что он любит кушать?

— Малинку, медок, корешки разные…

— Малинку?! — Вася стремглав кинулся в малинник и крикнул оттуда: Мама, батя! Ну помогите же мне быстро малинки собрать, мой друг очень ее любит и хочет покушать.

Егор и Ирина обрывали спелые ягоды, взгляды их перекрещивались на Васеньке, торопливо собирающем малину. Ему очень хотелось и самому ее скушать, даже рука машинально тянулась ко рту, но он останавливал ее у самых губ и складывал ягоду в шапку, подаренную приезжим дяденькой. Когда она наполнилась почти до краев, Вася бережно понес лакомство к спящему медведю и тронул его за ухо рукой: — Проснись, старинушка, я тебе малинки принес, очень вкусная, ты ее любишь, — он высыпал горку перед самой мордой его и надел фуражку, — ешь же, ешь, мне самому, нисколечки не хочется.

Никита пробудился и стал осторожно собирать ягоду языком, и увидел в его глазах Егор благодарность к мальчишке и одобрение к ответной любви души Васи нежной…

* * *

Всю ночь Илий слышал тяжкие стоны медведя и выходил от молитвы к нему, а к утру понял, что Никитушка изжился на белом свете и готовится в путь иной… Как лег у кельи, так и не вставал более и не сдвинулся с места, а все смотрел и смотрел на двери и ждал старца и силился вскинуть голову, при его появлении жалостливо и хрипло извергал стон и опять ронял голову на лапы.

Словно чуя его беду, самой первой на рассвете пришла к келье сестра милосердия. Ирина увидела печально застывшего над медведем старца и все поняла своим женским чутьем. Уже не боясь зверя, она склонилась над ним и потрогала ладонью горячий нос, увидела взгляд его полный смертной тоски и заполошилась, бегом кинулась в санчасть и скоро принесла сумку с лекарствами. Сделала Никите два укола, пыталась засунуть в пасть какие-то порошки и таблетки, но зверь не желал раскрывать рта, безучастно мигал глазами, устремленными на старца. Ирина плакала, гладила грубый загривок рукою, стоя на коленях пред ним, и старец подивился такому бесстрашию милосердному женщины к дикому зверю… Он успокаивал ее, тоже гладил по голове, сердце свое изводя укоризной перед НикитушкоЙ, что крест тяжкий возложил своим отсутствием на живую и любящую тварь Божию и скорбя ми обрек многими душу зверя разумного… В лагерях и муках он тоже помнил и тосковал о медведе, часто вспоминал, как вышел сам на него истощавший медвежонок-сирота, стоял у камня и терпеливо внимал его молитве, напряженно слушал дивную песнь, и завораживала она его, поуркивал и поплакивал следом, а когда монах сошел с камня, смело ткнулся в колени его головой', встал и обнял ноги лапками, поскуливая от печали одиночества. Заблудным дитем явился он в пустынь лесную и не пожелал оставить Илия, провожал его до опушки леса, но в монастырь не пошел, а вернулся в чащу. Какова же радость была у Илия, когда он с хлебом и иным припасом пришел к камню и встретил там его. Медведушка радостно и сладко жевал принесенный хлебушек, призакрыв глаза…

Но-о… Истаяла жизненная свеча зверя, едва теплится огонь и мерцает в его добрых глазах, готовый вот-вот стухнуть совсем. Старец кротко промолвил, оглаживая волосы Ирины:

- Нельзя убежать от старости и не догнать юности… успокойся, сударушка, отходит медведушка мой путем смирения и святости…

- Я с самого детства видела медведя во снах, он преследовал меня и никогда не трогал, а потом он оторвал цепь от дуба и догнал… и вот я встретила его в образе человека и полюбила…

- Медведь, по древнему толкованию — Судьба… И никуда от нее не денешься и против воли судьбы ничего не сотворишь. Судьба подомнет, как медведь нерадивого и злого человека, а доброго и светлого выведет на исцеление к людям, как вывел Никитушка Васеньку к нам… А судьба есть Божественный промысел, и воля Бога ведет нас грешных. Не откупиться никаким богатством от судьбинушки, и все нажитое при помощи лжи останется. Тщетой избудет… Иуда взял плату и удавился, а серебреники остались… В самые лихие моменты смертные любой Человек вспоминает Бога… в испуге хватается за сердце… это он так думает, а рука-то ищет крест… да креста нет спасительного… у безбожных…

Ирина вновь засуетилась, еще сделала укол, и медведь немного шевельнулся, перестал стонать, даже встать посилился, но не смог и успокоился опять… Старец ушел в келью молиться, а Егор в розысках Ириши вышел из сада за ее спиной и услышал голос ее плачный и замер, внимая. Сизой горлицей печалилась, ворковала она:

- Медведушко ты мой желанный, не помирай, старинушка… Кормить, поить и холить буду реченьками своими от красной зари до темна вечера, всю долгу ноченьку; умывать тебя буду живой водою, наберу в чистом поле целебных травушек, головой тебе поклонюсь, сердцем покорюсь, медведушко, все недуги твои исцелю и раны перевяжу вечной своей пеленою… Отгоню от тебя черта страшного, отгоню вихри буйные… И будь ты, родимушка, моим словом крепким — в ночи и полунощи — укрыт от силы вражьей, от горя, от беды… А уж коль придет срок, смилуйся, возьми и меня в свой смертный путь… Ты вспомни, судьбинушка, про нашу любовь ласковую, вернись на родину славную, ударь ей челом семидежды семь, обними меня прежней и последней крепостью, припади к сырой земле и унеси меня в сон сладкий непробудный… А пока рано помирать, встань, жаль моя, и здоровым будь…

Егор слушал и представил себя старым и немощным, а над собою воркование горличье услышал Ирины и замер сердцем от восторга, ничего более светлого и желанного помыслить не мог, лишь бы слышать такое участие и ласку и заботу душевную… И вдруг он осознал, что причитания обращены к нему самому, через медведя ее, заговор древний и непрестанный лился из ее опечаленных уст… Он подошел к ним; Ирина вздрогнула от прикосновения руки и подняла на него свои мокрые от слез глаза.

- Егорша… помирает медведушко… он нам Васеньку привел, он мне в снах снился… пока не встретила тебя— старец сказал, что это судьба… жалконький он такой, поистомился жизнью, изветшал….

— Изветшал, — отозвался Егор и обнял ее крепко.

Медведь увидел это, рыкнул остерегающе, пригляделся к Егору и успокоенно закрыл глаза.

— Видишь, признал тебя за своего, принял.

— А как же не признать, на золотодобыче в Якутии многие звали меня медведем… а тунгусы — амиканом. Знать, родство есть незримое, я после этого и стрелять медведей перестал, а убил за всю жизнь одного, напавшего на меня… а другого старого смял, связал и на плоту с ним долго плыл, кормил мясом оленя. А потом отпустил на волю…

— Голыми руками связал медведя? — удивилась Ирина.

— Голыми руками, но он такой же старик был… дедушка, зачем же его убивать, хоть чудом он меня не задрал… если бы не школы японца и деда Буяна, то пропал бы…

Пришел Окаемов и узнал о печали, долго стоял над зверем в размышлениях, а потом произнес:

— В старину звали его ведмедь — ведающий мёд… Это тотемный символ русский, и похороны особые устраивались зверю, много обычаев сохранилось поклонения ему, и почитался он за лесного человека. Медведица без шкуры разительно похожа на женщину… Жалко зверя, но что поделаешь, путь всякому определен по жизни…

Тут и прибежал Васенька с полной пазухой яблок, радостно сунулся к своему другу, уговаривая его отведать лакомства, но зверь печально оглядел его, простонал и опять зажмурился.

— Мама, что с ним, он не хочет со мной играть?

— Помирает медведушка, — тихо промолвил вышедший из кельи старец, положив на голову Васи свою длань, — помирает сердешный, но ты не печалься… ждал он встречи со мной, не смел помереть ранее…

— И его в землю зароют?! Закопают и все?!

— Плоть закопают, а душа бессмертна…

— И я умру? А душа останется?

— Останется, как не остаться…

Васенька вдруг с плачем сорвался с места и стремительно побежал к собору. Нашел в келье Марию и запричитал, заспешил разговором, суетливо собираясь, обувая новые сапоги, хватая одежонку и ружье, только что сделанное Мошняковым взамен подаренного, и шашку деревянную взял, котелок солдатский прихватил.

— Что стряслось, Васятка? — недоумевала бабушка, — ты куда это настропалился?!

— Бабунь! Ты мне сказку вчера сказывала про живую и мертвую воду. Вот и пойду сейчас за тридевять земель в тридесятое царство за живой водой. Ты мне пирожков с малиной с собой дай и яблочного варенья побольше. Долго придется идти…

— Аль что случилось?

— Медведушко помирает!

— Ай, да какая ж беда-а! — всплеснула руками Марья и сокрушилась. Как же тебя пустить одного в такую даль, ведь ты ишшо ребятенок малый и заблукаешь нечай?

— А ты мне клубочек свой дай, из которого носочки мне вяжешь, он и приведет меня к живой воде… дай же скорей!

— Милый ты мой детушка, — старуха дивилась мальцу и радовалась за его кроткую и добрую душу, — пойдем тогда вместе… За монастырской стеной ручеек есть, родничок светлый. Истекает он от глубин святого колодца. Это и есть святая, живая вода… Пойдем наберем и взбрызнем твоего друга, авось поможет ему.

— Пойдем! — восторженно сорвался Вася с места и побежал впереди Марии к воротам.

По узкой тропиночке пробрались к святому ключу под стеною монастыря. Еще в келье старуха запретила Васеньке разговаривать на пути к нему, и он терпеливо молчал, все высматривая и запоминая. Ключ был обсажен вербами, на их веточках трепетали выцветшие тряпочки и иные старые дары, но и висели свежие разноцветные лоскутки. Вася заглянул в чистую воду и увидел на темном дне бурлящий ключик, возносящий песчинки и сор земной. Там же во множестве блестели серебряные монетки, омываемые и не тускнеющие. Он заинтересовался темными крестиками на веточках, поясочками и тряпочками, но бабушка осторожно отстранила его протянутую руку, и он понял, что ничего трогать нельзя. Марья помолилась на все четыре стороны, умыла Васю, и они напились холодной сладкой воды, набрали полный котелок и пошли назад. Васятка все оглядывался на вербушки, охраняющие и закрывающие волшебный ключ с живою водой, и было ему страшно и хорошо, влажное лицо ласково утирал и сушил ветерок теплый… Нес Вася котелок сам, боясь расплескать и уронить, обгоняя и торопя бабушку к тяжелым воротам, за коими ждал помощи его лохматый и верный друг…

Но не помогла живая Васина вода; когда они вернулись с бабушкой, Никита уже затих навсегда, испустил последнее дыхание и взлетела его медвежья душа в небесные леса, к молочным рекам и кисельным берегам, к медовым озерам и малиновым кущам… Сбрызгивал плачущий Вася его тело водою из солдатского котелка, ждал с нетерпением, теребил за уши и трогал ручонкой холодный шершавый нос, в отчаянье сокрушенно говорил бабушке:

— Не помогает живая вода…

— Знать, не хочет медведушка ворочаться к нам, истомился жизнею и не след неволить, Васятка, ево… Утешься и помни его добро всю жизнь свою…

Все перебывали у мертвого медведя и простились с ним, а вечером под командой Солнышкина пришли белые монахи с зажженными факелами, положили на носилки усопшего Никиту и обнесли трижды вокруг собора, сотрясая факелами и медвежьим рыком вознося свое ратное заклинание, что быть их Державе без ворога…

Схоронили его на сухом берегу озера Чистик у стен монастыря, невдалеке от родничка с живой водою, бегущего от святого колодца… Солнышкин вел обряд захоронения по древним русским северным правилам успения медведя, клятвой простились с ним белые монахи, а озеро всю ночь виделось воинам охранным со стен и колокольни — белым- белым, как парное молоко…

Утром заехал в ворота автомобиль, вылез из него радостный Лебедев и велел срочно позвать Илия с Васенькой. Когда они пришли, Лебедев с опаской открыл багажник машины и отшатнулся. Все увидели там взъерошенного медвежонка с горящими глазами, в ошейнике на ржавой цепи. Он скулил и злобно ворчал, глядя на людей.

— Вот еще сироту прислал Скарабеев, летчики привезли ему из тайги. Вычитал он, что святые отцы ладом жили с этим зверем… Только будьте осторожны, он двоих офицеров покусал, пока мы его засовывали, и меня хватанул за локоть…

Илий спокойно подошел, взял за цепь и легонько потянул к себе. Медвежонок прянул на землю, озираясь и ворча, а старец уже гладил его по голове и отстегнул ошейник, отбросил в сторону цепь. Она брякнула по камням, и Ирина ойкнула в испуге, вспомнив своего прикованного медведя, понимая освобождение зверя от ржавого железа по-своему и глубоко…

- Никитушка явился, — вздохнул облегченно Илий и перекрестился. А когда пошел в келью, медвежонок покорно кинулся вслед ему, вперевалку шел рядышком, как привязанный, косолапя потешно и оглядывая свой новый дом и мир… А следом устремился? Васенька…

* * *

Лебедев сам принимал экзамены у белых монахов. Дивился разительной перемене в этих молодых ребятах, которых отбирал тщательно и долго по одному ему ведомым признакам и приметам. Лики воинов просветлели, налились мужеством и силой, мускулы отвердели, расправились плечи, вознеслись взоры уверенностью и смелостью. Все науки знали назубок, все приемы подладили под себя и готовы были выйти из ворот монастыря дружиной единой для пользы Родины своей.

У каждого на груди был крест на верви, тайный оберег, освященный Илием. Кресты были эти особые, выкованные из железа церковного-древнего, промоленного за века. Старец сам дал полосу, а ковал Солнышкин, и вышли они на славу. Ни ржа их не брала, ни злая сила, только темнели и наливались огнем крепости ратной.

…Сам заготовил и отвез Мошняков три машины дров Надежде и принес от нее весть дивную. Оказалось, что все ближайшие деревни знали о медведе отшельнике и ни один охотник не посягал на его жизнь, ибо двое промазавших в него, помутились в одночас разумом и пропали, а один заезжий стрелок в тот же вечер захлебнулся во сне пьяный, а людская молва остерегла остальных и даже имя ему дали — Монах… А Надя плакала и благодарила Мошнякова за помощь и радостно сказала, что весточку долгожданную получила от Саши своего, и все взглядывала на его карточку, привешенную в переднем углу под образами, и тихо улыбалась, молясь во спасение… Опять Мошняков поразился ясной душе и великому обаянию этой женщины. Затомился решив что непременно сыщет такую же себе в жены, а времени нет искать — война проклятая…

Молебен прощальный служил Илий в древнекаменном соборе… Ирина и бабушка особо хорошо пели вслед, сотня дружины монолитом утвердилась на хладных плитах, согревая их духом своим… Все собрались на молитву, и видел Егор, как умело и вдохновенно молятся Лебедев, Окаемов, Мошняков и Селянинов — все внимали молитве и дружно осенялись крестным знамением…

Оторвавшись от медвежонка у кельи, возбужденный Васенька влетел в собор и медленно брел, обходя молящихся, запрокинув голову. Он шел как в лесу, белые стволы людей высоко возносились над ним, и лики их сияли, как озаренные солнцем кроны деревьев. Вася искал мамушку и нашел, она пела так хорошо, что он не решился потревожить, а залез на крутые ступени клироса, смотрел сверху на людей, на иконы, на Спаса под куполом…

А в паузе молитвы и пения вдруг прозвенел его чистый восторженный возглас-ангельский:

— Как в ска-азке-е-е…

Бабушка испуганно поманила его рукой, и Вася прижался к ней, внимая и переживая все своим ясным умом… Он причастился одним из первых и ушмыгнул в конец очереди… причастился еще раз, а когда третий раз вскинул глаза в ожидании сладкой ложечки и хлебца, Илий удивленно промолвил:

— Радость моя… третий раз подходишь…

— Васенька, нельзя больше, — отстранила его бабушка.

— Я еще хочу…

Старец с улыбкой покачал головой и подал ему причастие. А бабушка дала ему теплую от руки зажженную свечку, и он спросил:

— А кому ее поставить?

— Пресвятой Богородице…

Он бережно понес свечку к большой темной иконе, глядя на нее и видя сложенные на груди руки, по складам читал слова по кольцу нимба ее: «Ра-дуй-ся не-вес-то не-не-вест- ная». Утвердил свечу, зная, что эта икона зовется Умиление Божьей Матери, и очень она ему полюбилась. Чем-то походила тетенька грустная на его мамушку Ирину… и на бабушку, они такие же добрые и хорошие… Васятка сожалел, что Никиту не дозволил дедушка взять с собой, и теперь скучает его друг в малиннике и плачет о нем и ждет поиграть…

Стоит монастырь… Град духа тверд и высок, основание царства русского… Парит собор над землею, приподнятый святыми молитвами, золотом обновившихся куполов сияя в золоте солнца заревого, заходящего. Качались невидимые колокола, и звонарь при них веселый играл, восставший из пеплов Соловецких, вернувшийся солнечным бликом на родную колокольню… Привычные верви дергал он руками-лучами, и чудная, великая музыка звонов животворных лилась от обители святой над озерами и полями, над лесами темными и лугами томными, достигала самых дальних деревень и городов, сливалась со звонами тамошних храмов и единым, мощным хоралом поднимала тучи, рвала их в клочья и доходила к звездам смотрящим…

Светлыми, солнечными столпами стоят по Руси святые старцы… Стоят до Неба! Денно и нощно сияет их свет духовный, соединяя Дольний и Горний миры, озаряя пространства великие… нужно только приглядеться хорошо, и удивленный увидишь, столпы сии огненные — двенадцать над Оптиной пустынью, по числу святых ее… над Троице- Сергиевой лаврой, над Киевом и Вологдой, над Новгородом и Псковом, над Владимиром и Суздалем, над всеми монастырями и пустынями русскими, где подвигами духовными, постом и молитвою, обетами затворничества и молчания, веригами и каменьями тяжелыми в ношах заплечных — томили отцы святые свою плоть, изгоняя соблазны и страсти изводящие, дабы очиститься и проникнуть моленным сознанием к самому Богу и Матери его Пречистой, за помощью и советом, ради спасения Отечества русского…

Горят столпы огненно-чистые… Жития святых служат великим примером для страждущих чад сей просторной земли… Молитвы их живут и слышны, как звоны убиенных колоколов расстрелянных звонарей… Прозрения чудотворцев вещих остерегающе каждому разумному человеку, душеполезное их молитвословие сохранено и помощью его достигается мера христианского, православного совершенства… Идут дорогой смирения и святости озаренной столпами прозорливцев и провидцев святых новые поколения монахов, путь их еще горше и труднее в разлитом зле по русской земле, исполнен страшными соблазнами и страстями, гонениями и внедрениями иных религий, вплоть до убиения сатанистами кротких иноков при агонии зла и погибели бесов, но на то и родится русский человек, чтобы пройти огни и воды, преодолев духом все пакости и скверны, все обольщения врагов и ухищрения дьявола, все испытания на крепость веры Православной в душе своей, дабы еще более окрепиться и закалиться и смертию смерть поправ, ибо таится в душах завет древний и неистребимый — «В СЕРОМ КАМНЕ ИСКРЫ НЕТ — ТОЛЬКО В КРЕМНЕ!» Искру эту страждут и находят, и возгорается пламень Веры, неугасимая лампада ее…

И слышат белые монахи слова напутствия святого старца Илия:

— Укоряют — не укоряй, гонят — терпи, хулят — хвали; осуждай сам себя, так Бог не осудит… никогда не льсти… познавай в себе добро и зло; блажен человек, который знает это; люби ближнего твоего; ближний твой — плоть твоя… Не воструби, а где нужно — не промолчи… иди средним путем: выше сил не берись — упадешь, и враг посмеется тебе… Если ярость в ком есть — не слушай… Неверного ничем не уверишь…

Когда Илий сошел к воям с сумой ветхой и дал каждому по горсти зерна пшеничного, никто поначалу не понял смысла этого дара, а он обратился к ним с последним напутствием:

— Горение веры угашает вокруг себя пламень, в котором горят и стрелы и оковы, но окованные не сгорают… Сейте на благой земле, сейте на песке, сейте на камени, сейте при пути, сейте и в тернии: все где-нибудь прозябнет и возрастет и плод принесет, хотя и не скоро… Сейте!!! Во благо Родины и Веры! Сейте Любовь и Добро..

Огненными столпами от земли до небес светятся старцы святые России… Вышла из храма дружина в темь ночи, каждый в левом кулаке сжимал зерно, как горсть родимой земли, а правой вознес над головой горящий факел, круг обережный тронулся вокруг собора, круг огненный и яростный своею верою в победу над злом лютым…

Внимали белые монахи сердцами плачи божественные колоколов монастыря, и под эту великую музыку молодая сила всколыхнулась священной клятвой к Небу, гласом единым:

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!


## ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. БЕЛАЯ РЕКА

### ГЛАВА I

За века… за миры, далеко-далеко, от Коровы Земун русич пил молоко. В небе звездном река, меч вздымает рука, воин клятву дает охранять в битвах род… Ирий — сад в небесах, в волховских чудесах, в нем млечная река для Руси на века… От священной Земун истекает она, широка и полна сытых струй молока… Млечный Путь — русский путь в звездных царствах пролег, и от стрел и от пуль русич род свой сберег… За века, на века сок густой молока, как живая вода, исцеляет река…

Нескончаем поток, Запад зрит и Восток, снаряжают полки пить из русской реки… За века все полки полегли у реки, не испив молока… сила русов дерзка, неустанна рука, а броня их крепка, их питает река от Коровы Земун…

Божий сад в небесах, во святых чудесах, православная рать охраняет свой рай… Богородичный край, за века, на века грудь окрестит рука, слава их высока, доля их нелегка, но земли не уступят никому ни клочка… Ты спроси мужика, ты спроси казака: «Сбережете Россию?» — «На века! На века!» Живоводна река и полна молока, глаз прозорлив стрелка и не дрогнет рука!

Млечный Путь — звездный путь в Божьем царстве пролег… С неба к русским прибудет сила звездных миров… струи бьют молока — и безбрежна река… Беловодная Русь… на века, на века!


1 Земун — небесная Корова, мать Велеса. Из ее вымени течет молочная река по саду Ирия (Ведического рая, Беловодья)


Каждый человек приходит красной рекой и уходит белой…Каждый воин выходил из строя в монастырском дворе, припадал к земле и целовал ее с клятвой… Клялись самому Небу… Текут реки ветров великих над их головами по Руси и поют о стародавнем, разносят с молодых уст клятву древнюю — уберечь славу отцов, ветры-стрибоги пляшут и поют над ними песнь хвалебную пращурам, они рубились славно за Землю Русскую, пришел внуков черед… Заря красная освещает суровые лики воинов и кропит их брызгами солнечного огня, чтобы крепость и сила их удвоилась. Славу пращуров их кресты монастыря и камни помнят, русские вольны и сильны, славу эту соколы в поднебесье кличут, и Бог над ними зрит дружину и благословляет на изгнание супостата с земли отчей, ибо ведает; что русские не станут убивать врага, если не нужда, если он не явится сам на смерть и тлен.

Солнышкин чистый огонь возжег от трения дубовых палок, и стали освящены им воины. Вечером прыгали в озеро Чистик через костер этого огня, сходили по одному на ключ святой, молились на все четыре стороны и задумывали на живое: «Чарь водяной, чарь земляной, чарица водяная, чарица земляная, дайте мне водичи на доброе здоровье, очисти мое тело от болезней, а ты, быстрый ручей, неси мою болезнь в синее море…» И если задумывали на живое и верили в жизнь — вода тиха, как стекло в ключе стыла. На мертвое — ключ зыбился и бил песком со дна… следовало еще молиться и Бога просить изменить судьбу… чтоб тиха вода стала и жизнь продолжилась… Живились воины явленною стезею…

Тьма свесила свое гузно на святые кресты, на мир праведный, пыжась задавить все светлое и чистое, все непорочное соблазном и грехами, грязью залить и похотью… десный путь этих людей ее пугал и претил ей, докучала она каждому сердцу и лезла в глаза, мутила души кобью и смердением утробы геенны огненной страшила, старые грехи увеличивала многократно… От святьбы монастыря, от чистоты и света его мытарилась она у прощального костра белых монахов, баяла им в уши былые бесстыдства, блазнила и взоры их сводила на Ирине сидящей с Егором…

Зазорно им было смотреть на жену учителя своего, но глаз не могли оторвать, тьмой усыпленные; ластовицей-касатушкой щебетала Ирина и тулилась к Быкову в прощальной тоске и дивие силы восторгала в душах молодых воинов, желавших коснуться ее лепого мира: никакой нарок совестливости не мог остановить, ибо тьма шептала и шептала в уши младых бельцов велелепоту женскую и уверяла, что именно его любит дева сия и ждет… Паче прошлых вечеров пела Ирина песни женские, страдальные, зовущие к любви, и ничто не претила тьма, закрыв святьбу от глаз и уст их, и шептала: «Рцы же ей о любви ласковой, отринь соперника и возьми ее — се твое…»

Одна старица Мария видела сквозь тьму тоску этих взглядов живых и дивилась внуче своей, за крепь любви, ибо ополчились на святость любови их с Егором все силы темные, все злые бесы. Не страшны им воины младые и сильные — страшны любовь и добро всепобеждающие и всеочищающие, свет любви резал тьму мечами огненными, и колыхалась она в глухом зле и срасталась и опять лезла к костру и в души сидящих…

Тьма… Недосягаема взору человека, кто может предсказать и чуять врага под сенью ее таящегося, бредущего или ползущего… Тьма хранит тайны в себе и всех черных дел покровительница… Тьма-а… Только слабое озарение луны и чистый дубовый огнь костра воюют с нею, да серебряная дорога Млечного Пути открывала светлый миг надежды, тракт звездный-русский — в неведомые миры и пространства. А на земле шевелятся во мгле океаны и леса исполненные тьмой, горы в сонной одури, зверь крадется и сытится страхом жертвы пред ним, повязанной путами тьмы для погибели… Тьма густа, как деготь, заполнила все щели и углы, все ямы и сокрыла озера и реки светлые, заглушила ключи чистые, тьма усыпила людей, убаюкала и заколдовала добрые помыслы… тьма магична и глубока, тьма бездонна, у нее нет звуков живых, она безгласна и мертва, холодна и омерзительно отвратна, как старый иссохший колодец стережет беспечных глоткою сухой своею для погибели. Тьма невидима, неощутима, горяча, как черная кровь дьявола, она населена вурдалаками и лешими, ведьмами и химерами, стерегущими заблудшего в жизни путника. Тьма лженевинна и притворна, но именно под ее сенью творятся страсти гадов и все зло. Она несет страданья и удушье, она умертвляет и разрывает сердца людям в страхе кошмарного сна… Силы тьмы забирают самых лучших, самых нужных Свету воинов, она охотится за их душами и змеюкой лезет в их сердца. Тьма воинственна и текуча, как мертвая вода…Тьма — слюнявая пасть сатаны… Тьма кромешна…

И не может осилить только одного — золотого креста русской души! Не может вынести любви и добра, этого могучего и яростного солнца, растворяющего и изгоняющего тьму…, тьма боится России, ибо над нею горит вечно Млечный Путь — великая тропа Жизни и борьбы. Сквозь тьму русский видит сей путь к Богу и идет смело им, осеняясь крестным знамением зари восходящей и воюющей тьму… Идет к горней чистоте…

* * *

И грянула ее война: Ирина провожала Егора на фронт. Из жизни исчезли звук, запах, цвет и только Васенька золотиночкой светился в этом враз онемевшем и поблекшем мире.

Перед зарею Егор с Ириной удалились в луга росные, и любила она его так истово, так жалела и миловала, омывая слезами его лицо и губы, словно прощаясь с жизнью самой в великой тревоге и тоске по белому свету. С растерзанной душою, с печалию женской великой, она забылась на мгновение на его плече, и явилось чудное видение пред ее внутренним страдальным взором… С закрытыми глазами, в полусне-полуяви, она шептала спекшимися губами внимавшему мужу своему:

- Край земли. Где-то рядом море и горы. Я одна. Сижу на ступенях древнего храма… На дороге к храму появляется человеческая фигура в черной одежде. От нее отделяется мохнатый комок и с визгом бросается мне в ноги. Это черный пудель… Я жду. Я уже знаю, кто идет ко мне. Страха нет, но состояние особое — торжественно-значительное. Ощущение взаимной зависимости не покидает меня. Но одновременно я понимаю, что он зависит от меня больше, чем я от него; я нужна ему, и поэтому я сильнее его.

…С улыбкой, с вихляниями он приближается, и меня обволакивают потоки какого-то скользко-холодного воздуха…

Это мужчина среднего возраста, высокий, стройно-худощавый, с гладкими, как бы масляными черными волосами, с бледно-серым, выразительным, но постоянно меняющимся лицом.

— Моя королева, твой гость уезжает, и я пришел к тебе.

— Как ты узнал? — спрашиваю я.

— Я знаю все…

Я спокойна. Я независима, потому что знаю, что не отдам ему того, за чем он пришел.

Энергия моего решения, кажется, доставляет ему физические мучения: он корчится, жуткие гримасы волнами перекатываются по его мгновенно постаревшему, дряхлому лицу…

- Моя королева, не мучай меня. Много света… Мне плохо, плохо! Покажи мне человеческие мерзости, и я окрепну, — хрипло, как будто его душат, выкаркивает он.

То ли мне стало его жаль, то ли для того, чтобы избавиться от омерзительного зрелища его превращений, то ли забыв, что он хитер, я не выдержала и, отодвинув рукой внезапно возникший за моей спиной темный и грязно-сальный полог, указала ему взглядом на людей, смешавшихся в змеином клубке… Вязкий запах похоти окутывал гигантский клубок.

Первый глоток этого смрада чудесным образом подействовал на незнакомца; судороги мгновенно прекратились, он обрел силу. Посмотрев на меня уже взглядом хозяина, он сказал:

- Моя королева! Я знаю — моей ты быть не можешь, но будь со мной: холоду моих желаний нужен огонь твоей страсти. Я долго ждал, когда здесь загорится такой огонь. Поверь, на земле еще не ведают о его великой силе. Нет на земле того, кто владеет тайной огня, того, кто должен принять его.

— Он есть! Я рядом с ним и буду ждать его возвращенья!

— Но пришел я. Впусти меня!

Он прикоснулся ко мне…

— Мне холодно.

— Я укрою тебя лилиями. Я дам тебе неземное знание наслаждений, золото и негу…

— Мне холодно…

Огромный воздушный покров, сотканный из белых лилий, закрыл меня.

— Боже, где спасение?! — в надежде спросила я у Неба, которое было еще со мной.

И вдруг мощная волна молитвенного звука сорвала дьявольское покрывало, горячий поток подхватил меня и легко, как-то радостно-озорно понес вверх. Мне кажется, что этот горячий поток — живое, разумное и очень родное существо. Я поняла, что возвращаюсь. Меня вспомнили. А внизу метался грозный, но отчаянный вопль искусителя:

— Верни-ись!!!

Егор в забытьи слушал ее и видел перед собою разорванную на куски священную книгу. Он собирал ее листы, прилаживал деревянную обложку, обтянутую потемневшей от времени кожей, и тоже взмолился, напрямик обращаясь к Небу в смятении за Ирину:

— Боже! Это был зверь?

И вдруг увидел на книге ясно появившиеся, алые бегущие строки: «Зверь… Особый Зверь…»

Утреннее солнце обласкало их. И они проснулись в его горячих лучах. Чувство новой, победившей, торжествующей и теперь уже навсегда оставшейся в их мире любви уверенно и чисто овладело ими. Склонившись над Егором, целуя его, трогая пальцами его лицо и грудь, Ирина вдруг начала читать молитву, особую, пришедшую к ней потоком солнечным. Поочередно касаясь то его груди, то своей, как в детской считал очке, она творила свой женский молитвенный плач:

Ты солнце,

Я луна…

Ты светел,

Я бледна…

Ты весел,

Я грустна…

Я хочу быть с тобою вдвоем

И ночью и днем…

С тобою вечно жить

У твоей груди…

И вечно тебя

Любить…


Егор ответно крепко обнял ее и промолвил:

- Я видел сейчас во сне разорванную божественную книгу, рукописную и очень старую, с пожелтевшими от времени страницами, я собирал их и досель ощущаю тонкий пергамент в руках… Мы соберем эту книгу и победим зверя…

— Книга цела, — уверенно отозвалась Ирина.

— Но я же явственно видел…

- Книга цела, я забыла тебе рассказать вчерашнее знамение.

— Расскажи…

- Мы шли с тобой к горизонту и достигли его. Перед нами был округлый край Земли, и мы остановились… перед небом, распахнутым, как гигантская книга. Небо было пронзительно синим, а три строчки, возникающие на правой стороне этой необычной книги, были белыми с мерцающей красной подсветкой. Я услышала твой голос, ты читал, как молился, эти явленные строки: «Дети мои! Прежнюю жизнь свою снимите, яко одежду грязную и ветхую, и познайте Закон Мой и так живите, тогда мужу будет дана Истина, а жене — Милость».

Когда ты прочитал, мне вдруг стало чудно спокойно, и я проговорила тебе с какой-то веселой уверенностью: «Ты познаешь… а Милость мне будет послана через тебя».

- Илий сказал, что горение Веры — выше пламени знаний…

- И что самое необоримое оружие — молитва, — добавила Ирина, — только молитвой я поборола сейчас страшное явление черного человека с пуделем…

- Это был Зверь… терзающий Россию. Люди ополоумели и служат ему, ибо является он к ним в облике спасителя… Как разобраться заблудшим в истине, как отличить зло от добра, свет от тьмы… Только молитва и Слово Божье охранят нас от новых кровавых бед, от напасти и искушения.

Мы пришли в этот мир не праздновать в лени, а бороться. Отдыхать будем на небесах, а сейчас идет страшный бой, и ты не отчаивайся за меня, не впадай в уныние… Я вернусь… Я скоро вернусь. Пора идти, солнце мое…

— Уже пора? — выдохнула со стоном Ирина и приникла к нему в дрожи и стоне прощальных.

Воплем стенала ее душа, глаза списывали, запоминали облик Егора, ноздри жадно ловили его мужской дух, губы — вкус его губ, уши — голос его твердый и сильный.

Горели над монастырем кресты золотые под солнцем яростным…

Вновь приехавший Скарабеев захотел видеть старца Илия, и они вместе с Окаемовым и Егором отправились к заросшей кустами избушке. Нашли они дверь растворенною, а келью пустой. Только под иконами горела неугасимо лампадка, и Егор заметил, что масла в ней много, значит, старец где-то неподалеку. Быков отправился в собор, потом в трапезную, спросил Ирину и Марию Самсоновну, но никто не видел Илия. Только караульные у ворот сказали, что монах вышел и направился в лес трое суток назад… Обеспокоенный Егор доложил Окаемову и гостю о том, что Илий ушел из монастыря трое суток назад, и запнулся, сказав о горящей лампадке. Кто же маслица подливал в нее? Окаемов словно прочел мысли и раздумчиво промолвил:

— Что-то случилось очень важное… неиссякаема лампада!!!

— Немедленно выяснить, где он, разыскать и доложить. Пока не поговорю с ним, не уеду, — попросил Скарабеев.

Мария Самсоновна, увидев беспокойство Егора, сразу же незаметно вышла из ворот и направилась знакомой тропинкой в сторону леса. Когда она уже приближалась к опушке, услышала за спиной легкий топоток ног и, обернувшись, увидела догонявшего ее Васеньку. Мальчонка несся стремглав, взблескивая глазенками, и, запыхавшись, торопливо затараторил.

— Бабуня, я с тобой!

— Нельзя, Милой, вона вечереет, а ну как стемнеет, и что тогда? Забоишься…

— Не забоюсь, я с тобой, — упорно твердил Вася, угнув лобастую головенку и чертя ногой землю.

— Иди-иди, Васюшко, я мигом обернусь и скоро тебя увижу…

— Я с тобой…

— Ах, наказанье мне, да уж ладно.

— Медвежонка нету и дедушки нету, пойдем искать.

— Аль кельюшку проведал, откель знаешь?

— Проведал.

* * *

В неизъяснимой сладости третьи сутки подряд Илий столпником был в послушании на своем заветном камне в лесной пустыньке… Он отринул все звуки и дела мирские, все мысли свои направил в небо, и нескончаемо текла живая вода молитвы из его уст. Убогий старец крепью веры держался на огромном камне, давно не чуя ног и рук, не чуя самой устали и голода, все ложные искривления изошли из его мыслей, скорби и тяжести, — воспарили любовь и смиренномудрие. И был он чист в сей миг в единой и непрестанной сердечной молитве, в совершенном погружении в богомыслие, в душевной тишине, возносящейся светом любви к небу.

Третьи сутки он слышал скулеж голодного медвежонка пред стопами и изредка бросал ему просвирку и сухарики, а сам не поддавался на искушения, кладя поклоны и крестным знамением осеняясь в истовом молении. Нежное сердце убогого старца изнемогло, но Илий все усиливал труды свои иноческие в молитвенном подвиге и прозорливости… Жизнь свою отдавая Богу и Пресвятой, Богородице…

Столпника в ночное время искушали бесы, зловонными вихрями силились спихнуть с камня, изнуряли тело, но дух изнурить не могли и отступились в стенаниях и рыке зверином. Илий прощал врагов своих падших, ибо сам незлобив был и все полагал на гнев Божий и молчанием своим, молитвою святою отвергал и не дозволял победить врагам себя. В совершенном самоуглублении ясный взор его устремился в небо; умная молитва текла лучом туда, в лазурные царства, к престолу Творца. Как не передать языком человеческим радость этого соединения, так и не узреть простым глазом ту красоту Горнего селения Спасителя, открывшуюся старцу.

Молился Илий не за себя — молился за Россию и просил дать знак, что будет с нею в сей страшный миг испытания от нашествия ворога.

—И снизошла благодать вечером третьего дня, в закатные огненные часы, столпом ослепительного света явилась Богородица пред ним и милостиво дозволила сойти с камня и прервать молитву непрестанную…

В это мгновение вышли на поляну старица Мария и Васенька. Илий торопливо подошел к павшей на колени Марии Самсоновне и промолвил:

— Дивитесь великой радости! — И вернулся к ослепительно освещенному валуну, с прижавшимся к нему испуганным медвежонком, закрывшимимся лапами, тихо скулящим…

Васенька смотрел во все глаза на красивую тетеньку среди поляны и дедушку Илия. Они благостно беседовали, лик у тетеньки был добрым, но строгим, и Вася отчетливо слышал их разговор, каждое слово впитывал и очень хотел прикоснуться к чудным одеждам ее и ласку рук ее испытать, но боялся шелохнуться, гладя по голове дрожащую в испуге бабушку Марию и успокаивая ее:

- Не боись, бабуня, она хорошая… как солнышко светит, не боись, подними глаза от земли и взгляни, бабунь…

— Крестись, крестись, как учила, — шепотом срывающимся проговорила Мария, пытаясь поставить Васеньку на колени, — крестись перед святым ликом.

И Васенька старательно крестился, и смотрел и слушал чудесную тетеньку, и колотилось детским умилением его сиротское сердечко. Меж тем на вопрос Илия о судьбе земли сей тетенька со вздохом отвечала:

- Мы с Иоанном Крестителем, святителем Николаем и святыми молили Спасителя, чтобы он не оставлял Россию. Сын мой отвечал, что в России так разлилась мерзость запустения среди Божьего народа, что невозможно терпеть эти беззакония… Мы продолжали молить Его, и Спаситель смилостивился и сказал мне: «Ради твоей любви к России, я не оставлю ее. Накажу, но сохраню».

Ты избран, как истинный молитвенник России, передать Определение высшее о спасении для всей русской земли и народа ее. Если Определение не исполнят правители нынешние, грядет гнев Божий и Россия погибнет… Слушай и запоминай, и найди путь, чтобы об этом все узнали… Немедля должны быть открыты все церкви, храмы и монастыри по России, семинарии и духовные академии… Немедля, начать службу всюду, возвратить священников из тюрем и с фронтов… в Петербурге вынести из Владимирского собора чудотворную икону и обнести ее с крестным ходом вокруг города — тогда ни один враг не ступит на святую землю. Это избранный небесами город, и сдавать его нельзя. Перед этой же Казанской иконою совершить молебен в Москве и тоже обвести ею город… Потом икона должна быть в Царицыне, сдавать его врагу тоже нельзя… Затем икона должна идти с войсками до границ России, и с ее помощью будет взята древняя русская земля, где стоит Кенигсберг… Народ русский должен знать обо всем этом после победы в страшной войне, затеянной для уничтожения Руси Святой, ее народа и Православия… Каждый верующий православный воин должен знать, что смерти и забвения в бою нет… его ждет несказанная награда — вечная радость общения с Богом в Его светлом Царствии, вечная память Отечества и народа Божия. Если народ просветлится и русская армия соединится с Церковью — Россия воскреснет…

— Непобедимая и непостижимая и Божественная сила Честнаго и Животворящаго Креста, не остави нас грешных, — умиротворенно промолвил Илий и низко поклонился явленной Матери Божией.

— Сим победиши, — ответила она.

Васенька с восторгом внимал происходящее, крестился, как учила бабушка Мария, и вдруг оборол страх и подбежал через поляну к сияющей светом тетеньке. Она улыбнулась ему, коснулась вихров на голове жаркой рукою и проговорила отцу Илию:

— Сей будет наш отрок… — И обратилась к старцу, добавила: — В сем святом монастыре под твоим учительством вижу рождение Православной Армии… Благословляю ея путь праведный.

Возвращаясь в монастырь, Илий не шел, а летел на крылах незримых, так весел и легок был, так радостно увещевал Марию Самеоновну не пугаться виденного, а молиться еще тверже заступникам небесным. Ибо только через молитвы Господь всемогущий подаст силы защитникам России на духовную и воинскую брань с ворогом.

По пришествии в свою келью он сразу же попросил к себе Скарабеева и уединился с ним надолго. Изможденный в непрерывном столпном бдении, Илий нашел дивии силы, твердость духа и слова, чтобы передать высокому ратному гостю Определение Божье для спасения России. Когда Скарабеев заколебался, что не воспримет Сталин этот путь и в критический час не отступится от коммунистического бесовского атеизма, старец уверенно заключил:

- Отступится, когда немец под Москвой и сил нету его остановить, а покуда верят всему иноземному, то пошли бельцов-воинов отсель для подтверждения изъявленной воли Божией к другому Его избраннику и молитвеннику… к митрополиту Гор Ливанских Илию, братской церкви Антиохийского патриархата. Он ведает, что значит судьба России для всего мира, и ему было явление Богородицы при усердных молитвах во спасение России от нашествия вражеского. Он молился в каменной пещере и подтвердит Определение Божие для сатанинских слуг, засевших в Кремле… Или они выполнят его, или погибнут и сгинет вся Российская земля… Иного выбора нет… Пошли немедля за письмом… Пусть Патриарх Антиохийский Александр III пришлет свое обращение и подтвердит явление Божией Матери к митрополиту Илию… Ему дано такое же Определение для спасения, как и мне.

— Как же послать туда и кого? В Ливан?

- Пошли Окаемова и Быкова и с ними пять бельцов, а как ты это сотворишь — разумей сам. Время не терпит отлагательства. С Богом!

* * *

Сквозь нудный вой моторов и кромешную темень за окошками самолета, в болтанке и вихрях небесных, Егор сидел на жесткой скамье в чреве грохочущего чудища и явственно, близко слышал голос Ирины, ее прощальные, ожегшие душу нежные высокие слова… Он слышал их и сейчас, оставаясь соединенным с нею незримыми нитями, по коим живыми токами летели они, обнимая и Лаская душу светом ее женским:

- Мой мир, мой дом — в твоей душе… Без тебя не восходит солнце, весна не сменяет зиму. Дыхание мира останавливается… Я часто вспоминаю слова моей бабушки; обращенные ко мне: «Жалкая ты моя, что же ты так любишь?!»

Я тоже думала — что это? Почему это ни с чем нельзя сравнить? И только сейчас, в страдании разлуки с тобой, поняла: ты — Белая Река, которая течет по руслу моей души. Произошло с нами редкое и сокровенное: душа с душою встретилась.

Потому так сильны, а для людей необычны, все ощущения, которые ты вызываешь во мне. Ты — моя молитва… «Агница Твоя, Иисусе, Ирина зовет велиим гласом: Тебе, Жених мой, люблю, и Тебе ищущи страдальчествую и сраспинаюся и спогребаюся крещению Твоему, и стражду Тебе ради, яко да царствую в Тебе, и умираю за Тя, да и живу с Тобою; но яко жертву непорочную прийми мя, с любовию пожершуюся Тебе. Тоя молитвами, яко Милостив, спаси души наша»…

Егор прижался лбом к холодному стеклу самолета и медленно растворил глаза, силясь увидеть ее через мглу и звездный мир, вдруг разом вырвавшийся из туч. Звезды близко лучились в его мокрых глазах, а губы шептали заветные слова Ирине, и не находилось еще слов, чтобы выразить свою печаль и тоску о ней… Егор напряженно вглядывался в золотую россыпь и помнил слова Окаемова, что по древним поверьям — это души дедов, ставших Солнцами, и не мог разгадать вместе с Окаемовым, откуда древние пастухи тыщи лет назад знали, что звезды — есть Солнца во Вселенной… Пращуры не боялись смерти в бою за свой Род — веселые умирали и уходили к горизонту, а потом ступали на голубую траву Сварги и шли к дедам своим на радость их зрящих… Млечный Путь сиял над самой головой мириадами звезд, они порошили в глаза, бесчисленными душами золотились, целыми родами и семьями сливались, иные мерцали еле заметно, другие горели ярко и чисто, согласно более великим подвигам… горели неугасимо путеводным русским трактом, птичьей лебединой дорогой, летели журавлиными станицами над землею и вечностью…

Окаемов неспокойно вертелся на своем кресле, отбросив на пол мешавший парашют, уверенный, слегка подшучивающий над своим необычным положением в этой жизни. Тронул Егора за локоть и дурашливо сказал на ухо:

— Сейчас сядем в Тегеране и смоемся к моему другу Ахметке, у него шикарный духан, он нам и проводников подыщет.

— Нас же ждут в посольстве?

— Посольство под неусыпным наблюдением немецкой агентуры, нам там появляться нельзя, к аллаху лишние инструкции и подозрительные рожи малиновых парней от Лубянки. Мы выполняем особое задание, и надо к нему подходить творчески! Никаких посольств. Ты, как командир группы, требуй немедленно отвязаться от нас и ждать возвращения. Организовать отправку назад. Вот все их дела. К Ахметке!

— А у тебя и тут друзья? — подивился Егор.

— Труднее найти место, где их у меня нет. Опасность в том, что наши в посольстве могут оказаться хуже врагов по своему тугоумию. А если прознают о цели нашей, то не поверят и станут связываться с Москвой и ждать подтверждения… Они же помешаны на инструкциях и секретности… и спеси столь, что меня начинает трясти после минуты общения. Восток же — коварен, его надо знать и чувствовать.

— Будь по-твоему, — согласился Егор, — только вряд ли отвяжемся от них.

— Отвяжемся… Мы археологи, и все!

Самолет приземлился, и к нему вмиг подкатили две легковые машины. Трое деловитых людей в легких плащах и шляпах сразу взяли командный тон, приказали грузить вещи и усаживаться самим. Окаемов легонько толкнул в бок Егора и уверенно проговорил:

— Отвезете нас на западную окраину города, в посольство мы не поедем.

— Таков приказ, — отрезал встречающий.

— Мы не поедем! — твердо заверил Егор, поддерживая Илью, — у нас мирная археологическая экспедиция, еще дуриком прицепятся немцы и станут следить.

- Этот вопрос надо согласовать с Москвой, можем отвезти вас в отель, а после согласования катите куда вздумается.

- Ну уж нет, — упорствовал Окаемов, — перед вылетом мы получили особые инструкции и выполняем приказ, — уверенно соврал он.

Встречавшие озадаченно переглянулись. Нарушать приказы они не умели. Потом один из них согласно кивнул головой и рассудил:

- Баба с возу — кобыле легче… У нас нет времени тут болтать, отвезем куда укажете… Но связь с нами не прерывайте — чужая страна.

Осклизлые, грязные и зловонные улочки предместья города. Истошно вопит муэдзин на минарете, призывая правоверных на утренний намаз: чужой рассвет, чужая земля, чужой хлеб… Все семеро прибывших сидели в тесной комнатушке дома Ахмета, уже переодетые в восточные мужские платья, изучая документы и «легенды» о родителях-белоэмигрантах в Сербии. Каким-то средством Окаемов придал лицам соплеменников южный загар, некоторым выкрасил волосы в темный цвет, учил здешним обычаям, советовал молчать и не лезть куда попадя. Из соседнего дома дотекала заунывная музыка и вопли певца.

Ахмет устроил встречу с продавцом грузовиков в одном из элитных ресторанов. Окаемов взял с собой Быкова, Ахмет одел их в новенькие бостоновые костюмы, белоснежные сорочки и сам переоделся для деловой беседы. Ресторан был недоступен для обычной публики, к подъезду подкатывали сверкающие лаком лимузины, из них важно вылезали дельцы с нафуфыренными дамочками, лакей распахивал дверь и подобострастно кланялся, получая щедрые чаевые.

Им отвели столик на четырех человек в сумеречном углу, недалеко от эстрады. Ахмет вальяжно развалился на стуле и долго заказывал официанту экзотические восточные блюда, видно, решил царственно подивить своих гостей. Стол уже был завален грудами закусок, блюдами с мясом и овощами, а официант все тащил и тащил яства, ловко забирая опустевшие тарелки и ставя свежие с еще более аппетитными лакомствами. Владелец автомашин оказался тучным персом с большими навыкате глазами и слегка отвисшей нижней губой, за ней сиял ряд золотых коронок. Ел он с алчным аппетитом, бараний жир блестел на двойном подбородке и усах; Егора подмывало сказать ему, чтобы он утерся салфеткой, но промолчал и с любопытством оглядывал полный зал. Дверь ресторана отгораживала мусульманский мир и все его законы, тут шумно кутили, рекой лилось вино, запретное Аллахом для простых правоверных. Взвизгивали женщины; насытившиеся посетители чего-то ждали, все чаще поглядывая на красочно убранную и освещенную эстраду. Дым дорогих папирос и сигар плавал в воздухе все гуще и резал глаза. О покупке машины договорились не сразу. Окаемов азартно торговался, как настоящий духанщик, и наконец ударили по рукам. Егор заметил, что этот торг и виртуозное владение местным диалектом, доставляли наслаждение Илье Ивановичу гораздо больше, чем обжорный стол. Внешне трудно было усомниться, что разговаривали два перса: ужимки, жестикуляции руками и витиеватый слог Окаемова был образцом искуснейшей школы старой русской разведки. Он цитировал Коран и стихи известных восточных поэтов, начиная с глубокой древности, открывал персу такие тайны его родины, что тот пришел в великое изумление и почтение…

Вдруг зазвучала тихая волнующая музыка. Что-то случилось на эстраде, посетители разом повернулись туда и приветствовали возгласами начало увеселительной программы. Егор сидел спиной к сцене и обернулся при новом взрыве воплей, уловив краем глаза еще более выпученный взгляд торгаша автомобилями, его хищно разинутый рот и стынущее сало на подбородке…

Обернулся и замер, потрясенный… Под заполошную музыку танцевал кордебалет в прозрачных тонких шальварах. Восточные девушки исполняли танец откровенного бесстыдства, вихляя бедрами и дергая животами, груди их были чуть прикрыты фиолетовыми звездами из тонкого шелка. Разгоряченные накрашенные глаза и томные улыбки на смуглых лицах, бешеный темп музыки и движений, но не это изумило Егора. В ресторане «Самовар» Харбина он видел подобные пляски. Его потрясла медленно выходящая из-за кулис белая девушка… он сразу угадал, что она — русская. Жрущие посетители хохотали, тянули к ней руки, пускали слюни, похоть разлилась по залу при ее появлении.

— Наташа-ханум! — прорычал сально лыбящийся перс.

Егор как завороженный смотрел на ее хлебное тело, ему стало больно и стыдно, он с отвращением оглядел зал, все это чужое цивилизованное свинство. С какой-то особой тоской вспомнил Ирину и содрогнулся, представя ее на месте Наташи-ханум…

Взгляд девушки был устремлен поверх толпы, поверх сидящих утекала из ее взора печаль и невыносимая тоска. Маленькое невинное лицо было прекрасным и строгим при большом пенковом теле. На стройных полноватых ногах ее были натянуты какие-то несуразные черные чулки с пряжками к поясу; крепкие груди распирали легкий шелк; ее обрядили во все проституточное, но эти гнусные тряпки смотрелись на ее теле как язвы и нелепы были… Она не вмещалась в одежды позора… Егор видел в ее глазах слезы отчаянья и немой боли, но и проступала в них внутренняя гордость… ее раздели, опорочили, но не сломили… Ее белотелая мощная фация особо разительно выделялась на фоне смуглых танцовщиц, худых и вертлявых, она гляделась дорогим самоцветом на фоне темного тела… И Егор понял, что ее приходили смотреть, как диковину, как некую редкую чистоту, как бриллиант в грязи…

Замерло, заболело его сердце глубоким прозрением. Он понял, что подобное надругательство грозит его Родине… с нее тоже могут содрать одежду; выставят к позорному столбу алчуще-жрущие нелюди, будут орать и хохотать, раздевать, лапать сальными руками… И чтобы это не случилось с Россией и ее народом, надо не только победить в войне, но и победить зверя, способного порушить все законы русской жизни, гармонии и любви, опоганить девственную душу Руси… Егор уже знал, что такое Закон Любви, — это русская жизнь, это Ирина и Васенька, старец Илий и монастырь с молитвами и бельцами… Это борьба за любимое Отечество… Он неожиданно для всех промолвил вслух:

— Мы должны победить зверя!

- Ты это о чем, — спросил Окаемов, пристально глядящий на сцену.

— А ты разве не видишь, что Наташа — символ России?

— Да, да… до чего мила… верным делом дочь какого-нибудь князя или графа… Породу видно…

- Ничего ты не понял, Окаемов, — со вздохом обронил Егор, — пошли отсюда, я этого видеть больше не могу… не в силах смотреть на оргию унижения…

* * *

Утром Егор тоскливо поглядывал в окно, и вдруг в комнату вошел какой-то незнакомый усатый человек. Быков настороженно вгляделся и расхохотался. Только по походке и еще незримым почти приметам он узнал Окаемова, столь разительно тот переменился, а уж с Ахметкой тараторил без передыху без всякого акцента.

— Собирайтесь, — приказал Окаемов, — сейчас подойдет машина, все документы готовы, через час отправляемся, — он подмигнул Егору и вышел улаживать еще какие-то дела.

Вскоре старенький грузовой автомобиль пылил по дороге. В его кузове на соломе тряслись неряшливо одетые, пропыленные рабочие археологической экспедиции. В задке кузова гремели лопаты и кирки. Тяжелая корзина с виноградом стояла посредине, и бельцы с удовольствием поглощали золотистые сладкие гроздья.

— Там ребята на фронте кровь проливают, а мы винограды жрем от пуза, — недовольно проворчал Николка Селянинов и с тоской оглядел непривычные вологодскому глазу безлесные пространства.

— Так надо, брат, — тихо ответил Егор, — так надо… и молодежь такими разговорами не устыжай… Еще неведомо, что нас ждет за этими холмами и долами… в этой расчудесной стороне.

— Да я так… пострелять бы от скуки…

Они проезжали какие-то границы и городки, и везде Окаемов важно разговаривал с проверяющими, показывал документы и надменным хозяином смотрел на рабочих в кузове. Совал деньги полицейским и гвардейцам неведомых для бельцов народностей, проживающих тут со времен вавилонского столпотворения, перемешавшихся кровью…и многими войнами. Угрюмый шофер Ахметки глядел на все бесстрастно и привычно, видно, возил грузы и похлеще.

На место прибыли почти через неделю; ломалась машина, застревала в арыках, кончалось горючее и еще много разных приключении выпало на долю скитальцев в этом опасном путешествии. Хорошо, хоть не потребовалось оружие, упрятанное в двойном дне кузова грузовика, и они могли выхватить его мгновенно. Да и без оружия эти семеро оборванных людей способны натворить столько, что и не снилось всем проверяющим на постах и заставах. Сытая и беззаботная жизнь разбаловала «археологов», и они все беспечнее глазели на окружающий мир, дивясь ему и недоумевая. Как тут можно жить и зачем жить так, не по-русски, распахивая поля еще сохой и мотыгой, добывая себе хлеб, облитый потом. Егор изредка взглядывал на Николу Селянинова и тихо смеялся над его убогим видом. Одет северный боярин был в неописуемые лохмотья, перелатанные и потертые, потерявшие цвет. Но вологодский был природно сметлив, все зорко подмечал: как ходят местные, как здороваются, как кланяются и жестикулируют руками. Уже через неделю он болтал с Окаемовым на местных наречиях, кивал из кузова прохожим и, как у себя в Барском, приветливо и добросердечно здороваясь с ними, желал урожая и увеличения поголовья скота… Его походка, мимика, разговор, взгляд — все походило на то, что родился он тут, среди этих унылых холмов и равнин, если бы не курносый нос и бесшабашный азарт в голубых северных глазах. Окаемов поражался этому дару перевоплощения и однажды сказал Егору одобрительно, кивнув головой на Николу:

— Прирожденный разведчик…

— Прирожденный русский, — усмехнулся Быков, — талантлив и беспечен, как дитя. Все ловит на лету, ему бы пару академий закончить — наворотил бы благих дел — пропасть.

— Это несомненно.

С благословения Патриарха Антиохийского Александра III, с его Обращением и письмом к правительству СССР, Окаемов и Быков встретились с затворником и молитвенником Гор Ливанских Илием. Выслушав о тайной миссии прибывших русских, митрополит просил настоятельно выполнить все пункты Определения во благо спасения России, ибо гибель ее повлечет за собой крах мира…

Когда Егор и Окаемов услышали слова Определения, то поразились сходству их со словами своего духовного водителя. Окаемов дипломатично, чтобы не обидеть митрополита, рассказал о явлении Божией Матери схиигумену Илию и выразил тревогу, что вряд ли станут исполнять Определение правители-гонители Православной веры на Руси. На что Илия со вздохом сказал: «Нет пророков в своем Отечестве… для них»… Благословил обратный путь миссии и ушел в свою пустынь Гор Ливанских на молитвенный подвиг во спасение мира…

### ГЛАВА II

Верховный Главнокомандующий вызвал к себе Скарабеева глубокой ночью. Встретил вошедшего спиной, отвернувшись к окну, раскуривая любимую трубку. Тяжелое молчание затягивалось, наконец Сталин раскурил трубку, сделал несколько глубоких затяжек, и до замершего в дверях генерала доплыл терпкий дух табака. Слегка повернув к нему голову, Сталин хрипло промолвил:

— Я прочел твой доклад и документы, присланные Патриархом Антиохийским. Ви согласны с Определением Матери Божьей, явленным митрополиту Илию?

— Согласен, — твердо ответил Скарабеев.

— И не кажется, что это все мистика и провокация церковников, чтобы посеять панику среди нас?

— Нет, это не провокация. Мы посылали туда своих людей, и все подтверждается. Кроме того, подобное видение было у нас, одному старцу.

— Товарищ Скарабеев, — Сталин резко обернулся и пронзительно посмотрел в глаза собеседника, — скажи мне честно, у нас нет другого выхода?

— Нет, товарищ Сталин.

— Ты веришь в Бога… ты же коммунист…

— Верю…

— Шапошников тоже верит, мне доложили… и не скрывает своих религиозных убеждений… Но это не мешает вам выполнять долг… Ви настаиваете в докладе на возрождении в Красной Армии русских национальных традиций?

— А чем плохи слова Суворова: «До издыхания будь верен Государю и Отечеству». Надо поднять дух армии, многие солдаты верят в Бога, верят и люди в тылу… это сплотит нас.

Размышляя, Сталин ходил по кабинету, посасывая угасшую трубку. Скарабеев заметил, как посерело от усталости его лицо, набрякли мешки под глазами от бессонных ночей, лихорадочно блестели глаза, ссутулилась спина. Он подошел и ткнул чубуком трубки Скарабееву в грудь.

— Ми одобряем ваше решение… Что ви жуете?

— Сухарик…

— Ви что, не ужинали?

— Мне надлежало его съесть при начале битвы за Москву… Битва началась.

— Ви уверены, что не сдадим Москву?

— Теперь уверен… Москву не сдадим!

— Идите… ми откроем храмы и разрешим людям молиться за победу в этой войне. Я учился в кутаисской духовной семинарии и вполне понимаю серьезность вопроса. Привезите мне сухариков от вашего старца… От нашего старца…

* * *

Машина шла по затемненной Москве сквозь лавину снега, опадающего с неба. Порывы ветра косо стлали бесчисленные белые нити в свете фар, и Скарабееву почудилось, что они едут в каком-то белом потоке, подхватившем и машину, и улицы, и Москву, и всю Россию… Этот поток укрывал и бинтовал ватной белизной грязь и ямы, снулые деревья, сами дома и души людей в них, изъязвленных войной. Удивительная чистота снизошла на землю, и щемящая радость охватила страдающее сердце отрока Егорки, сидящего рядом с шофером. Да, он вновь мысленно перенесся на печь своего родного дома и ощущал себя мальчишкой и жадно вдыхал сладость поспевающего пасхального теста, уготовленного для праздничных куличей, и ручонка сама тянулась к лакомству, и набежала в рот слюна от предвкушения этой сладости и сытости… Неожиданно для самого себя он тихо вымолвил:

— В монастырь!

— Не успеем обернуться к утру, — предостерег шофер.

— В монастырь! — жестко приказал Егорка и снова тепло печное окутало все его существо…

Свет тек с неба белой рекой, из тонких его нитей ткалось сияющее полотно, и Егорка пришедшим озарением видел в нем чистоту покровов Богородицы, укрывающих исстрадавшуюся русскую землю и народ ее. Свежее небесное дыхание прорывалось в кабину машины из чуть приоткрытого окна, редкие снежинки влетали и серебрили шинель Егория, таяли на его устах и щеке. Он жадно ловил ноздрями эту первозданную свежесть, пристально смотрел вперед и новыми видениями был освящен… Увидел заснеженные поля и бесчисленные бугорки поверженных и укрытых смертным саваном врагов… Они ушли под снег, словно растворяясь в нем и проваливаясь в преисподнюю за грех содеянного злодейства супротив этих полей и перелесков, сгоравших деревень и городов, за невинно убиенных людей. Он увидел горы покореженного и сгоревшего металла, останки танков и машин, орудий и разбитых самолетов со свастикой, ему хотелось плакать от счастья при виде свежих дивизий и армий сибиряков в белых полушубках, стремительно идущих на лыжах в атаку. Пронзительно ощутил величие Определения старца из монастыря и его духовного брата Илия от Гор Ливанских о начале победы… Самое трудное позади, Сталин принял условия Определения, Скарабеев шел к нему с молитвою, даже при разговоре он продолжал непрестанно читать ее в уме, зная в детстве от матери, что в этом случае даже лютый враг бессилен…

Снег мягко ударялся о лобовое стекло, почти неслышно шуршал, и в этом нежном шорохе была особая музыка, опять же молитвенное звучание, живое прикосновение неба и вечности.

Страдающая красота русского духа наполнила его… Белая музыка снега опускалась с неба и колыхала сознание; колыхались от музыки сей деревья по обочинам, осыпая струи снега с ветвей и еловых лап, белый ветер мел поземкой, укрывая грязь и сор, вычищая белый путь к монастырю. Все прожитое в этом буране кружилось и являлось Скарабееву, он как Емеля ехал на печи и все исполнялось по-щучьему велению, по его хотению… но через неистовые труды и волю, лавируя по лезвию бритвы под неусыпным наблюдением охранки Берия… и одно неверное движение может стать последним…

В одной из ложбин среди чистого поля снегу намело уже столько, что машина мягко врезалась в сугроб и забуксовала. Шофер торопливо вскочил, стал лопатой разгребать занос, разбрасывать его сапогами, глухо ругаясь на непогоду. Весь разгоряченный засунул голову в открытую дверцу и попросил:

— Товарищ генерал, пересядьте за руль, я подтолкну.

— Да нет уж, садись сам, а я разомнусь, — он вышел в белую коловерть и задохнулся от снежного ветра.

Не было ни страха, ни раскаяния, что поехал в такую страсть, удивительное спокойствие, умиротворенность и крепость наполняли все его существо. С раскачкой, упираясь в задок машины, чуя в себе небывалый прилив сил, толкал он завязшую технику с такой энергией и уверенностью, что будь впереди хоть каменный завал, все равно пробьет брешь и они вырвутся из этой ловушки на торный путь. Визжала буксующая резина, ноздри забивал горклый дух перегоревшего бензина, но Скарабеев до хруста в костях толкал холодное железо и оно поддавалось, изгибалось под этой мощью и проламывало снежный плен…

Когда он заскочил в машину, решительный и возбужденный тяжелой работой, шофер подал ему бутерброд и термос с горячим чаем.

— Перекусите, еще долго ехать.

— Спасибо… я сыт! — Он хлопнул радостно по плечу водителя, — я сыт, как никогда… всего один сухарик…

- Ну и силища у вас в руках, — удивленно потер ушибленное плечо шофер.

— Всего один сухарик, — раздумчиво промолвил Скарабеев… А какая сила в нем… святая…

Снеговые тучи унесло дальше по России к югу, и в тусклом рассвете проявились купола монастыря. Главный купол казался серебряно-алым от набитого снега и зари… Ворота со скрипом морозным растворились, засуетилась охрана, по нервам проводов молниями заметалась энергия приехавшего, и через минуту из корпуса выскочил заспанный, Окаемов. Скарабеев поздоровался и молча пошел к келье старца в углу монастырского двора. Илья Иванович шел следом, неожиданно гость остановился и проговорил:

— Я пойду один… а ты попроси извинения и разбудите Васеньку… сильно по нем соскучился, гостинцев привез, через полчаса я уеду назад, ждут дела в Москве.

— Хорошо, — недоуменно ответил Илья Иванович, — какие еще будут указания?

— Отбери самых надежных людей для крестного хода в Ленинград… Для охраны Илия.

— Свершилось?!

— Да!

— Спаси Христос…

— Спаси и сохрани, — Скарабеев круто повернулся и ушел к заметенной снегом избенке, отстоявшей на своем посту века…

Он уже не удивился, когда дверь вскрипнула и растворилась еще задолго до того, как он подошел к порогу. Сбоку на снежную белизну выкатился медвежонок из небольшой будки под согнутыми смородиновыми кустами и кинулся в ноги гостю. Встав на задние лапы, он пристально глянул в глаза человеку и жалобно проскулил.

— Спать пора до весны Никитушка, вся твоя родова по берлогам, — промолвил Скарабеев, разворачивая карамель и давая в губы медвежонку.

Из кельи, на снег чистый, ступил согбенный старец, легко и радостно пал на колени с молитвою и словами звонкими на морозце:

— Ваше боголюбие… ты послан в мир, чтобы все испытать, и пройдя и одолев страсти все человеческие, бездны зла и напастей, — да останешься ты велик духом своим… Мир зловреден и трудны испытания, но и благовония в ем есть и победы духа… и вижу все страдания твои и все старания ратные… и рад за русский народ, и горд, что у него есть такой воитель… Гряди в кельюшку… Помолимся перед битвой, Георгий…

Ирина выслушала просьбу Окаемова и вздохнула.

— Жалко будить, насилу угомонился с вечера. Читать ведь выучился у старца и не оторвешь от книжек. Удивительный мальчонка, любознательный. Да так уж и быть, разбужу, — она вернулась в келью и зажгла свечу.

Васенька разметался во сне, сбрыкнул одеяло, сладко посапывал, полуоткрыв рот. На пухлых его щечках залегли ямочки, ручонки исцарапаны в мальчишечьих подвигах, меж бровей залегла необычная взрослая складочка, придающая его лицу недетскую серьезность и задумчивость… Ирина склонилась над ним, прижав к груди руки, растроганно взмаргивала повлажневшими глазами, сладко впитывая дух разгоряченного сном детского тела. Стал он ей невообразимо дорогим, ловила все чаще себя на мысли, что сама его родила и вынянчила, до смешного искала в нем схожесть с собой и Егором и находила эту схожесть в непознанной, но явившейся вдруг материнской нежности. Жалкий и трепетный, светлый, он вошел в их жизнь и заполнил ее всю, принеся радостное удивление необычностью судьбы, необычностью характера и света добра, исходящего от него все больше и ярче. Васенька не мог съесть какое-либо лакомство, чтобы не поделиться с бабушкой Марией или с «мамушкой», как он звал Ирину; а уж Егора он любил трепетно и завораживался весь от его появления. Трогательно стеснялся, не смея напрашиваться на игру и ласку, а когда Егор подхватывал на руки и пестал, и крутил, и боролся с ним, то из мальчонки прорывался такой восторг, такая любовь к его силе и такое уважение, что Мария Самсоновна не могла без слез видеть все это и непременно вступалась:

— Ну будет, будет, Васятка, родимец хватит от визгу и смеху, — гладила его по голове и забирала, давая хоть немного времени побыть Егору с Ириной, а то Вася и не дозволил бы своими новыми придумками и играми, к коим изобретательность у него была необычайная.

Целыми вечерами он приставал к бабушке Марии рассказывать сказки, а когда постиг чтение, то и сам рассказывал, запомнив прочитанное, переживая с героями сказок все горести и радости, ликуя и плача над ними.

Но после видения на поляне тетушки в сиянии и прикосновения ее, все стали замечать явную перемену в поведении мальчишки. Он стал тише и задумчивее, еще жаднее набрасывался на книги, скромно и строго просил толкования божественного писания, и видно было по его облику не по летам серьезную работу мысли, ибо иногда от него исходили такие вопросы, что даже старец Илий изумленно восторгался, не зная что сказать и как себя вести с этим пытливым мальцом. Ирина же старалась воспитать его как мужчину, ей приятна была эта скромность и задумчивость, но ей казалось, что при таком характере Васеньку станут все обижать и пользоваться его безответностью. Она мягко и тонко выправляла его на путь героический, подкладывала книжки о богатырях и смелых людях; рассказывала, как Егор сражался с немцами и как побеждал врагов, но почему-то всякий раз сбивалась и умолкала, припомнив страшный эпизод, когда переодетые диверсанты остановили их на дороге за Ярцевом и Быков один победил всех. Эту картину Ирина видела в мельчайших деталях и боялась ее и гнала от себя. Но она не уходила и мучила ее. Непостижимым образом тот испуг за Егора, за его жизнь восставал в ней и наплывал тот бой… Этот кусок ее жизни она воспринимала уже как какой-то жертвенный ритуал, как греховный сон… Она ловила себя на том, что сладок был он ей, завораживающ, ибо Егор защищал ее… он спасал ей жизнь, спасал их любовь… Каждый раз, выстаивая службы в храме и ставя свечи всем святым, Ирина молила Бога простить вынужденную, безысходную жестокость того боя. Но томилась чем-то подспудным душа ее, жалко ей было убитых немцев, ибо они были обречены, у них не оставалось в тот миг никакой надежды…

Явление в их судьбу сироты Васеньки еще больше усилило ее любовь, ее трепет и беспокойство за Егора, за будущее. Когда он рассказал, в каких краях побывала недавно экспедиция и что довелось там пережить, сердце Ирины защемило вдруг печалью от предчувствия новых разлук, от более тяжких опасностей, грозящих ее милому на этом смертном пути военной разведки. Она довела себя уже до отчаянья, до слез и рыданий, когда на второй день после его возвращения они удалились из монастыря в ближайшую деревню на три дня его отпуска. Привез их на машине Мошняков, быстро договорился с председателем сельсовета и впустил Егора с Ириной в пустующий дом на окраине села, рядом с избой, где недавно добыл кринку молока и уверился через эту дарованную ценность, что жив его отец… Егор заметил необычно большую поленницу дров у небогатой избы, кучу играющей в войну ребятни возле нее и увидел их радость при виде Мошнякова. Лицо старшины светилось счастьем, когда раздавал ребятне сахарок и совал банки с тушенкой, видел его ожидающий взгляд в сторону крыльца и тоску его чуял и уныние, когда старший паренек сказал, что мать повезла на станцию с колхозниками сдавать для фронта картошку…

Первым делом Ирина подмела в нахолодавшей и пустой избе пол, Егор тем временем затопил печь и стал вынимать из вещмешка припасы. Исскучавшись друг по другу в разлуке, они все делали торопливо, словно стесняясь, но опять привыкая и познавая себя. Что-то новое приятно дивило Егора в Ирине; была она ему желанна по-иному, желанна душою… А когда она взялась стелить постель, он даже вышел смятенный из горницы с ощущением, что все у них случается впервые; он терялся перед ее теплом и красотой, томился этой нахлынувшей робостью и боялся прикоснуться к ней, как к драгоценному хрустальному сосуду с живой водой, чтобы не расплескать и не разбить…

Печь наполнила избу сухим жаром, они оба раскраснелись за столом в разговоре, не могли насытиться им и насмотреться друг на друга; ночь заглядывала в окна глазами звезд далеких и миров неведомых. На столе потрескивала оплывшая свеча, блики от нее колыхались по стенам, и вдруг за печью ожил и запел свою мирную песню согревшийся сверчок…

Когда свечка мигнула и погасла, они вдруг разом смолкли, исторгнув все слова и уловки перед главным мигом, и дрогнули встретившиеся руки и сомкнулись обережным кольцом, истомившиеся от жажды необоримой…

Творение мира было в эту ночь в русской избе… Сверчок пел и пел славную песню любви, и колыхались, и трещали стены от этой песни, и всхлипывал домовой от радости жизни людской… Плач великого женского счастья исторгла Ирина, когда Егор положил тяжелую ладонь на ее трепещущий живот… И открылся им занавес в мир нерукотворный. Егор ясно видел сквозь тьму потолка огромный серебряный купол храма с поднебесным крестом… И возносился и падал, вновь сливаясь с нею, и шепот ее страстный постигал горячечным сознанием:

— Я тебя рожаю… это такая сладкая боль… такая радость…

— А я вижу старинную русскую крепость, мы выходим с тобой из храма; вижу на снегу стаю голубей, они что-то клюют, суетятся… а перед ними кружится серебристо-белый голубь, кружится и что-то им говорит… воркует… он удивительно красив… неземная красота у этого голубя… я знаю, что он им говорит, но разобрать не могу…

— Милый мой… от тебя исходит особый свет, ты такой красивый, я тебя вижу во тьме в этом сиянии, — она тискала его за шею, прижимала и ощущала тяжесть и сладкую энергию его неустанного движения, его полета в ней… его рождения из самой себя. Она задыхалась и жарко шептала:

— Ой! Открылся люк в потолке… светящийся люк в небо… нас несет туда… Милый мой… я каждый раз умираю и рождаюсь вновь с тобою, родной мой…

К утру изнемогшие, бестелесные, они словно парили над землею на ковре-полатях, изнемог и сверчок, и только домовой старчески воздыхал в трубе и ворочался, плутая в далеком прошлом, в горестях и радостях людских этой русской избы… Он слышал тихий голос мужской и дивился силе его и прозрению вещему, необычному и пугающему…

— Опять открылся занавес… вижу ясно в красках какую-то войну на древней Руси… Ночь… Окруженный крепостными стенами горит город… В отсветах пожаров купола церквей. Слышу рев и хряск битвы великой… На стены по деревянным лестницам приступом лезут кочевники… идет сеча… гроздьями падают убитые вниз, льется горящая смола… стон и крики, звон мечей… Все горит и кипит… Это какой-то прорыв в прошлое, это все было, и город похож на наш монастырь… Вижу какие-то иные планеты и цивилизации с высоты птичьего полета. Мы летим с тобою над многими городами из стекла и светлого металла, все ажурно переплетено, все не как у нас на Земле… восторг от этого технического совершенства… но людей не видно… все холодно и пусто…

— Милый мой… желанный мой… мне молиться хочется на тебя, молиться истово… ты мой бог… мое Солнце… мой мир… Когда мы сливаемся вместе — возникает яркая звезда на небосклоне и сияет… я возношусь к ней, и если бы я умерла в этот момент, то была бы счастлива этим вознесением… во мне чувство бесконечно родного существа в тебе и священной нежности… Что это? Разве можно так любить? Радость принадлежать только тебе… быть только твоею… Я каждый раз становлюсь твоей женщиной… ты творишь меня… бесконечно мой первый… но и мысль, что ты последний доставляет особое наслаждение… после тебя допустить в свой мир невозможно никого, он не примет… Если тебя не будет… то больше никого не будет… ты властелин, ты царишь во мне… я раба, подданная твоя… я вся в твоей силе и мощи… Господи!!! Прости меня и помилуй… что ставлю наравне с Тобою свою любовь…

Соединились дни и ночи, время растянулось в вечность и сжалось в единый миг, как всполох сухой зарницы на краю света. Только когда загремела под окном машина и они поняли, что приехал Мошняков, удивились, что он помешал им быть вместе, и только теперь заметили, как на окне отогрелась и пышно расцвела алыми гроздьями буйная герань… Все стало необычным в этом доме, все родным и дорогим до боли сердечной, они словно прожили тут целую жизнь, а когда зашел Мошняков, всхрустывая по половицам свежим снегом на сапогах, они еще более удивились, увидев заснеженный мир за окнами, и Егор недоуменно спросил:

— Ты чё так рано приехал?

— Как рано? Трое суток миновало…

— Трое суток? Не может быть… Садись, попей чаю…

Мошняков присел к столу и тоже выставился на удивительно яркую герань, сочную и бушующую красками… Но взгляд его проник сквозь нее, пролетел над гроздьями цветов и опять уперся в заветное крыльцо в немом ожидании и тоске. Егор перехватил этот взгляд и тут же увидел, как из дверей соседнего дома вышла молодая женщина, даже на расстоянии была видна ее стать и красота, и спросил у старшины:

— Это она дала тебе молока в тот раз?

— Она, — еле слышно выдохнул Мошняков. — Скажи мне, на какой грядке растут такие женщины, как твоя Ирина и она… где мне найти эту грядку… Она свято любит своего Сашу. Как она его любит! Лишь бы он остался живой и вернулся. Такую любовь трудно найти… Это Божий дар… Что же нужно сделать такое, чтобы Бог помиловал такой любовью, такой женщиной…

Старшина вдруг порывисто схватил горшок с геранью и выскочил из дому. Егор с Ириной услышали через окно его грубый, прерывистый голос:

- Надежда! Возьми цветок к себе… ить вымерзнет в пустом доме… ты поглянь, как расцвел…

Надя подошла, осторожно приняла горшок с геранью и прижала его ласково к груди, утопив смеющееся лицо в алых гроздьях. Потом осторожно, словно боясь расплескать эту волшебную красоту, понесла цветы в вытянутых руках к своему дому, точно так, как нес от него спасительное для души своей парное молоко старшина Мошняков.

Он глядел ей вслед, и Ирина с Егором видели через окно, как ходили желваки по скулам каменного лица казака, видели всю бурю чувств его потаенных, всю печаль и надежду на встречу с любимым человеком на пути своем.

* * *

Глубокое окошко кельи ало затлело рассветом, словно расцвела во всю ширь неба над русскими снегами сочнокрылая герань, вобравшая в себя и исторгшая муки и сладость любви человеческой. Ирина осторожно разбудила Васятку, трепетно и часто вдыхая его молочно-парное тепло, его детский непорочный дух, жаркий и головокружительный. Он резво вскочил и, потирая кулачком глаза, проскользнул мимо нее к тазику на полу, и горячая струйка дзинькнула в него, как колокольчик далекий…

Ирина одела его, сунула в руку пирожок с яблоками и стала ждать появления Скарабеева, как просил Окаемов. Вскоре хлопнула дверь входная и послышались стремительные шаги по скрипучим половицам темного коридора, вот распахнулась келья, и он вошел, внеся с собой морозный утренний запах, свежесть и веселье сильного и очень большого человека, знающего нечто такое в судьбах каждого, что недоступно обычному смертному. Ирина побаивалась начальства и привычно вытянулась перед ним, оправляя складки гимнастерки, и еще более остолбенела в испуге, впервые увидев Скарабеева в настоящей форме и звании генерала армии.

— Вольно! — радостно гаркнул гость и стремительно подхватил Васеньку на руки, нежно прижал к своей груди и трижды расцеловал в щеки, как взрослого человека. Сел на табурет и начал вынимать из карманов бесчисленные гостинцы. Тут были и шоколадные конфеты, и леденцы в красивой баночке, и свистулька из глины, и целая горсть оловянных солдатиков, и ловко сделанные копии самолетиков. Глаза Васеньки разгорелись от такого обилия подарков, он прижимал их к груди и озадаченно поглядел на мамушку, а дяденька все доставал из карманов то цветные карандаши, то надувные шарики.

— Спаси-ибо-о, — тянул Вася едва слышно, а потом соскочил с колен дарителя, положил все богатства на койку и сам полез под нее в дальний угол, сопя и что-то радостно восклицая. Он выпятился оттуда задом, таща за собой деревянный ящик с особыми своими сокровищами и игрушками. Порылся в нем, достал со дна какую-то медную позеленевшую шкатулочку и вынул из нее что-то завернутое в тряпицу, торопливо вскочил на ноги и торжественно понес на вытянутых ручонках этот сверточек Скарабееву. — А это мой подарок вам, дяденька. Я это нашел, когда копал берлогу для Никитушки у кельи дедушки Илия… я хотел ему отдать, а дедушка сказал, чтобы я это хорошо хранил и подарил только тому, кому сильно захочу… У мамушки такая есть, вот я вам и дарю… возьмите.

Скарабеев поблагодарил и стал разворачивать темную тряпицу, ощущая в ней что-то тяжелое и твердое, а когда подарок открылся, то остолбенело уставился на него и поднял глаза на Ирину.

— Вы видели это?

— Видела…

— Это невероятно, — Скарабеев поднялся и подошел к окну, чтобы лучше разглядеть вещицу, долго крутил ее в руках, протер рукавом шинели. В правильном овале, изукрашенным причудливым окладом и тускло сверкнувшими каменьями, на эмали проступил лик Богородицы древнейшего письма. Панагия была необычайна и прекрасна, на толстой цепи, несомненно ручной работы искусного художника. Он еще протер цепь и панагию рукавом и озадаченно проговорил: — Но ведь это все из серебра и золота! Место этой вещи в музее.

Тут скрипнула дверь и вошел Илий. Он перешагнул порог и милостиво приласкал Васятку. Тихо шепнул ему на ухо:

— Подарил-таки, молодец! — Приподнял голову на стоящего Скарабеева и твердо заключил: — Дар непорочного дитя должен быть у тебя, сын мой… Это милость Божья и послание тебе в преодолении великих испытаний… Береги панагию и держи всегда при себе… Я пришел сказать, что готов ехать на крестный ход в Петроград, согласно Определению Богородицы, но милостью ее и сей отрок освящен. Он должен быть с нами… Он должен идти со свечой впереди иконы при выносе из Владимирского собора… Не бойтесь, в пути с нами ничего не случится и мы достигнем цели, прибудем в град святого Петра. Когда нужно выезжать?

— Немедленно! — глухо уронил Скарабеев, поцеловал панагию и поклонился старцу. Расстегнул шинель и положил панагию во внутренний карман мундира, на левую сторону груди. Он сразу же почуял прилив сил, решительности и радости этого необычного подарка, этого небесного благословения.

— Панагия сия дарована самим Преподобным Сергием первопустыннику и основателю монастыря… А Преподобному Сергию сей дар поднесен князем Дмитрием Донским после победы над поганым Мамаем на Куликовом поле… Все считали ее пропавшей безвозвратно, но явилась она на свет в нужный час… Храни тя Бог, Георгий!

Никиту охватила этим утром какая-то сонливая тоска. Он побродил у кельи в ожидании своего кормильца Васеньки и ласкового старца, а потом залег в уготовленную ему глубокую берложку в откосе небольшого холма, заросшего малинником и смородиной: тут было загодя настелено душистого сена.

Медвежонок поворчал, зарываясь в него, завалил толстой подстилкой входной лаз и его окутала благостная мгла. Закрыв лапами морду, он провалился в теплый сон, как в летнюю нагретую солнцем воду пруда, и поплыл, заколыхался, поскуливая и удивленно видя целые миры, полные ягод и леса, пахнущие медом луга. Сладок сон подступил… Он все проваливался и проваливался сквозь века, и наконец открылось ему знакомое озеро за монастырем, где он часто бывал с Васяткой, но оно казалось вдвое больше и дубравы вокруг могучие высились, и с удивлением увидел, что нет ни каменных стен, ни самого монастыря, а только белела на просторном холме средь дубрав и сосен свежевыструтанными боками небольшая избенка и тек от нее стук топора. Никита подошел берегом к этому зову и вскоре увидел человека в длинном черном одеянии, работающего келью. Зверь осторожно крался к нему и увидел тяжелый раскачивающийся крест на шее монаха и убоялся идти ближе, взрявкнув для острастки. Монах услышал его, воткнул топор в бревно и пошел навстречу, приветливо улыбаясь и маня медвежонка, бросил ему под ноги ржаной сухарь и коснулся мохнатого загривка сильной рукой и приласкал. Молодое лицо монаха было радостным, светлая бородка пушилась по лицу, голубые глаза ярко и кротко взирали на зверя и сказали ему безгласо, что долог путь их совместный по жизни отшельнической бысть. И дружба зачалась с этого сухарика ржаного. И еще глаза первопустынника у озера чистого поведали, что каждую земную зиму, он будет являться в это древнее лето и станет помогать строить пустынь на берегах диких и следовать за монахом, и долго скучать при его молитвенном бдении без друга и брата лесного…

Тучные луга и леса стлались вокруг, вепри и олени непуганые паслись на полянах, совсем не боясь человека, озеро кипело рыбой и птицей; богатая земля наполнена гулом пчелиным и пением райским неугомонных птах. Солнце вставало и садилось, грозы гремели и лили парные дожди, кельюшка возрастала среди лесов и крышу обрела; и вот принес монах завернутую в холстину большую икону и утвердил ее в углу, сняв покрова самотканые. Когда затлела под нею свеча, глянули на изумленного Никитушку с иконы два знакомых лица из той монастырской жизни… Очень схожий с Васенькой мальчик был на руках похожей на его мамушку женщины, подобно той, что явилась на поляну к Илию и напугала Никитушку светом своим и голосом певуче-неземным…

Зеленый шум и трепет листьев слышался Никитушке над кельей… А снег земной все шел и шел, засыпая холм смородиновый и теплую берложку под ним. Нежно шелестели снежинки, боясь разбудить спящего зверя-отрока, зверя-сироту малого, убаюканного снами вещими времен прошлых. Колыбелили песни вьюги над ним, хрустели и щелкали трели морозов в лесах, лед на озере гулко кололся и всхряскивал… а Никитушка всхрапывал… По лесам горним вскакивал, помогал все укладывать бревна в стены охранные, привечал новых странников, храм первейший закладывал, лепоту в нем угадывал и молитвенным пением сердце гулкое радовал… лето красное-теплое, в небе плавают соколы, в дебрях совы глазастые, в реках рыбы пузастые, солнца брызги лучистые в водах озера чистого, медом ветры набрякшие… во трудах тяжких братия, келий стенушки светятся, гряды с сочною репою, гряды с зеленью сладкою и овсы взросли ладные… Вдруг все замерло-ахнуло, новый звук от холма пошел, колокольный-молитвенный, монастырь уже стоит на нем, от холма тропки долгие, за лесами, за долами, за морями и реками — крепость русская светлая. Крепость духа народного, первозданно-природная, недоступная ворогу, недолетная ворону. Тут творится великое — собирается Русь крепчать, ворог станет стонать-кричать, пред святыми пред ликами, потеряет враг силушку, вопадет во кручинушку, не поймет силу Божию старцев вида убогого… Для чего церкви строятся — сила русских удвоится, род сольется в единый путь, разорвет крепи рабских пут, и гардарики выстроят и в боях смертных выстоят… ничего на Руси не зря — от часовни до монастыря…

Две медведицы пасутся над Никитушкой у безбрежной белой реки… Привольно и просторно пастбище их светлое, бездонна млечная река, неведомы истоки ее, и устье вливается в еще более необозримый океан. Шевелится и мерцает ток вечности вод ясных, тих бег их и благостен сквозь тьму и хлад, неиссякаем поток полноводный, неподвластен времени и велик пространством, непредсказуема мощь его славная…

Зрит Большая Медведица Малую, а не могут сойтись они вместе, столь обширны звездные луга их великие, столь непомерны расстояния… Две медведицы каящую ночь видимы с голубой горошины, стремглав летящей в коловерти движения вокруг клубка огненного…

Сияет белая река млечным током звездушек, бредут и бредут медведицы по ее темным берегам без устали и страха, бессмертны они и велики значением своим волшебным для мига жизни людей на земле далекой. Каждый человек приходит красной рекой, а уходит белой, рекой бессмертия духа и святости, и возлетают души их к Большой Медведице, откуда, по преданию древнему, явились белые русичи, посланниками Великого Белого Старца, там и высится престол Творца их создавшего… Течет река вечности, белая млечная вода миров иных загадочных уж недоступных ветру солнечному галактики малой. Мерцают звезды мудрые, высоки их зениты, ясны их зеницы — взоры прабаб и прадедов, восторгом жизни и страхом греха смиряют людскую гордынь на песчинке-земле, объятой воздухом… Жить бы миром им миг свой малый, но очарованы бесами и в крови прокляты они существовать, истребляя друг друга, неведомо зачем…

* * *

Крестный ход вокруг осажденного Ленинграда. Уверенно вышел из Владимирского собора мальчик лет пяти с толстой горящей свечой в вытянутых руках. Глаза его были устремлены на этот негасимый огонь и путь пред собою. За ним ступал согбенный старец в монашеском одеянии, и следом бережно несли икону Казанской Божией Матери, Великую Спасительницу и хранительницу России. Полоскались на ветру хоругви, несомые священниками, большой золоченый крест возносился, крепко зажатый в руках рослого воина с лицом, словно вырубленным из дубового полена. Мошняков нес крест осторожно и смело, не обращая внимания на недоуменные возгласы со всех сторон:

— Смотрите, опять попы вылезли! Кто это безобразие разрешил! Это провокация! Фашистов идут встречать! Немедленно звоните в НКВД!

Егор Быков подходил к крикунам, требовал документы, и те трусливо ретировались, освобождая путь. Неожиданно появилась легковая машина и резко затормозила перед идущими. Из нее грузно вылез какой-то чернявый полковник и с яростно искаженным лицом визгливо потребовал немедленно убраться церковникам с проезжей части. Егор спокойно подошел к нему, откозырял, сурово проговорил:

— Уберите машину!

— Да я вас, да я… Предъявите документы! — но вдруг ожегся о железный взгляд Быкова и промямлил: — Кто разрешил? Под трибунал…

— Не ваше дело, предъявите свои документы, — и показал такой мандат, что у интенданта глаза полезли на лоб.

— Сейчас, сию минуточку, — он торопливо сунулся в машину, и она резво скрылась из виду.

Хотя и было раннее утро, но по улицам шли колонны войск, застывали прохожие на тротуарах, редкие милиционеры и военные патрули ощущали в этом явлении что-то грозное и необходимое; никто не смел более мешать. К крестному ходу стали присоединяться гражданские люди, старики и старухи, дети и молодые женщины. Многие из них плакали, крестились и оживали сумеречными лицами. Когда вышли на окраину города, где уже явственно был слышен бой, толпа стала густой и плотной и не желала расходиться. По особому маршруту, сверяясь по карте, сам полковник Лебедев прокладывал путь. Егор и шестеро бельцов из монастыря шли далеко впереди колонны, приказывая машинам и повозкам взять на обочину и остановиться.

Они шли и шли, под молитвенное пение церковного хора и всех примкнувших. Покачиваясь на руках, плыла Богородица вокруг русского града и позади шествия словно возрастала незримая могучая стена до самого неба, она не дозволит врагу переступить оберег святой и войти в град русский.

Васенька стомился, но упорно шел со свечой впереди дедушки Илия, несущего прижатую к груди книгу со священным писанием. Взгляд старца был далек и весел, морозец разрумянил его сухое лицо, и, когда они остановились в полдень перекусить и отдохнуть, вдруг сказал Васеньке, указывая рукой на открывшийся глазу купол Исаакиевского собора:

— Гляди и помни, радость моя… это твой город и через много лет ты станешь жить тут и молитвы творить во спасение России от иного нашествия, и труден путь твой станет и тернист.

— Я буду здесь жить?

— Будете, ваше боголюбие…

Крестному ходу была придана полевая кухня, а когда стемнело, подошли к подготовленным и установленным загодя армейским палаткам, где топились печи и ждали застланные раскладушки для отдыха. Расторопный и предусмотрительный Лебедев обо всем позаботился, даже успел достать палатки для всех гражданских, даже, когда появилась какая-то особая группа НКВД, вооруженная до зубов при двух ручных пулеметах, он сумел так дело повести, так их закружил и запугал, что Егору и его бельцам не составляло особого труда разоружить людей с малиновыми петлицами и вынудить повиноваться, ибо никаким документам они не верили и спесь несли дьявольскую от своего всевластия. Лебедев под охраной отправил их в сторону фронта с грозным приказом в пакете, немедленно поставить рядовыми в строй для обороны города. Следующим утром крестный ход возобновил движение. Мошняков передал крест одному из бельцов и шел впереди с Васенькой на руках, все так же твердо и серьезно сжимающим горящую свечу. Вид этого сурового воина с мальчишкой вызывал особое почтение и изумление у всех встречных и особый испуг у рьяных безбожников, но никто не смел мешать торжественному и неумолимому движению, а многие солдаты и пожилые ополченцы крестились и кланялись, не обращая внимания на остерегающие взгляды политруков. Скрипел снег под ногами, беспрестанная молитва лилась с уст священников. Старца Илия пошатывало от усталости и неизбывной радости: еще немного, и круг замкнется, он должен дойти, он обязан выстоять и замкнуть этот обережный круг. И в тот миг будет выполнено первое великое Определение — город станет неуязвим. Он часто оглядывался на покрытую изморозью икону и крестился на образ Богородицы, прижавшей к груди Младенца Мира. Свет нежности материнской исходил от Хранительницы России, и старец пел вслед за хором молитвы, и слезы счастья текли по его нахолодавшим щекам и замерзали драгоценными каменьями на белой бороде.

Васенька на руках Мошнякова чувствовал себя удивительно сильным и взрослым, он был наравне со всеми и даже выше некоторых идущих. От колыхания шагов изредка скатывался со свечи горячий воск и обжигал руки его, но Васенька пересиливал боль, и воск застывал, а следующие струйки уже наплывали по нему и не пекли кожу. Он очень боялся, что свеча погаснет, пламя иной раз ложилось и от ветра почти затухало синим огоньком, но вновь и вновь разгоралось, и опять ясный свет его согревал озябшее лицо мальчонки и привораживал взгляд. Где-то совсем недалеко ахали взрывы снарядов, в небе кружили и строчили самолеты, тяжелые танки обгоняли идущих и обдавали чадной вонью перегоревшей солярки. Васенька близко видал войну, бредущих раненых от фронта с окровавленными бинтами, их страдальческие взгляды, разом оживающие при виде его и горящей свечи; он осознавал детским разумением, что происходит нечто серьезное, что это не игра, не напрасная трата сил, а какое-то обязательное и нужное послушание, требующее терпения, чтобы исполнить его до конца. Руки Васеньки устали держать свечу, слабость растекалась по тельцу, он все чаще оглядывался, ища глазами далекий купол Исаакиевского собора, и это придавало ему силенок. Он удивился словам Илия о том, что некогда будет жить в этом городе, но когда вышел со свечою из собора, все вдруг показалось очень дорогим и узнаваемым памятью какого-то прошлого или будущего. Когда Егор попросил старца освободить Васеньку от крестного хода и усадить его в машину Лебедева, сопровождающую идущих, Вася вдруг проявил дюжую стойкость и не дал согласия, даже расплакался от обиды.

Догорала одна свеча, и Мошняков зажигал от ее огарка новую, а толстый огарок бережно прятал в карман. Когда Егор спросил, зачем он это делает, Мошняков смутился, а потом нехотя ответил:

— Зачем добру пропадать, повезу Надежде…

Вася очень сожалел, что не взяли с собой мамушку и бабушку Марию, вот бы они сейчас поглядели на его ответственное и нужное дело, на важное и совсем взрослое дело, порученное ему, и он старательно его исполнял и страшился уснуть, убаюкаться в тепле дяденьки Мошнякова и колыхании его шагов. В конце крестного хода он сам попросился с рук и уверенно шел впереди со свечой. Егор вдруг удивленный остановился, увидев его со стороны и заметив разительную перемену в облике мальчишки. Своей скорой походкой, чтобы поспевать за взрослыми, строгим и торжественным выражением лица, всем своим обликом он дивно стал походить на старца Илия… Шел со свечой маленький и мудрый старец, непорочный и светлый от самого рождения, страдальный своим сиротством, начавший жизнь в духовной чистоте и идущий белым путем за Илием, белой дорогой крестного хода тоже страдальной и бездольной в войне Русской Земли. Быков чем пристальнее к нему приглядывался, тем пуще поражался этому дорогому для себя дитю, старательно и любовно исполняющему древний ритуал оберега Родины, многих жизней, обводящий огнем своей свечи пламенный круг веры православной, обережный молитвенный круг от врагов видимых и невидимых. Васенька вступил в борьбу с ними с младых лет и на особом счету пребудет отныне у Света и Тьмы, оказавшись в самом пекле битвы Добра и Зла, — и смело пойдет этим белым путем, торной дорогою, прокладываемой ему бредущим впереди Илием.

— Милый ты мой… — горестно прошептал Быков и понял, что с этого момента Васенька уже не принадлежит всецело им с Ириной; его призвала Земля Русская на бой за нее, он вышел и готов идти до конца… — Милый Васятка, — опять проронил Егор, и ему нестерпимо захотелось дотронуться до него, понести на руках, понянчить и поцеловать, и вдруг все пронзительнее стал сознавать, что уже невозможно обращаться с ним, как с неразумным дитем. Этот крестный ход и непрестанные молитвы и пение станут главными в его детской, но уже соборной жизни, отринут былые шалости и игрушечные подвиги — подвиг духа воззовет отрока. И Егор чуял биение его восторгнувшегося сердца, его обогащенное сознание, его радостное отречение от всего прошлого мирского и суетного… Шел впереди крестного хода младой воин, белец новой Православной русской армии… и не было страха, и преград он не ведал на своем пути.

### ГЛАВА III

К Москве катились эшелоны не с полушубками для немецких солдат, не с теплым обмундированием, а с новенькой парадной формой для торжества на Красной площади поверженной столицы русских. Гремели жестокие бои под Москвой, — и Скарабеев был направлен Ставкой на самый ответственный участок фронта для организации обороны. Он приехал в небольшой городок, где разместили штаб армии, потерявший связь и контроль над войсками, и увидел, как конвоиры выводят из здания летчика со связанными за спиной руками.

— В чем дело? — спросил он холеного майора НКВД, сопровождавшего арестованного.

— Паникер… Берия лично приказал арестовать и расстрелять без суда.

— За что?

— Известил штаб, что к Москве идет по шоссе колонна танков немцев и что она уже за Можайском.

— Это правда? — резко обернулся Скарабеев к летчику, шедшему с поникшей головой, без ремня.

— Правда… час назад я сам видел… пятьдесят один танк, машины с пехотой.

— Паникер, товарищ генерал армии, — зло проговорил майор и толкнул арестованного в спину.

— Отставить! — приказал Скарабеев и тут же добавил: — Рядом аэродром, садитесь на спарку и немедленно проверить. Вы полетите с ним, майор!

— Товарищ генерал, я исполняю особый приказ своего начальства, он увезет меня к немцам.

— Я прикажу немедленно вас расстрелять, немедленно, — жестко и презрительно-тихо проговорил Скарабеев и приказал летчику: — Слетать и тут же вернуться… если это правда… там нет у нас никаких частей и истребительных заслонов. Садитесь в мою машину и дуйте на аэродром. Я буду ждать. Немедленно вернуть пилоту ремень и личное оружие… я ему верю.

— Товарищ генерал армии, я и на самолете ни разу не летал, — заикнулся было майор, но осекся, поймав грозный взгляд, и понял, что шутки кончились…

Через час машина Скарабеева вернулась, и в штаб влетел все тот же майор, испуганный и запыхавшийся, доложил:

— Сведения подтвердились, уточнили… пятьдесят четыре танка, колонна бронемашин и грузовиков с солдатами идут прямым ходом на Москву. Я сам считал, нас обстреляли…

— Где летчик?

— На улице.

— Позвать сюда, — когда пилот вошел и козырнул, он сказал: — Вы заслужили Орден Красного Знамени! Спасибо, браток, выручил… — и сам вручил ему награду.

— Служу Советскому Союзу! Можно идти?

— Идите, — Скарабеев улыбнулся, видя радость на лице спасенного им человека.

Когда они вышли, Скарабеев сурово оглядел лица присутствующих военачальников и проговорил:

— Что будем делать? Немцы идут к Москве… Довоевались? Как вы могли не укрепить стратегически важное шоссе, танкоопасное направление?! Такую колонну трудно остановить… невозможно выбросить войска им наперерез… они почти в дамках. Есть бомбардировщики на аэродроме?

— Есть, но израсходованы бомбы… есть транспортные самолеты ТБ-3, можно послать в Москву на склады… — оправдываясь промямлил генерал-летчик.

— Не успеть… — Скарабеев задумался, еще прошелся по комнате и приказал: — Готовить десант…

— Нет парашютов, — опять подал голос летчик.

— Готовить десант! — опять повторил Скарабеев… — когда я ехал сюда, видел на марше свежий полк сибиряков недалеко от аэродрома, задержать его и повернуть к самолетам. Едем туда…

Когда решили еще несколько важных вопросов и прибыли на аэродром, полк был уже выстроен невдалеке от транспортных самолетов. В новеньких белых полушубках, хорошо вооруженный полк замер.

— Братья!!! — зычно крикнул Скарабеев, — колонна немецких танков прорвалась к Москве и скоро будет в столице… Нет средств их остановить, а надо это сделать, чтобы не посеять панику и не пролить невинную кровь мирных людей. Я вам не могу приказать пойти на такое… я прошу вас… Нужны только добровольцы… Вот в тех машинах собраны противотанковые ружья и гранаты, взрывчатка… Ставлю задачу, равной которой не было в истории войн… Вы видите, что сама природа встала на защиту святого Отечества и навалила много снега. На бреющем полете из транспортных самолетов надо выбросить десант перед танковой колонной и остановить ее… Нужно будет прыгать в снег без парашютов — их нет… Нет у нас и иного выхода… Добровольцы! Три шага вперед…

Колыхнулся… и единым монолитом сделал три шага весь полк… ни единого человека не осталось.

— С Богом! Таких солдат нет ни в одной армии мира… и никогда не будет, — Скарабеев низко поклонился солдатам и приказал: — Раздать противотанковые средства…

Транспортные самолеты тяжело отрывались от земли и брали курс на Можайск. Скарабеев печально смотрел им вслед, заложив правую руку под шинель. Обеспокоенный ординарец спросил:

— Что, с сердцем плохо, товарищ генерал армии?

— Все нормально.

Скарабеев судорожно сжимал на сердце во внутреннем кармане панагию, губы его неслышно шептали молитву. Потом не страшась никого, когда оторвался от земли последний самолет, резко перекрестился и тяжело пошел к машине. Усаживаясь проговорил шоферу:

— Можайский десант, я почти уверен, что далеко и надолго спрячут будущие фальсификаторы истории этот священный подвиг русского солдата, равного которому нет… Я не могу представить ни немца, ни американца, ни англичанина — добровольно и без парашюта прыгающего на танки…

Немецкая колонна ходко неслась по заснеженному шоссе. Вдруг впереди появились низко летящие русские самолеты, они словно собирались приземляться, стлались над самой землею, сбросив до предела скорость, в десяти-двадцати метрах от поверхности снега, и вдруг посыпались гроздьями люди на заснеженное поле рядом с шоссе, они кувыркались в снежных вихрях, а следом прыгали все новые и новые бойцы в белых полушубках и казались врагу, охваченному паническим ужасом, что не будет конца этому белому смерчу, этой белой небесной реке русских, падающих в снег рядом с танками за кюветом, встающих живыми и с ходу бросающихся под гусеницы со связками гранат… Они шли, как белые привидения, поливая из автоматов пехоту в машинах, выстрелы противотанковых ружей прожигали броню, горело уже несколько танков… Русских не было видно в снегу, они словно вырастали из самой земли: бесстрашные, яростные и святые в своем возмездии, неудержимые никаким оружием. Бой кипел и клокотал на шоссе, немцы перебили почти всех и уже радовались победе, увидев догнавшую их новую колонну танков и мотопехоты, когда опять волна самолетов выползла из леса и из них хлынул белый водопад свежих бойцов, еще в падении поражая врага… Немецкие колонны были уничтожены, только несколько броневиков и машин вырвались из этого ада и помчались назад, неся смертный ужас и мистический страх перед бесстрашием, волей и духом русского солдата. После выяснилось, что при падении в снег погибло всего двенадцать процентов десанта… Остальные приняли неравный бой…

Вечная память русскому воину! Помолитесь за них, люди… Помяните Можайский десант…

Скарабеев дозвонился по ВЧ Лебедеву и приказал:

— Не успеваем сделать то, что было в Ленинграде, нет времени… Срочно подготовить самолет и облететь Москву с иконой, потом уже идти крестным ходом… Нет времени. Выполнять немедленно! Считайте это приказом Ставки.

На подмосковном аэродроме остановились машины, из них вышли люди и двинулись к самолету с работающими моторами. Егор первым подсадил Васеньку по лесенке и помог подняться Илию. Мошняков и Селянинов бережно несли завернутую в холстину икону, несколько бельцов и священников подавали укрытые в полотно хоругви и кресты. Вася уже привычно зажег толстую свечу; когда все уселись вдоль стенок на узкие железные скамейки, сняли покрова с иконы, зажглись еще несколько свечей и зазвучал знаменный распев под рев моторов. Выглянувший летчик вытаращил от изумления глаза и открыл рот, увидев все это, дурашливо потер лицо руками и попытался шутить:

— Прям в рай махнем, граждане попы?!

- Прекратить шуточки, — строго оборвал его Лебедев, — взлетай и полный круг над столицей. А еще лучше три круга… для верности.

Самолет разбежался и оторвался от земли, вслед за ним поднялись девять истребителей охраны.

Мессеры появились внезапно, словно свалились из предутренней мглы. Закружилось огненное колесо в небе, враги упорно прорывались к транспортному самолету, несколько очередей прошло трассерами вдоль тихоходной машины, и пилот стал маневрировать, теряя высоту. Самолет болтало, в гуле боя и моторов не прерываясь звучала молитва, ровно горели свечи, икона покачивалась в руках Мошнякова, и Егору вдруг показался облик Богородицы в трепетном свете ярким, ожившим, почудилось движение ее рук, еще крепче прижавших к себе маленького Спаса. Ручонки его шевелились, обнимая Матерь, он умиротворенно прижался к ней щекою…

Один из «мессершмиттов» все же прорвался и пошел наперерез, он не стрелял, выцеливая русский самолет наверняка. Лебедев был с летчиками в кабине и понял, что через миг их самолет превратится в огненный клубок и рухнет на землю… немец не стрелял. Он несся уже встречным курсом в лобовую атаку все стремительнее и ближе и вдруг словно наткнулся на невидимую преграду, нелепо заскользил вверх, как по крутой ледяной горе, переваливаясь на бок…

Тут его срезал наш истребитель. Немец вспыхнул, косо пошел к земле, из кабины вывалилась темная фигурка и раскрылся парашют.

— Передай по рации нашим, — приказал Лебедев, — он нам нужен живым. Сообщи квадрат его приземления, и пусть доставят пилота мне… по снегу он далеко не уйдет. Ничего не пойму… почему он не стрелял? Он нас мог сбить десять раз…

— Может быть, патроны кончились? — предположил летчик.

— Вряд ли… скорее всего отказало все оружие… Это мне и надо знать… У нас на борту самое секретное оружие.

— У нас нет вооружения, — опять удивился пилот.

— Есть… да еще какое!

После первого круга заходи на второй…

— А если они вызвали подкрепление?

— Не бойся… оно им не поможет, пусть поднимут хоть всю авиацию, — Лебедев вернулся в салон и встретился взглядом с Богородицей. Она несла бережно свое Дитя высоко над землею, храня его и свой земной дом — Россию белокаменную — чистой небесной силою, побеждающей тьму и татей пришлых…

Моторы самолета мерно пожирали бензин и пространство. После третьего круга машина пошла на посадку и вскоре благополучно приземлилась и вздох облегчения вырвался у всех. Некоторое время сидели молча, потом Илий озорно проговорил Лебедеву:

— Вот никогда не мыслил, что доведется вознестись в небеса на этом зловонном железе… Слава Богу… Свершилось! Быть России без ворога!

— Быть России без ворога! — троекратно, как особый молитвенный устав повторили радостно бельцы.

Звонкий голосок Васеньки вплелся в этот победный клич. Он все еще сжимал в ручонках горящую свечу и от света ли ее, от сознания ли необычности происходящего и щемящего чувства особого братства с этими людьми дивно преобразился: мерцающий, как лампада, огонь возжегся в небесных глазах Васеньки, и все разом обратили на него внимание и поразились бесстрашию и в то же время монашеской кротости его облика. Егор не выдержал, подхватил его на руки и закружился подле самолета, подкидывая его высоко в небо с громким хохотом, и этот безудержный смех разрядки повлек за собой всех, даже летчики покатились со смеху, даже смиренномудрый Илий смеялся и ликовал, вторя и вторя благословенные слова: «Быть России без ворога»…

Немца доставили прямо на аэродром. Рослый и выхоленный майор в кожаном теплом плаще и желтых высоких ботинках брезгливо оглядывался на конвоиров, спесиво смотрел поверх голов русских солдат. Когда он в землянке расстегнул плащ и небрежно кинул его на топчан, Лебедев увидел многие награды фашистского аса.

— У меня к вам будет один вопрос, — проговорил Лебедев по-немецки, — почему вы не сбили транспортный самолет?

— Дайте закурить, — вдруг по-русски проговорил немец.

— Вы знаете русский язык?

— Это уже второй вопрос, — вяло усмехнулся ас, — я не намерен отвечать.

— Ответите, да я и сам скажу… у вас отказало вооружение… Ведь так?

— Да… но вы откуда знаете?

— Я был в кабине транспортника и заметил, как вы несколько раз прицеливались, но выстрелов не последовало.

- То, что отказала техника, — пустяк… В этом бою свершились более интересные вещи, — озадаченно промолвил немец. — Я испугался! Я увидал над вашим самолетом на фоне утренней зари во всю ее ширь облик Девы Марии и сразу понял, почему оружие отказало. У меня десятки побед в воздухе, начиная с Испании, но никогда я не испытывал такого страха и не терял самообладание.

— Я вам верю, — утвердительно кивнул головой Лебедев, — это все, что я хотел знать. Дальше вами займутся другие люди. Вы уже отвоевались, господин майор, и ведите себя достойно… Вы проиграли эту войну и радуйтесь, что остались живы… помилованы… Небом…

— Меня не расстреляют? — удивился он.

— Я думаю, что нет. Мы военнопленных не расстреливаем, в отличие от вас… Какая у вас была гражданская специальность?

— Инженер-строитель…

— Вот и будете восстанавливать все, что порушили. И все же, где так ловко выучились по-русски?

— Я помогал вам строить завод, где был создан истребитель, который меня сбил.

— Неисповедимы пути Господни… — усмехнулся Лебедев.

* * *

Все дороги исходили из монастыря и все дороги сходились к монастырю… Все дороги…

Новая сотня бельцов обучалась за крепкими стенами; учились воевать и молиться, жить с Богом в душе. Крепь Православной Армии вершилась денно и нощно, неугасимая лампада в келье старца Илия грела многие сердца, великие пространства заснеженного Отечества, путеводной ясной звездой лучилась она и вела к победе над ворогом лютым.

Русское старчество стоит у истоков великой реки народного духа. Издревле, издавна, с достопамятных времен льется этот хрустальный поток необоримого духа русского, великие старцы просветлили, вымолили и выковали многие победы над кочевниками и прочими незваными татями и основали русское православное царство…

Они бессмертны на фресках и иконах, мощи их нетленны, прозорливость удивительна, учительство святое живо и верится, что сами они взирают на нас с горних высот от престола Господа и являются в мир во спасение и наставление заблудшим душам, в помощь земле родимой своей… Бродят по Руси странниками убогими, неся мудрость и свет целительный, силу богатырскую Креста Господня…

После возвращения из крестного полета вокруг Москвы Никола Селянинов во время короткого отдыха вновь увлекся поисками книг в глухих подвалах и подземельях монастыря. Он словно предчувствовал, что в этой древней монашеской обители хранятся многие тайны, кои именно сейчас нужны. Пришел срок им выйти на свет. Эта жажда к древностям появилась у него после лекций Окаемова и познания Казачьего Спаса, позволивших открыть в себе невероятные способности к учебе, а уж пытливости ему было не занимать…

Поиск он начал с благословения Илия и многих часов молитв в соборе, поста и исповеди с причастием. Он бродил целыми днями по территории, огороженной кирпичными стенами, обошел кельи, зная, кто из монахов и в какие века в них жил, кто почил на кладбище, где чья могила, изучил огромный архив, чудом сохранившийся в затхлом подвале-склепе. Тайна не давалась ему, но восторгнувшаяся её разгадкой душа вологодского парня не чаяла покоя, природное упорство не давало отдыха. И вот ему приснилось, что в старой монастырской иконной мастерской, на чердаке, в дальнем углу, стоит пыльный ящик с хламом и ветхими одеждами, а на дне ящика лежит удивительной работы икона в серебряном окладе и что в этой иконе есть ключ к разгадке особого знания, его щемящей тайны.

Он проснулся перед утром в смятении. Быстро оделся, взял свечей и выскочил во двор. Снег скрипел под ногами, мороз обжигал щеки. А Никола птицей летел к старинному деревянному строению, превращенному в сарай после разора монастыря. Никола залетел внутрь, зажег свечу и стал выискивать люк на чердак, но потолок, сложенный из толстых плах, был ровный и без признаков хода наверх. Иной бы человек успокоился и пошел досыпать, но не таков был уроженец села Барского и той окраинной русской земли, где не знали крепостного права и почитали свои рода — боярскими. Он нашел жердь и с ее помощью взобрался на крышу, где было замерзшее окно. С большим трудом выставил раму, отогнув пальцами поржавевшие гвозди и вполз в чердачную пыльную мглу. Здесь было не так холодно, загоревшаяся свеча высветила серебристые от инея причудливые полотна старой паутины, и Селянинов понял, что на этот чердак верным делом никто не поднимался с прошлого века. Поверх плах потолка чердак был завален слоем слежавшихся дубовых листьев, тоже укрытых толстым слоем вековой пыли. Недалеко от печной трубы, как книги на полке, рядами стояли старые иконы и заготовки, какие-то ящики и прочий инвентарь, невесть когда и кем упрятанный сюда. Разорители монастыря в своих набегах не побывали тут, и Никола с замиранием сердца стал искать тот ящик, что увидел во сне. Он осторожно поднимал крышки сундуков и перебирал изветшалые монашеские одежды, стоптанную обувь, смазанную дегтем и закаменевшую от времени лошадиную сбрую, хомуты и заготовки кож, пока не прошел в дальний угол и не увидел то, что искал.

В куче пеньковых запыленных веревок, деревянных ведер и граблей со сломанными зубьями просматривался крепко сработанный из лаковых досок небольшой рундучок с горбатой крышкой. Укрепив свечу на деревянном колесе от телеги, Селянинов освободил его от веревок и с содроганием сердца попытался открыть. Крышка не поддалась. Он стер пыль с нее и стал внимательно разглядывать секрет запора. Рундук был гладкий, ровный, с двумя ржавыми ручками по бокам, но без всяких следов замка. Хорошо приглядевшись, Никола заметил, что крышка просто прибита четырьмя толстыми самоковаными гвоздями. Он вытащил рундук ближе к свету, пошарил вокруг и нашел старинный обломыш бердыша — широкого топора на ручке. Осторожно поддевая крышку, со скрипом стал ее отдирать и скоро достиг цели. В рундуке увидал аккуратно сложенную полуистлевшую шитую серебром и золотом священническую одежду, тяжелый медный крест, еще какие-то рубахи и кафтаны, а на самом дне он нащупал что-то тяжелое, завернутое плотно в холстину. Дрожащими руками он вынул загадочный предмет, уже зная, что это, и, перекрестившись, развернул холст…

Прямо в лицо его глянул удивительный образ с древней иконы. Это был Пантелеймон целитель с открытой шкатулкой в левой руке и с ложечкой в правой. Чеканный серебряный оклад обрамлял икону. Селянинов внимательно ее осмотрел, опять завернул в холст и спустился с крыши сарая. Тусклый зимний рассвет серебрил снег. Купола поднебесные монастыря ало зардели от зари, звезды угасали, меркли на чистом небе. Прибежав в свою келью Селянинов зажег десятилинейную лампу, положил икону на стол и вновь ее развернул. Согревающееся серебро заросело мельчайшим бисером влаги, Никола стирал мокроту куском бинта, пытливо вглядываясь во все яснеющий образ целителя Пантелеймона. Но он безмолвствовал, икона была обычной, и Селянинов не мог понять разгадки своего сна. Прочел молитву перед нею и решился снять серебряный оклад. Чтото мешало ему сделать этот шаг… вдруг сама собой со скрежетом растворилась дверь кельи, стала коптить лампа и уж совсем неожиданно гулко треснуло от мороза стекло в окне. Захотелось нестерпимо спать, и вдруг он с ужасом осознал, что кто-то незримый вторгся в его келью и стоит рядом, — от него веяло смертным холодом и такой жутью, что у Николы волосы зашевелились. Он мгновением ввел себя в состояние Казачьего Спаса, представив на сердце своем золотой сияющий крест, как учил Егор, и, шепча вслух молитвы, услышал мерзкий всхлип, стук и хруст убегающих ног. Смятенно затворил дверь, осеняясь крестом, и почуял, что ее кто-то вырывает из рук, дергает… Спешно задвинул засов и вернулся к столу. Теперь уже не казалось святотатством лезть внутрь иконы, раз явились бесы помешать этому… Он решительно, но осторожно вынимал мелкие гвоздики оклада и стал его снимать. Оклад был полный, даже обратная сторона иконы необычно щедро покрыта тонко раскатанным до жести серебром. Когда он снял весь холодный и отпотевший металл, то увидел с тыльной стороны темной доски вклеенную в тело иконы более светлую латку из широкой тонкой дощечки. Селянинов долго не мог решиться поддеть ее ножом, суеверно оглядывался и крестился, шептал молитвы, и все же непомерное любопытство довело до греха и нож легко отколупнул деревянную латку. На стол выпал плотно сложенный и облитый темным воском пакет, перевязанный суровой ниткой. Никола быстро развернул его и увидел бисерно исписанные старинным полууставом бумаги, а на отдельном тонком пергаменте разглядел план монастыря, всех его подземных потайных ходов, запасных колодцев и складов с припасами. Он стал внимательно изучать план, а потом единым духом прочел старинное описание монастыря: когда и что построено, кем освящены церкви и собор, кто жертвовал на монастырь деньги. Многое из этого он уже знал, но никак не мог постичь самой главной загадки, что не давала ему покоя. И тут он увидел на схеме собора едва приметный крестик, он был даже не нарисован, а легонько выдавлен в пергаменте. Этот крестик привлек его особое внимание, и Селянинов решил будить Окаемова.

Илья Иванович долго и благоговейно перебирал желтые листочки, все прочел и подивился обширной информации, уместившейся на них.

— Пошли в собор, — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Никола, — поглядим эту стеночку, где крестик нацарапан.

— Если в стене что-то замуровано, то без благословения Илия нельзя.

— Пошли за Илием…

— Да откуда ты взял, что там что-то есть, — недоумевал Окаемов.

— Мне ведомо только то, что надо идти и глядеть…

— Ну пошли, глянем, — усмехнулся Окаемов.

Уже совсем рассвело, и Илия они застали в соборе на молитве. Не тревожа старца, прошли в дальний угол, сверяясь со схемой, остановились перед сумеречной стеной. Никаких примет на ней не было, ровный слой окрашенной штукатурки, разрисованной орнаментом. Селянинов в нетерпении ощупал стену руками и даже простучал костяшками пальцев.

— Ничего там нет, кирпичная кладка, — проговорил Илья.

— Должно быть, — не унимался Никола и решительно направился к старцу, закончившему молебен.

Илий выслушал его сбивчивую просьбу и воспротивился намерению «колупнуть стенку». Но Селянинов не унимался, волнующее видение несло его к неведомой цели через загадочную стену храма. Он все же вымолил разрешение еще раз простучать кладку и притащил березовое полено. Приложив ухо к стене, он сильно ударял торцом полена и вдруг радостно вскричал:

— Есть! Вот тут пустота, кирпич глухо отдает… там что-то гудит, как в бочке.

Окаемов сам послушал и молча обернулся к старцу.

Илий внимательно наблюдал за ними, молитвенно сложив руки на груди, и наконец произнес:

- Про ухорон сей не ведаю, но, знать, пришел час его вскрыть, раз так повело вас сюда… Благословляю… Пробейте малую дыру, потом заделайте ее и закрасьте… Да будет воля Божья.

Селянинов притащил из машины зубило и молоток, постелил на пол кусок брезента и взялся откалывать штукатурку. Под нею открылась ровная кладка древнего тонкого кирпича. Один из них Никола стал крошить на куски. Наконец кирпич зашатался и упал куда-то внутрь. Селянинов засунул вслед за ним руку и торжествующе с трудом извлек длинный узкий сверток, потом завернутую в кожу плоскую папку. Окаемов стряхнул пыль с нее и открыл. Все увидели прекрасно исполненную документацию собора, чертежи и расчеты, использовавшиеся при строительстве, и даже схемы алтаря с названиями икон.

Старец же очень осторожно развернул длинный, воском облитый для сохранности сверток и вдруг испустил удивленный вздох. Взглянув на него, Окаемов оторопел и выронил бумаги на пол. Он сразу узнал первописные пергаменты-харатьи из тонкой кожи специальной выделки. С дрожью в руках стал их осторожно разворачивать и воскликнул:

— Боже! Да ведь это древнейшее письмо русским алфавитом задолго до Кирилла и Мефодия! Как расшифровать эту вязь? Смотрите, строки не имеют просветов и словно подвешены к черте сверху, как в санскрите… это невероятно! Селянинов, ты посмотри, какие красочные рисунки, каллиграфия! Это шедевр… что за заголовок здесь начертан, ты этим занимался, а ну помоги прочесть… возможно, надо читать справа налево… Ну?

Никола покачивался, входя в пьянящее состояние Спаса, напряженно морщил лоб, шевелил губами, опасливо посмотрел вокруг и по складам прочел:

- Радо-нежья… свя-тили-ща Белые Боги моле-ния лю- бо-мельные…

— Святилища Белые Боги! — встрепенулся Окаемов… — моления медовые?! Это что же, языческие обряды упрятаны в храме православном? — он вопросительно оборотился к старцу Илию, но тот его словно не слышал, стоял с закрытыми глазами и что-то невнятно шептал.

Вдруг Илий просиял ликом и бережно взял харатьи из рук Селянинова, благословляюще перекрестил их и промолвил:

— Сей Божий клад первопустынника; ученика Сергия, и я слышал о нем… Это послание нам и русской земле. Надо помолиться и прочесть сии харатьи в храме, не выходя никуда, и ежели Богу угодно, он откроет тайну святую. Читайте далее и разбирайте ниспосланные письмена…

В поисках Окаемова Егор зашел в собор и застал их с Селяниновым в необычайном возбуждении перед алтарем. Илий вел молитвы стоя рядом с ними. На высокой тумбочке был развернут какой-то свиток, и они расшифровывали его, Окаемов быстро записывал в тетрадь текст. В светлом озарении почудились они Быкову, а когда приблизился, Илья Иванович недоуменно взглянул на него и таинственно прошептал:

— Быстро позови Ирину, она обладает даром прозрения, и закройте за собой двери храма на запор.

— В чем дело? — подивился Быков.

Но Илья отмахнулся от него и опять впился глазами в строки древнего письма.

Прочтение двух свитков закончилось только к Обеду. Окаемов внимательно пробежал глазами свои записи, правя их и увязывая в единый текст, а потом у окошка все начисто переписал в тетрадь. Из всех его восклицаний, старинных слов и непривычного звучания Егор с трудом улавливал суть; он понял, что найдено нечто уникальное и важное, неведомое даже академически образованному Окаемову. Для старца, видимо, это открытие имело особое значение: глаза его были зажмурены, лик озарен небесным светом, а мысли его вознеслись за незримые пределы в умной молитве. Окаемов проговорил:

— Это идеографическое ведическое мышление, потому я сразу переводил и слагал в строфы молитвенные песни, чтобы было понятно… ибо нами утеряно это космическое мышление и полное слияние с природой. Так слушайте же:

РАДОНЕЖА, СВЯТИЛИЩА БЕЛЫЕ БОГИ МОЛЕНИЯ МЕДОВЫЕ…

Егор с Ириной стояли рядом и жадно внимали древнему языку, постигая слог и смысл послания… И зрили воочию картину светлых дубрав — Боголесья — и осьмигранный храм Яви на Сиян-горе Радонежья и Белых Богов — первостарцев мудрых Святой Руси… Исток веры православной… Само звучание, даже переведенное отчасти на современный язык, было удивительно мелодичным, одухотворенная поэзия русского моленного мира, солнечным светом истекала с уст Окаемова и наполняла храм, раздвигала его до самого неба, до пределов земли отчей, и вставал древний сиянный храм Яви-жизни могуч и волшебен, словно из чудесной сказки возведенный добрыми силами дворец Духа Святого… Хрустальным ключом с живой водою целились души Словом и образами, радостью и любовью к земле и небу, лесам и водам, к красоте бушующей былой Руси…


Песнь первая


Паче снега Правдой убелились Бгарусь… три стрелы вонзим мы в тучи черной грудь, татей не страшимся — мы разгоним их, древо жизни вечно — Исварога мир… ветви три, три корня Готоры-Ясна, разожжем моленных три больших костра, суры выпьем чашу — утолим сушну и по нитке дыма утечем в весну… Жертвенные кони нас зовут к стадам, мы пойдем за ними, где живень-вода, мы пройдем сквозь степи стенные от трав, там пути уходят через Сваргу в Правь… Голубые травы сходятся с землей, там ступени в Ирий нас зовут домой, там Отец Единый божеств и людей, там источник святый от любых смертей… Молния — моленно-Древо во Сварге — спустит мост на землю и по Рай-дуге, мы уйдем от мраза, хлада и врага, их к себе не пустит синяя Сварга… Там дыханьем Правды усладимся вмиг, там покой и праздник и веселый пир… Все там как земное только не робей, воины-герои там пасут коней, злачны травы росны, пищи много там, девы бродят босы по твоим пятам, нет там ни печали, вздохов и обид — только радость Божья наполняет мир… Свет не меркнет вечный, лето и цветень, воздух чист и млечный в реках там кисель, райский сад увешан во плодах земных, сирины поют там танец див-дивных… Нет там глада с жаждой, болестей и битв, не стареют люди, не несут обид, там Живой Водою сыты на века, Хлебушком Небесным, да млечна река… Прабабы и прадеды рядышком живут, старцу Исварогу песнь свою поют, присный день на небе Основы-божества, травы голубые, вечная листва, Золотые Овцы в искрах на лугах, их стада бессчетны и пышна дарбга… Отступила темь, Сварга порадуйся — проснулся День! Мы рвем зеленую земную траву — бросаем вверх и Бога славим… Вот комонь рыжий на небе ярый, и в жертву Богу приносим ярку, ягнец наш златый — руно Сварги… Отец, Бог белый, нас береги… Храни нас, Боже, от стрел и ран, прости нас, Боже, за лень-обман, ущедри, Боже, тебя узрить, даруй нам, Боже, тебя любить. Златую ярку тебе даем, ячменный хлеб и суру пьем… Заря мать добрая пришла с востока, злых сил полет от нас исторгла… Взлетело Солнце и гонит мраз, все силы черные и хладный мрак… Все духи злые побеждены! Бгарусы мы — твои сыны… Заступник наш, Творец Небес, рожден Златым Яйцом Бел-Бог Отец…


Песнь вторая


Слава Единому Белому Богу, Великому седому Старцу во Прави царящему, предстоящему всякому Движению, всякому Числу, всякой Гармонии, Достатку, Добру, Зверям и Злакам…

Благий Яро-красный над голубой Сваргой… Царство праведное перед тобой…

Из вечной вечности, в седой дали, над человеками крюк-костыли… Идут до самого Сварожья Пояса те пастухи, дивья высокие. Каймою синею отдалена Земля от небушка — то их страна. С Земли ступают на неба синь, у стад овечьих их — златы власы… Это Велесичи — Сварожьих рун, певцы боянушки гуслярных струн… Как Боги Белые они идут — из их следов цветы растут… Их песнь волшебная течет с небес, их струны резвые, так любит Влес… На рыжем комони Дажьбог летит, на темном западе День сладко спит… в златой телеге он, у к-Рай Земли… вот всадник огненный в лучах Зари… Бежит, спасается от света


Песнь третья


Обожжен на Перуна костре Бел-алтарь камень Сиян-горы, в Огнебожьем костре во Лазурной Сварге. Стань в молитве пред ним и знай, что подует Господь Духом Святым на тебя, если увидит, что три его завета есть у тебя, его триоружье: Добрая Мысль, Доброе Слово и Доброе Дело…

Боголесья Закон на земле от веков. Окрестися мечом неустанной рукой, заступись за добро, порази зло и мраз, уповай на себя, если встретится враг, уповай на друзей и на Род свой смотри, исцели червоточину у себя во нутри, воскреси доблесть предков, честь и славу отцов, смело зри без лукавства правде горькой в лицо, упокой стариков, нарожай сыновей, ущедри путь нелегкий лады верной своей, сохранись ото лжи, устранись ото зла, Бог все видит и слышит про земные дела, отыщи свет душе, радость в деле любом, не ленись, не бранись, уповай на любовь, не кичись, не ворчи и на чад не кричи, сердцем крепок будь, телом и думами чист… Не придет к тебе зло, паче злата добро, не жалей для калек и детей серебро… Во спасенье свое, во спасение их — будь достоин Небес и за них заступись. От напастей беги и соблазнам не верь: Черный свет — Черных солнц душу бдит твою Зверь… Ману — книгу законов почитай и храни, семь спиц Коло люби — знаки солнца они, с ворожбой не балуй — в лик Луны не гляди, бойся ведьм, чужеземцев и ласковых див, риг колосья храни до весны в семена, омовенья твори и молитвы сполна…

Белый Конь в храме Яви копытами бьет, запрещенье тебе на семь действий дает: не пьянись, не тучней, не блуди, не груби во словах, не груби во делах, без нужды не охоться и зверье сберегай и насилье отринь к побежденным врагам…


Третью песнь читал Егор, потому что Окаемов схватил опять один из свитков и продолжил дешифровку не поддавшегося с первого раза текста. Когда Быков закончил чтение, Васенька вдруг тронул их с Ириной руками и с серьезным видом обратил внимание всех на старца Илия, даже Окаемов отвлекся и замер. Старец громко читал Символ веры… К нему подбежал Васенька и звонким чистым голосом, возносящимся под купола, вторил ему, и это моление было удивительно слаженным и высоким:

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденного прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцом и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь.

Егор с Ириною переглянулись и поняли друг друга без слов, думая о Васеньке. В этом молитвенном порыве виделась такая самоотдача и вера, умиление и послушание Господу их обретенного дитя, что Ирина заплакала; это были слезы гордости и печали, они поняли, что их духовный ребенок принадлежит уже иному миру, спасительному. И старец умиленно учительствовал чаду малому, отворял занавес ему в этот духовный мир, православный…

Когда Илий сошел к ним и на немой вопрос Окаемова, держащего свитки в руках, тихо ответил недолгой проповедью:

— Благословляю… ты человек ученый и все вы должны понять, что в сим писании нет ереси, хоть есть отступления от канонов и иные, забытые боги вспоминаются… В сих свитках не язычество, а свидетельство национального воплощения библейской истины… Мы имеем древний источник веры в единобожие — Основы… Моление Единому Богу… Тут же поведано — Един Бог во многих лицах… В начале было Слово и это Слово было Бог… Уже позже к нам принесены множественные богопонимания, перешедшие потом в глумление, хулу и хаос… Крещение Руси и обретение Христа легло на благодатную почву — восстановлена русская основа православного мышления… Борьба Света и Тьмы — есть суть всякой борьбы… Исследуйте далее сии письмена — исконно русские гимны Отцу Творения. Вам и в назначенный срок в храме православном открылось Начало Пути… Грядите с Богом…

Илий ушел в свою избушку, а чтение текста, дешифровка самого трудного и старого письма на одном из свитков продолжились. Это был отрывок книги ариев «Законы Ману»… И чем дальше они постигали смысл текста, тем шире и мощнее открывались горизонты великого прошлого, той самой забытой древней цивилизации, космического мышления ариев, истоки вед и древнего миропонимания… Вселенная представлялась в форме яйца; тысячи невидимых колонн святых держали небо над землею, все звезды узнавались — северные… Узанас-Сукра — Венера… Космогония древних была одушевлена, таинственна. Разъяснения Окаемова, его поразительные знания приближали, делали понятным для слушающих мир пращуров. Он горячо говорил:

— Наши далекие предки не боялись смерти, у них в сознании не имелось понятия ада, поэтому были непобедимы. Смерть для них — это уход во времени по степи за своими стадами и слияние с пространством божественным Сварги на краю горизонта… В степи и лесах, везде русич был наедине с Богом и не было многобожия, политеизма, ибо природа подчинялась Единому Божеству, а остальные Боги воспринимались как помощники, апостолы Великого Белого Старца. Ариец стоял в степи среди пахучей от цветов дарбги-травы, а головою улетал в небо и все явления природы — Ветер, Гром, Дождь, Солнце, Заря, Ночь, Огонь, Звезды — были им одухотворены и были созданием Высшего Творца, высшей силы… Зримая им борьба Тьмы и Света, Жизни и Смерти, Добра и Зла — учили его символическому мышлению, он синтезировал мир, мыслил космическими категориями… В этом и есть доныне основная сила духа русичей, непостижимая для наших материалистических врагов, нас невозможно втиснуть в рамки алчности, наживы, эгоизма, ростовщика, ибо мышление наше генетически духовно, у нас более глобальный путь борьбы Основы — Единобожия со злом, созидательная философия свидетелей творения Мира… Мы великий народ!

— В Казачьем Спасе основная молитва Стос, она вводит характерника в Ману — особое состояние духа. Не связано ли это с написанными тут законами Ману? Что это за законы? — спросил Быков.

— Любопытно… Несомненно есть связь. Сведения о цивилизации Ма есть в индийских, китайских, тибетских и прочих документах, интересны остатки цивилизации Майя в Америке… Ведь там до сих пор не обнаружено никаких останков обезьян — это говорит не в пользу теории Дарвина, да и вся его теория — блеф и не выдерживает никакой критики. По многим источникам, майя пришли в Америку с нашего материка и наибольший расцвет культуры имели в начале новой эры… Потом они словно испарились, оставив загадочные города, пирамиды, обсерватории и таинственные барельефы на камне… На одном из надгробий изображен человек в каком-то летательном аппарате, похожем на яйцо. По легендам и сведениям ученых, многие города там были построены белыми людьми со светлыми волосами и голубыми глазами, то же самое на острове Пасха; племя айнов было и на нашем востоке… А уж в России мы имеем во сто крат больше загадок, но они тщательно скрываются, факты извращаются и прямо уничтожаются… «звери» очень боятся, что русские узнают, кто они на самом деле, узнают свою историю и корневую преемственность… Повторяю, история — это большая политика, а знание народом своего прошлого, своих героев дарует гордость и стойкость, укрепляет национальное самосознание и дух, сплачивает в единое целое перед врагом.

— Значит, мы не напрасно хлеб едим? — спросил Никола.

— Мы на передовой России, и еще такие пули станут свистеть, что только уворачивайся в круговой обороне… Мы по твоей воле сейчас перед одной из таких великих тайн — святилищем Белые Боги… Возможно, разгадка ее не менее важна, чем победа в сражении, и урон принесет противнику страшный… Откуда знали арийцы-землепашцы и скотоводы, что звезды — это Солнца? Откуда они знали о Черных Солнцах? В нашем понимании — это ад, только теперь астрономы предположили, что в космосе есть черные дыры, с невероятной плотностью материи и магнетизмом, которые поглощают целые галактики и даже солнечный свет? Ну а теперь о династии Ману… Эта цивилизация была около трехсот тысяч лет назад на нашей планете, пусть это будет в десять раз меньше, но все равно есть источники о ней и даже материальные свидетельства… Мне довелось в Эфиопии видеть изразцовые таблички, залитые необычайной глазурью, и на них тонко и выразительно изображены картины многотысячелетней давности. Идет бой между войсками, меж колонн видны машины, похожие на танки, в небе парят аэропланы, видны взрывы типа шрапнельных снарядов… Что это? Но только не подделка, все это извлечено с многометровой глубины невдалеке от первохристианского храма в пустыне… В ведах тоже описаны летательные аппараты тяжелее воздуха… Вернемся к Ману, этой допотопной цивилизации, именно всемирный потоп смыл с лика земли гигантскими волнами, насыщенными илом и грязью, многие следы древних культур, были и другие не менее страшные беды: останавливалось вращение Земли, менялись полюса при столкновении с огромными астероидами, и все же крупицы сохранились. Ману — это 14 эпических героев Арии, из которых каждый царствует на Земле до восьми тысяч лет, в конце царствования наступает катастрофа и мир частично погибает… По некоторым сведениям, мы живем в восьмом Ману… Это священная книга Законов, моральный долг гражданина, социальное устройство общества. Восьмитысячелетняя цикличность очень любопытна и совпадает с многими мировыми катастрофами. Культ ведизма один из древнейших памятников этой цивилизации, надо очень тщательно изучить свитки, несомненно, они нас приведут к еще более интересным тайнам, одна из них — святилище Белые Боги. Необходимо срочно провести экспедицию в район Радонежья в поисках храма Яви… на Сиян-горе. Не отсюда ли похитили идею храма Яхве на Сион горе? На Святой земле, близ древнего Рус-али-Ма…

- Тебе не кажется, Илья Иванович, что ты стараешься все национализировать? — пошутил Егор.

- Егор Михеевич, я как раз занимаюсь теми временами, когда наций не было, а все были люди… Лю-ди-и! И я горжусь этим! А уворована у нас вся древняя символика: крест, звезда, письменность, Матерь-Сва и другое. Слава Богу, что Крест Святой вернулся на прародину. Мы наследники цивилизации лю-дей… И ночным знамением вот этого скромного вологодского тракториста открыта русская цивилизация, но она все равно уходит корнями в такие века и тысячелетия — где были только люди… люди разумные, талантливые, владевшие дивными знаниями и стоявшие на таком техническом уровне, что нам это кажется сказкой. Пример тому аэроплан в Эфиопии, как минимум, восьмитысячелетней давности… Там были арийские города, в войсках фараонов служили наемниками русичи, если нас занесет в Эфиопию, то обратите внимание тогда на прекрасные лица эфиопок… Они сохранили гордые арийские черты… Гении случайно не рождаются… Возьмем нашего Пушкина. Он сам писал, что одна ветвь его идет от прусского славянина Радши — (Раджи), приехавшего в Россию при Невском. Вторая ветвь, вернее, второй корень, из арийских глубин Эфиопии, и они дали могучее древо таланта на земле предков, в России, такую стихию языка и образов, вернувшие народу исконное мышление и создавшие великую литературу России. Очень любопытен «муж честна и благороден», а значит — знатен, Радши… В переводе с санскритского Раджи — царственный, и туда уходит корешок рода Пушкина…

- И что же, когда придет девятый герой Ману, на Земле вновь будет катастрофа и все погибнут? — с тревогой спросила Ирина.

— Возможно, с пришествием дьявола, об этом написано в святых книгах, впрочем, древние иудеи их много раз переписывали и подгоняли под свое разумение, не понимая величия разума Белых Богов. Ясно одно, мы наследники той цивилизации, что была в Радонежье… Надо искать и изучать, находить ответы в древних знаниях. Только в ведах зашифровано такое, что жизни не хватит все постичь. Да поможет нам Глас — автор вдохновения, один из мудрых помощников-божеств Великого Белого Старца… Нам нужна истина для борьбы со злом, чтобы спасти мир и победить того самого Зверя, о котором ты мне говорил, Егор. Да поможет нам Бог и Пречистая Богоматерь, заступники и хранители земли Русской… Мы приобщаемся к великому разуму и являемся Белым воинством: ноги наши в траве, а голова — в Небе… и пусть страшатся враги России нас, страхом греков перед кентаврами — русичами на конях. Конь наш белый… живет в храме Яви на Сиян-горе, вспрянем на него и поскачем по степи к прошлому, растворимся точкою в синеве Сварги у горизонта, станем едиными с нею и вернемся к своему народу с такими знаниями, которые спасут его от мора и войн, помогут одолеть Зверя и не сгореть в черном свете Черного солнца…

— Все так сложно, — обронил Егор, — ты проще можешь сказать, что нужно делать?

- А мы уже это делаем. Мы сохраняем Православную цивилизацию, она спасет Россию и через нее весь мир, погружающийся все больше в хаос. Я встречался с далай-ламой в Тибете, и на мои вопросы о Шамбале и тайнах Гималайских культур он очень просто и убежденно ответил:

«Центр мировой цивилизации в России»…

Смиренно сидевший в углу Васенька подошел к Егору и Ирине, их опять поразил свет любви всепонимающей, появившийся в его глазах, он кротко спросил:

— Мамушка, батюшка, отпустите меня к дедушке Илию?

— Зачем?

— Мне с ним так хорошо… я пойду молиться за вас.

### ГЛАВА IV

От станции в село Городок они приехали на санях. Возчик — старый с пожелтевшей от времени бородой дед долго, приглядывался к троим незнакомцам в справных полушубках, с лыжами и вещмешками. Любопытства он не выказывал, вяло погонял лошадей, озирая своим дремучим, но по-детски ясным взглядом заснеженные луга и леса, жадно вдыхал морозный воздух. Только у околицы села уверенно прогудел:

- Жить остановитесь у меня, нам с бабкой шибко просторно в доме. С харчами неважно…

- У нас припас с собой, дедуль, — уверил Селянинов и попросил: — Дай хоть за вожжи подержаться, соскучился по лошадям.

- Нельзя, председатель заругает, — испуганно отказал старик, — эт чё ж вы прохлаждаетесь при войне, чё тут позабыли у нас?

- Военная экспедиция, отец, — строго ответил Окаемов и спросил: — Вы давно здесь живете?

— Вся родова тут под крестом от незапамятных времен.

- Это хорошо, за чаем есть о чем поговорить… Егор Михеевич, ты осмотрись кругом: все тут сохранилось по воле Божьей в первозданном виде, а это село расположено на месте древнего, разоренного в Смутное время города Радонежа. В нем было семь церквей и два монастыря… а вон и замерзшая река Пажа у холма с Преображенской церковью… Тут проходила старая дорога из Москвы, там видна церковь села Воздвиженского, а вон Марьина гора, а на северо-востоке таинственная летописная гора, называемая «над Радонежем»… Аксаков писал о Радонеже: «На нем лежит какой-то особый вид тишины и уединения; точно Бог знает в какой глуши, и так хорошо и тихо становится на душе. Перед глазами нашими, за близкой околицей опять поле и опять леса. Так тихо и далеко. Так хорошо! Мир и простор…»

— Аль ты из этих мест, милой? — заинтересованно повернулся возчик Матвей к Окаемову.

- Почти из этих, у моего деда было под Софрино имение, и все эти места мне дороги с малолетства…

— Вона как… почитай земляк. Вот взберись на Радонежскую горку и оглядись, все узришь чё надо… Особливо ввечор, когда полыхнут по небу паникадила Соваофовы… золотой прах Млечнова тракта… жить бы и не помирать… да срок пришел врасти в землю…

Егор присматривался вокруг: все эти холмы не воспринимались горами, после каменных дебрей Станового хребта, где бродил в молодости. А зимняя археологическая экспедиция казалась ему бесполезной, но Илья так загорелся поиском святилища Белые Боги и неведомой Сиян-горы, что остановить его не мог даже Лебедев.

Встретила их опрятная старушонка, приветливо заулыбалась гостям у порога, а когда они перекрестились на иконы, вслед за Окаемовым, на нее даже нашел испуг… Отвыкла, чтобы молодые почитали Бога, и с трудом верилось в такое. Она быстро вздула самовар, выкладывая на стол скромные угощения, грибки и ягоду, отварную картошечку, темный ломоть хлеба. Постояльцы вынули свои припасы, и ужин выдался на славу, даже с сахарком чаем баловались… Дед Матвей пред этим истопил баню, и все попарились всласть с березовыми и дубовыми вениками.

Вытирая крупинки пота на широком лбу и дуя на блюдечко с чаем, Окаемов исподволь выспрашивал стариков о прошлом этих мест. Но про Сиян-гору никто из них не слыхивал, только появилась еще одна загадка. Старик припомнил, что по левому берегу речки Пажи когда-то была «Инобожская дорога», великий и просторный тракт «вселюдской»… Что за путь? Куда вела эта дорога, он не ведал. А на Поклонной горе между селом Воздвиженским и Троицким монастырем, в часовне «Крест» и рядом с нею, в 1612 году были благословлены войска Минина и Пожарского на освобождение Москвы от иноземных супостатов. Это знал Окаемов, но особо его захватил тот факт, что до разорения Радонежа в нем была богатая церковь Святого Рождества Христова.

Дороги от Радонежа вели во многие земли русские, а уж монастырей в округе и особых святых мест трудно перечесть… всех угодий и урочищ, моленных гор и речек с дивными названьями: Сумерь, Пажа, Воря…

Когда же приезжие дружно отчитали молитвы вечерние и собирались ложиться в тепло натопленной горнице и уже погасили керосиновую лампу, неожиданно скрипнула дверь и вошел со свечою Матвей в длиннополой белой рубахе. Колеблющийся свет делал его похожим на сказочного кудесника: с бородой до пояса, мудрым ликом и ясными всевидящими глазами. Он молчал, озаряя светом избу, и тихо вопросил:

- Хто вас послал сюда? И что вы ищете? Богопонимания иль богопротивления?

- Наше появление благословлено старцем, схиигуменом Илием, — поднялся с лавки Окаемов.

Он тоже был в белье и когда застыл перед Матвеем, Егор затаил дыхание перед этими людьми, дед сурово испрашивал истину и исповеди.

- На што вам это, все порушено и глумливо изгажено… Бог попран в России и беси вселились в люд некрещеный…

- Если в России останется хоть одна церковь и одна семья, Православие возродится. А церквей и люда праведного у нас много.

- Учено толкуешь… мне все одно помирать и, небось, в каталажку не потянут, но лишь бы вреда не было от ваших исканий народу и вере…

— Не будет.

— Когда ехали от станции, я краем уха слыхал, о чем вы говорили, и вот… когда увидал, как молитесь искренно, и правильно… решил помочь. Сведу я вас к своему старшему брату изветшалому, он много чё ведает про стародавние времена, книги божеские все на память читает и ум велик сохранил, даже в дряхлости… Он мне такое сказывал, что я потом со страху молился, не ересь ли его слова… Брат долгие лета прожил в лесах отшельником молитвенным, а явился в мир токма на упокой.

— Веди, прямо сейчас, — зажегся Окаемов.

- Счас ево тронуть не моги, в молитве он до утра… И мне с им надобно условиться… не всякова он примет и скажет слово.

Ночь Окаемов спать уже не мог и не давал своим друзьям. Когда ушел дед Матвей, Илья Иванович еще долго говорил во тьме, словно сам с собою, а Никола с Егором слушали:


Первый сказ на сон грядущим


- Я еще раз хочу объяснить вам, чем мы сейчас занимаемся — не бесовская прелесть, не ересь и не уход от Православия; мы должны отыскать новые белые камни в стены его охранительные. Ипатьевская летопись и «Слово о полку Игореве» гласят, что мы «Дажь-Боговы внуци», а он, Даждь-Бог, сын Сварогов, Бога Вседержителя, и почитался Солнечным. «Даждь» на санскрите — Белый, значит, мы внуки Белого Бога и правнуки Сварога. С приходом Христианства любовь к нему перелилась в любовь к Соваофу, а от Лады — к Богоматери. Ведическая религия Бга-русов не была извращенным язычеством, которое принесли варяги в Киев и ввели людское жертвоприношение. Исконная прарелигия была ведической религией сильной Мировой Жизни и Любви, она подготовила почву для Христианства и, переварив «греческую веру» на свой лад, дала ей свое понимание, и осталось Православие. Я вам говорил, что у наших пращуров было три ипостаси мира: Правь Божья, истина творящего существа — верхний мир. Явь — земная жизнь и Навь — подземный мир. Мне кажется, что даже в слове «Православие» заключен древний сакральный смысл «Правь славить» — славить Великого Белого Старца. Сварог в переводе с санскрита — Божество правящее миром. Остальные все прибоги — помощники. По сведениям древнегреческого писателя Прокопия, жившего в четвертом веке, как и в рукописи германского хроникера Гелмолда от двенадцатого века, наши предки верили только в одного Бога — Творца и Вседержителя. Называли они его разными именами: Бог, Старбог, Прабог, Сва-Бог, Сварог, Велик Дед, Слава, Светозар, Световид, Владимир, Один, Троян, Трояга, Триглав, Сварга, Исварог…

Одно из его имен — Слава, видимо, и дало название народу, славящему Его — славяне. Из этой глубины идет русское народное миропонимание, наша поэтическая космогония, Златая Цепь единства с Богом Отцом. Удивительная строка есть в найденных нами харатьях: «Тот, кто сражается с нечестивыми и со Злом — называются Бгарусы». Исварог есть и в санскрите и расшифровывается И-сва-рад- жа… Раджа — Царь… Я думаю что в древности этот город мог зваться Раджа-неж… ставший Радонежем, в этом что-то небесно-царственное и связанное со святилищем Белые Боги. Отсюда и принятие сына Бога — Христа и удивительная трепетная любовь к его Матери… В недавно переведенной нами песне бгарусы посылают три стрелы в тучу, чтобы разогнать ее и освободить Солнце, побороть зло… Старец Илий прав, что подъем культуры в древних мирах наступал только с расцветом Единобожия, а угасание — с дроблением религиозного образа, к утере смысла Единого Бога, Основы…

Чтобы опорочить историю, погубить корневую систему знаний наших предков, стоит лишь переиначить названия, и непонятные, требующие умного объяснения явления станут абсурдом. В нашем многострадальном Отечестве было много таких перевертышей. Много их, ножи острящих на Русь Святую, лживыми словесами впихивающих народу в сердце сатану, пыжащихся погрузить нас в вечный сон… И стали жить мы, братья, не по русскому закону. Для того и труды наши, чтобы вернуть изначальные мудрость и смысл, изогнать из умов русских чужебесную ересь…

Ведизм ариев, наших пращуров, еще не знал Христа, но высокая мораль их учения очень близка Его учению. Есть источники древние и в той былине, что пел Серафим на Княжьем острове, что Христос был семь лет у волхвов и кудесников наших…

Благой Закон требовал искания совершенства своего — как высшего долга человека! «Доброжелательный муж идет на Небо и занимает место среди Бессмертных… Благородные люди получают чудесную судьбу; их Солнца блестят в небе; они получают свою часть Напитка Богов (Сура, Сома, Амброзия) и продолжают существование… Нечестивый же человек ни на земле, ни в загробной жизни не может ни на что надеяться».

Долг вел от личности — к соборности! К заботе о духовном, а не материальном, к тайне принятия Бога и жизни, а Русская идея — это русская дорога к Богу… Враги наши как гнусные черви подтачивают этнический фундамент русского народа, чтобы оборвать корни и развеять единство духа; уводят нас от Богоносного пути к потребительскому; от закона соборности к рынку души и тела; от Православия к многобожию. Потому-то такая нетерпимость к нашему прошлому и боязнь его воскрешения, ибо не осилить нас тогда и не забрать желанные им просторы России… Они силятся любыми средствами оборвать Златую Цепь традиций, что им отчасти удалось в революцию, в воинствующем смраде атеизма… Враги наши чужды Православия, и потому их род тупиковый — они знают это и пуще сатанеют в ненависти…

Богоносность Руси еще до христианства подтверждается многими историческими трудами. Смерти в понимании древних не было, они знали о бессмертии души и не ведали страха ада — они искони были боголюбивы по своему генетическому мировоззрению и складу. Пращуры наши пели молитвы и славили Бога благого, не как варяги — Бога войны… Богу служили русичи не из-за страха, а из любви к нему… Они жили по Закону Любви, а не по Закону Страха… Их вера не страшила их наказанием, даже в Нави грешникам нечестивым мучений не предрекалось, а просто не было дальнейшего существования, и это было ужасной карой… В Нави жизнь стояла… а в Сварге была лучше, чем реальная жизнь… Поэтому вера являлась культом солнечным и радостным; наивно-детски звучит одна из молитв: «Свароже, если мы совершили ошибки, если мы не шли твоим путем, прости нас! Ты наш родной, наш Отец, Защитник Предвидящий! О, Небо и Земля, храните нас от зла».

С младых лет воспитывалась у каждого личная ответственность за свои поступки. Если сделал зло или предал — уйдешь в мертвую Навь, а если добро — в райское бытие в Сварге. Думай и выбирай… Лев Диакон Калойский пишет в своих трудах, как окруженные воины Святослава кидались на мечи, чтобы умереть свободными и со славой. Они никогда не сдавались в плен потому, что верили, если угодят в рабство, то, умерев там, отправятся служить чужому господину и не явятся в Сваргу «на радость дедов и бабок их зрящих»… Русич верил, что если погибнет в сече свободным, то к нему спустятся Перуницы и дадут испить меду-живы; и он сразу же идет в Сваргу из Яви в Правь. Там Перун встречал павшего в битве и за руки вводил в небесную кузницу, награждал чудесным оружием и кольчугой, и с непобедимыми ратниками-перуничами воин шел на врагов Бога, и Тьма отступала перед Дажьбоговыми воинами… Потом он жил в лазурной Сварге, пас стада на си потравных лугах, наполненный вечной радостью и сытостью, о чем мы читали в харатье… У Святослава недаром был воинский клич: «Нас мало, но мы — русичи!»

Константин Багрянородный писал: «Приходя на остров святого Георгия, россы совершали жертвоприношение под большим дубом и, сделав круг из стрел, клали в него хлеб и птиц. Это еще раз говорит о символическом жертвоприношении русичей, в отличие от варягов… Удивительное отношение предков к звездам: они верили, что свет звездный входит в человека и в нем живет. Потому и Святослав спал летом у костров в простой одежде воина, чтобы свет звездный проник в его тело и очистил его своим огнем… Они свято верили, что победа всегда на стороне добра, ибо Боги их были добрыми и не наказывали. О наказании Божьем ни в одном обряде или сказке не говорится. Русич очищался Огнем, Водой и звездным Светом. Он обращался к Богу, как к родному прадеду, и это родство — основная идея русской религии, а если он нарушал законы, становился преступником и нечестивым, то получал самое страшное наказание — его отлучали от рода, от Божественной семьи, и он в стыде и смятении пропадал навсегда в лесах, уже никогда не возвращаясь, в страшном ожидании Нави и бездействия, превращения в ничто…

И это сохранилось досель в русском человеке. Вот что писал Одоевский: «При всяком происшествии будем спрашивать себя, на что оно может быть полезно, но в следующем порядке: первое — человечеству, второе — Родине, третье к кругу друзей или семейству, четвертое — самим себе.

Начинать эту прогрессию наизворот есть источник всех зол, которые окружают человека с колыбели. Что полезно самим нам, то, отражаясь о семейство, о Родину, о человечество, непременно возвратится к самому человеку в виде бедствия».

Враги наши и Бога нашего пытаются приучить нас жить именно наизворот, чтобы народ перестал помнить традиции и заботился о материальном прежде, чем о духовном. В нас брошен нож… Великий мятеж зреет на русской земле… Ибо разделение веры — путь к упадку нации, что повлечет за собой войну. Уж очень соблазнителен такой огромный и богатый пирог, как наша земля…

Духовная немощь нации схожа с болезнью отдельного человека, разрушением его внутренней ориентации и гармонии, ведет к хаосу. Исчезает разум и порядок, расстраиваются двигательные функции, он стареет и умирает…

Поэтому мы обязаны помочь нашему народу отодвинуть занавес и показать могучую силу русской цивилизации, ее богоносность, ее добро и разумность, ее целительность для каждого и всего мира. Мы призваны открыть Врата Закона Священного писания Жизни, а не смерти… Чтобы вернулась к русскому русская душа…

И уж тогда никто не посмеет нас тронуть. Просветление России вызовет смертный ужас у врага, и трепет и страх нападет на них от лица русских воинов, и оцепенеют они, и не станет быстроты в ногах и руках, и в тряси срамной издохнут… И бысть сему!

Дед Матвей побудил гостей на заре. Они наскоро позавтракали и попили травного чая, вышли во двор. Морозная заря пробивалась на востоке, удивительно чистый воздух благостно вливался в грудь, отгорали над головами паникадила Соваофовы, золотой прах Млечного Пути истаивал от света. После прочтения харатий и духовной лекции Окаемова о предках Егор с удивлением заметил, что смотрит на мир по-другому, в него словно влилась поэзия древних понятий пращуров, и он жадно любовался зарею, закуржавленным снегами лесом, светом остывающих звезд и чуял, как свет их проникает в его тело и живет, очищая его.

Старик шел впереди в длиннополом белом тулупе, подпоясанном красным кушаком, в руке у него был костыль, поскрипывающий в снегу. Они добрались к избе на другом краю села и поднялись на поюшее деревянное крыльцо. Матвей велел обождать и ушел в темь коридора, нашаривая дверь, — уладить разговор с братом приезжих людей. Его долго не было, потом дверь скрипнула и в слабом озарении свечей, исходящем из дома, он поманил рукой, глухо проговорил:

— Заходите, люди добрые, Боголюб ждет вас.

- А как его величать по имени-отчеству? — зашептал Окаемов.

- Так и зовут все с младых лет — Ботолюб. Я уж сам не помню, как его звали раньше, век прошел…

Все трое вошли за стариком в низенькие двери, склонившись под притолокой. Окаемов прошептал Егору:

- Двери низкие в русских домах специально сработаны, хочешь не хочешь, а хозяину поклонишься…

В первой комнате темнела огромная печь, а из горницы тёк свечной свет. Когда дед Матвей посторонился, пропуская их вперед, они так и оторопели. На вывернутом белым мехом кверху огромном тулупе сидел кряжистый, огромный старик, как дуб древний, заросший мхом зелёной бороды и волос. Он молча взирал на пришлых, на то, как они крестились перед иконами с горящей под ними лампадкой, и молчал. На приветствие только кивнул головой и что-то по-медвежьи уркнул. Младший брат скинул свой тулуп, оправил бороду и присел к столу, повернувшись к стоящим:

- Присаживайтесь, добрые люди… раздевайтесь, тут у брата тепло от свечей и лампад, и дух травный, ладанный, благость… Ну вот, Боголюб, ученые люди интересуются нашим прошлым житьем и знают многое про наши места, да главное стремятся постичь, может быть, чё и подскажешь?

Боголюб молчал. Он пристально разглядывал из-под лохматых бровей чужаков, и взгляд его был пронзителен, как свет звезд… Наконец он низким голосом повелел младшему брату, как мальчишке:

- Поставь самовар, Мотька, там щепа у порога и уголья, а мы потолкуем натощак.

- Да мы позавтракали, не беспокойтесь, — сказал Окаемов.

- У меня особый чай с сотой медовой и пергой, спробуйте… И что ж вас, милые люди, антиресует в наших краях? Што за нужда приспичила зимой ехать в Городок?

- Нами найдены древние документы, в которых говорится, что где-то здесь было старое святилище Руси под названием Белые Боги и существовала Сиян-гора с храмом на ней. Вот это нас и привело сюда, — заговорил Окаемов.

Все трое заметили, как вздрогнул дремучий дед при словах о святилище, поначалу нахмурился в раздумьях, а потом поднял голову и беспечно проговорил:

- Чево теперя о том вспоминать, столь колен в православии родилось, кабы не ворохнуть смуту в людских умах… Не всяк разумеет о вере праведно… выдюжат ли, нынешние хлипкие разумом и телесами доспехи Боговы подымут ли меч-кладенец на осиление зла, натянут ли лук и вложат ли стрелу разящую супротив аспидов, заливших нечистью веру и земелюшку русскую… Есть ли богатыри смелые ныне? Вот в чем сумлеваюсь… Гиблый народец пошел, безверный и суетный — до Бога ли ему? Вот в чем беда…

— Есть такие люди, — заверил Окаемов.

- Я вот Мотьке наворчу, што сбаламутил вас и привел ко мне. Может, и были Белые Боги, может, и нет, никто не помнит… Вы уж лучше похвалитесь, как германца допустили к Москве и што творится в миру. Поговорите со мной, попьем чаю, может, чё и упомню, — он грузно повернулся к столу и крепко уселся в ожидании самовара.

Опять углубился в себя, словно забыв о гостях, губы его вздрагивали под густыми усами; что-то шептал старый или читал молитвы, было не разобрать. Когда чай был налит и Матвей утвердил на стол большую обливную чашку с пахучими медовыми сотами, Егор хмыкнул и сказал:

- А ведь Серафим нас тоже медом привечал на Княжьем острове.

Боголюб вдруг очнулся и долго посмотрел на Быкова, потом тихо вопросил:

- Никак живой ишшо Серафимушка под дубом-то?

— А вы что, его знаете? — удивленно вскинулся Окаемов.

— Как же, не раз пешком являлся ко мне по пути в Сергиеву лавру и иные святые места, ночевал и жил недельку для передыху, он меня бортничать и обучил. Коль будете у нево ишшо, поклон кладите от Боголюба, святой человек он, редкой силы отшельник… Я их всех знаю, многие через этот порог прошли к святым местам, иные уж в землю вросли, иных власть половила в лесах и сгубила на Соловках, и туда путь мною не раз хожен, и в Валаам и другие Боголесья знаемы…

Боголюб пил чай из огромной глиняной кружки, почерневшей от времени и копоти, мед брал осторожно, мусолил жевку воска во рту, прихлебывая чай духмяный и сладостно жмурил глаза.

- Почему дорога по левому берегу Пажи звалась «Инобожской», поляки по ней пришли и иные разорители земли русской? — стал осторожно расспрашивать деда Окаемов.

- Ишшо ранее звалась так… Дед мне сказывал, што по ей скакали на конях дружины князя московского и силком загоняли огнищан зимой креститься в прорубь… А в те времена своя была вера, и греческую не особливо понимали, бегли от дружин в северные леса, обижались на князя. Видать, и прозвали тогда дорогу, так мне мой дед сказывал, а ему — его дед, так до самого крещения Радонежа ниточка осталась…

- Но по летописям Радонеж основан в тринадцатом веке?!

- А хто ведает, когда он заложен? Мне ить деды весть послали, а в книжках ваших всяко можно начертать.

- А когда разрушили шатровую часовню «Крест», где было благословлено войско Минина и Пожарского, кто ее разрушил?

- Анчихристы… боясь нового благословения на их изгнание… Пожалуй, лет шесть тому, аль боле, не упомню уж, налетели яко вороны, все в черной коже, яко черти, и растерзали достопамятную веху пути русского… Видать по сатанинской указке вершили зло, шибко стирались угодить главному разорителю…

- М-да-а, — сокрушенно отозвался Окаемов, — придет время, восстановим в первозданном виде и благословение обретет новая Православная Армия на изгнание супостата. И время это настанет!

— Дай-то Бог! — широко перекрестился Боголюб.

То ли от чая, то ли от приветного разговора он отмяк душой и уж не сторожился гостей, не чурался, как с первого раза. Отер пот со лба вышитым рушничком и вдруг улыбнулся, просиял ликом, разогнав морщины с высокого лба.

- А сколь тебе лет, дедунь? — спросил Никола Селянинов.

- А хто их считал, года-то… по лесам парнем жил ишшо при крепостном праве, когда христиан на земле рабами морили сытые баре… Вот гляжу на вас и диву дивлюсь, ить те порушители церквей не помилуют, коль прознают о ваших делах и откровениях… Но есть благословение у вас старца Илия, ево я тоже хорошо знаю, и он зря не благословит на поиск веры… давних Белых Богов, в этом такая тайна сокрыта, што мир сотрясется… вот так… Аль вы живота свово не жалеете? Погонят в Соловки на смертные моления… Но раз Илий наказал, что-то и упомню. Слыхивал от дедов, от схимников и калик перехожих… А деды мои слыхали весть от своих дедов, а те от своих дедов, а пращуры сами зрили и бряшну творили у Бел-горюч-камня на Сиян-горе… поведую… Токма храма и идолов там николи не было. Храм Яви для бгаруса был весь земной околесный мир, дубравы заповедные, сама жизнь и есть Храм Яви… Токма Бел-алтарь камень содержался на моленном месте, бел-конь кормился и охранялся, да горел неугасимо зимой и летом дубовый костер Перунов, от него брали уголья бгарусы и затапливали печи в своих домах…

- И все же, откуда пришло название Белые Боги? — не унимался Окаемов, нетерпеливо ерзая на лавке.

- Мнозех же временах утекло, лес и бор дубравный велик был, бгаруси же умом горди быша и творяху молитвы от любги нарекаша отшельников мудрых — Боги Белии… а Бог един был и есть… Старцы белии рекохом истину чудную и разидошася по земле мовь о их мудрий и смыслении, нарицахуся се Боголесье святилищем Белии Боги…

Боголюб словно погружался в прошлое, стал говорить все непонятнее, языком древним он владел, к Всевышнему воззвал думы сокровенные, и глас его окреплялся в поискании дедовских путей к чести… Открывая вежи незнаемые внимавшим гостям…

Враны по дубам граяли, щекотали соловьи, словеса обретали чудесный орнамент, зори прошлого вставали перед глазами, священное предание истекало из-за тридевяти земель, из тридесятого царства Трояньих веков…

Егор и Николай уже перестали понимать сказ, постигая смысл только интуицией, но Окаемов ловил каждое слово и знал его, на коленях его лежала тетрадь, и карандаш стремительно летал по ней, записывая гимн о Белых Богах, эту живую молитву о красе земли русской, потрясенный сочными и яркими красками слова древнего…

Обычный восход солнца превращался в одухотворенное действо, и сам Дажьбог поднимал златой щит над землею и летел на огненном комони, а плачущая росою Ночь уходила, и бгарусы возносили молитвы теплу и свету, и пили молоко земное и небесное и ликовали в своем едином храме Яви, видя живыми глазами и постигая чистым разумом творящую мощь природы, зрили наяву творение Бога, слышали шорохи роста трав и бег вод, подпевали радостному хоралу птиц, а Заря рожала Солнце в крови и муках людских… Молящиеся искали разгадки тайнам мира, находя свое место в нем. А зарницы превращались в летающих над лугами русалок, Берегиня охраняла Жизнь и Огнь, а воины в погребении другов своих, павших в битве, зачем-то окунали в реку детей и петухов, а потом пели и плясали на тризне, уверенные, что усопшие присутствуют здесь и видят, как покинутые ими друзья радуются пути их из Яви в Правь, удостоенные щедрой юдоли Сварги за доблесть ратную, за обережение рода своего.

Из уст Боголюба лилась молитвенно-возвышенная, поэтическая музыка сказа о любви к Богу и первостарцам, лилось учение Добра.


Второй сказ на сон грядущим


Короткий зимний день истухал, и трое гостей опять собирались ко сну в темной и теплой горнице деда Матвея, когда Окаемов стал растолковывать все, что говорил Боголюб…

- Нам поведано об истоках великого Русского Старчества. Из достопамятных времен льется этот поток духа русского, и надо понимать, что Преподобный Сергий Радонежский не случайно явился в удивительном месте, где в могучих Боголесьях еще задолго до крещения Руси было самое главное святилище Белые Боги, таинственное Беловодье не отсюда ли истекало… Сергий наверняка был посвященным в древние знания, он, как и Белые Боги — отшельники, постигал истину в тишине заповедных дубрав.

Вспомните, я вам рассказывал о детстве Сергия… Ему трудно давалось учение… Однажды отец послал отрока Варфоломея на поиски жеребят, и вдруг из могучего дуба выходит к нему старец, благословляет, и отрок просит только одного — Знаний… Он приглашает старца к себе домой в гости, и тот заставляет его читать священную книгу, отрок Варфоломей чудесным образом сразу же читает без запинки и превосходит всех в учении…

Все дальнейшее житие Преподобного Сергия настоль превосходило обычное монашеское отшельничество по крепости веры и подвигам духа, что у меня сейчас родилась мысль о благословении Сергия на собирание Руси и победу в Куликовской битве старцем очень высокого ранга и силы, учительствовавшему отроку Варфоломею… Здесь кроется какая-то великая тайна, тем паче, что я сам читал древний апокриф о хождении Сергия в Беловодье… То, что делал Сергий Радонежский, свидетельствует о его посвящении в святые знания русского старчества…

Как поведал Боголюб, священные старцы являлись из лесов на моления в длинных белых рубищах, подпоясанные красными поясами, имели длинные волосы и бороды до колен. В руках они держали вишневые посохи с серебряными, медными шариками-булавами и фигуркой крылатого — Крышного Бога, и только у одного из них, самого мудрого и древнего, это было сделано из золота, и на груди он нес золотой диск в обрамлении колосьев, символизирующий Солнце, как знак Дажьбога внуцев…

Отшельники — Белые Боги постигали истину в глухих местах, в дремучих лесах, недоступных миру, удалившись в тишину природы, отринув все суетные помышления и обязанности жизни. Творили молитвы, омовения, очищались Звездным Светом, а скудной пищей и строгим постом они упрощали свои требования к жизни, а службой Белому Богу — освящали душу. Годами и десятилетиями молились они и молчали, прежде чем обрести Сварожье Слово и постижение Знания-Истины. Они не знали лжи, пребывая в Правде. И только обретя абсолютную гармонию и силу, Белые Боги выходили к трем кострам и Бел-горюч камню — алтарю и приступали к труду учительства Закона Божья. Своею мудростью подавая добрый совет бескорыстно.

Боголюб поведал о дивном провидчестве старцев. Они называли всех незнакомых, явившихся на моления из дальних мест по именам, знали наперед их нужды и просьбы их грехи и добрые дела. Ничего нельзя было утаить от них, и с худыми намерениями лучше было не являться пред ясным взором. Их уважали и боялись даже князья, у коих худых дел было немало. Тем, кто потерял своих родных в сече, тосковал о них и стремился до времени заглянуть в Навь, они твердо указывали забыть тоску и обратиться к Жизни, освобождали души страждущих от мук. Гневом Божьим грозили нечестивым и жадным, просящим о богатствах.

Белые Боги не ели мяса и рыбы, а только ячменный и житный хлеб, мед, пили отвары целебных травушек. У них были особые лесные бани, где они творили омовение каждый день и следили не только за чистотой духа, но и тела. Скудная пища и утерпение от соблазнов давали победу над бренью и отрекали от сладостей жизни и лени-сытости, что позволяло им быть ближе к Небу. От жизненных благостей отрекались не для умерщвления плоти своей, а для здоровья. Ценой строгости старались углубиться в себя, а там, найдя свои слабости, и истребить их и стать еще чище. Это был путь укрепления воли, а не умерщвления плоти. Это был стоический путь познания мира и человека, ибо, постоянно думая о добре, преодолевая терзания злых бесов, они несли людям только добро и спасение, все испытав на себе…

Еще удивительная деталь, поведанная Боголюбом. Старцы имели своих учеников в лесах, они были молоды и сильны. В отшельнической жизни общения с женщинами они не имели и видели их только во время молений на Сиян-горе. Но был обычай, и он не осуждался ни старцами, ни русичами. Если женщина была бесплодной, а это считалось страшным грехом, вселением злых духов, то эта женщина шла в леса молиться, искала отшельника, и он был не вправе отказать ей иметь дитя… И все бесплодные рожали мальчиков-бельцов, подрастая, они начинали томиться неизъяснимым зовом Боголесья и уходили в отшельники… Первенец уходил в мир своего отца, а женщина продолжала рожать и была счастлива, она исцелялась…

Искони женское начало было творящим. Центром женского мироздания была жертвенная любовь. Древний историк Ибн Масуди, ездивший по русской земле в те времена, писал, что жены русичей охотно кидались в пылающие костры, на которых сжигали их мужей, погибших в битвах, надеясь с ними вместе попасть в Ирий и продолжить вечную жизнь с любимым. Их никто не заставлял делать это против своей воли и никто не удерживал святого порыва души…

Богослужения совершались в определенные времена года у Перуньего костра и Бел-горюч камня под большим дубом, символизирующим Древо Жизни. Около него стоял старейшина с золотым диском на груди, а рядом с ним и за спиной другие отшельники. С одной стороны костра по правую руку располагались воины и все мужчины рода, по левую руку — старики и дети, напротив через костер — женщины. Все строго, среди мужчин на почетном месте вождь и старейшина, у женщин— самая мудрая старуха, при требах в молениях смешиваться было нельзя…

И вот старец Боголесья с золотым, сияющим от костра диском под белой бородою начинал молиться, остальные хором подхватывали святую песнь. Все это походило на нынешнее богослужение в церкви. Люди держали в руках восковые свечи и священные предметы, взлетали искры костра к звездам, огонь освещал вдохновенные лица, все сливалось в единую мелодию и славу Богу Всевышнему. После этого было жертвоприношение ярки-овцы, старики гадали по лопатке и внутренностям о предстоящем урожае и грозящих нашествиях врагов. А потом начинались хороводы и настоящий праздник: песни, пляски, воины соревновались в ловкости, все заканчивалось трапезой. Каждый получал по малому кусочку жертвенного Агнца и веселье продолжалось до утра, до прихода благой Зари, вестницы Солнца, с восходом которого богослужение заканчивалось на высокой ноте радости жизни… И пели ликовальную песнь, и бросали вверх зеленую траву, благодаря Сваргу за посланные весну и тепло…

* * *

Боголюб встретил их рано утром следующего дня приветливо, и вновь за чаем с медовыми сотами он говорил сначала понятно, а потом опять стал уходить, погружаясь в давние времена и рекохом притчу древнюю, глаголаху с закрытыми очами и раскачиваясь на лавке, яко дуб обомшелый зеленым мохом бороды…

Окаемов все так же борзо записывал в тетрадь за сказителем и уже к вечеру, после непонятного для Егора и Николы какого-то повествования, очень разволновался, а Боголюб, ни на что не обращая внимания, аки из рога изобильного великого прошлого, лил и лил любомельные меды сказа своего волшебного…


Третий сказ на сон грядущим


Третья ночь затмила оконца дома старика Матвея. Трое истомленных гостей улеглись спать, потушив свет, и Егор с нетерпением стал ждать, о чем поведает Окаемов. в этот раз. Илья Иванович долго ворочался, вздыхал и молчал. Наконец Егор не вытерпел и спросил:

— О чем же рассказал Боголюб, что сон к тебе не идет?

- И говорить страшно… и умолчать не в силах, — тихо отозвался Окаемов, — земля незнаемая, Русская земля… И течет кровь русская как река сильная, грехов ради наших, гнев Божий за попрание Веры и предательство Отечества. Мы забыли Бога и отказались от заступничества Богородицы… Как говорили отшельники о нечестивом: «Бог отступился от него»… Злой и суетный человек отходит от Бога и служит темным силам… А наш народ в годы революции увели от Божьей Семьи, и он гордынею своей намерился построить рай земной, но по наивности не помышлял, что ведет его уже не Бог, а Сатана и его слуги мерзкие толкают к погибели. И эта война ими затеяна на искоренение русских людей и вся надежда только на просветление и обращение к вере, только на исполнение Определения явленной Богородицы…

- Илья Иванович, ты что-то недоговариваешь, о чем все же поведал Боголюб? — опять спросил Егор.

- Дивья-дивные открыл нам старец ветхий, такие глубины и такие дела, что вообразить невозможно и не верить нельзя… Он поведал о древней письменности крюками, той самой, что мы нашли на харатьях. Ключ к письменности почитался священным и находился у отшельников — Белых Богов. Письмена выжигали на дощечках раскаленным железом, потом покрывали воском. Исконная праписьменность наша сродни руническому и санскриту. Белые Боги знали письменность и счет за много веков до рождения Кирилла и Мефодия, но учили только избранных людей, ибо все- письмена почитались священными и хранились в тайне от врагов… Потому очень мало дошло к нам первоисточников… На выструганной сухой дощечке острым шилом проводилась Черта Богови — символ линии горизонта, отделяющая Землю от Сварги, а потом под этой линией писали и прожигался текст, точь-в-точь, как в санскритских письменах… В их и наших ведических текстах есть единая система образов, но наш современный язык оторвался от тех первообразов, только в некоторых словах остались общие корни, и не занимайся я ранее древней письменностью, вряд ли смог бы перевести удивительную Добрую силу знаний наших предков, а они были обширны и точны… Только недавно ученые определили, что Вселенная наша имеет форму яйца… Откуда об этом знали наши пращуры? Кто и когда писал Законы Ману? А Боголюб поведал совсем дивное… Помните, на Княжьем острове старец Серафим пел нам былину о зиадах и Христе. В сохранившихся источниках описания земного пути Господа нашего семь лет жизни его отсутствуют… Так вот… Христос был в гостях у Белых Богов именно здесь… Он жил в здешних дубравах с отшельниками-старцами, и они ведали ему… Я считаю, что именно поэтому Пресвятая Богородица покровительствует России и любит ее Боголесные пространства, ее народ, принявший учение ее Сына… И в сердцах русских Он всегда был и есть Русским Богом, ибо Учение Его сродни их миропониманию, доброте душевной, их постоянной борьбе со злом и нечистью… Бог Отец послал Его в русскую землю… Оттого Русь — Святая. А «русская душа — христианка», и русский народ живет духом Его…

### ГЛАВА V

От Городка они шли всю ночь на лыжах, и перед рассветом Окаемов приказал зарыть их в снег вместе с маскхалатами и проверить оружие.

— Куда ты нас привел? — спросил Егор.

- Параклитовая пустынь… цель же нашего поиска в пяти верстах отсюда… Гефсиманский скит и Черниговский пещерный монастырь, он всего в трех верстах от Троице-Сергиевой лавры.

- Ну и пойдем туда на лыжах, зачем их бросать? — опять недоумевал Егор.

- Там особая секретная тюрьма НКВД, и нас могут заметить по лыжному следу. Мы пойдем старым путем, приготовьте фонари и запасные батареи.

- Неужто монахи прорыли сюда подземный ход, за пять километров? — удивился Николай.

- Там есть ход и в Лавру и еще невесть куда. Я не удивлюсь, если сыщется путь до самой Москвы. Идемте же…

Он привел их к потайной двери в подземелье, и они спустились в тепло и кромешную тьму. Лучи фонарей освещали узкий и невысокий туннель, уходящий в неведомое, кое-где под сапогами всплескивала вода, но в основном ход был сухим. Застоявшийся парной воздух туманился в свете, они шли и шли, пригибаясь в иных местах. Как и на пути к подземному храму за Днепром, они видели многие отвилки и какие-то глухие помещения.

Через час пути со сводчатого потолка, обложенного кирпичом, стала сочить капель, и Окаемов объяснил:

- Над нами дно озера, ход сверху укрыт глиной и песком, насыпанным гребнем со льда строителями, скоро будем на месте. Егор, смотри вперед повнимательнее, наш путь может быть заминирован.

Быков пошел вперед, освещая пол и стены и вскоре действительно заметил тонкую проволочку, протянутую над полом. Разрядить мину для него не составляло особого труда, он еще внимательнее стал приглядываться и снял пяток противопехотных мин нажимного действия, благо над ними была заметна потревоженная и более светлая земля. Они крались все осторожнее и вскоре вступили в первую подземную церковь.

Окаемов даже простонал, осветив фонарем фрески на стенах. В смертной печали смотрели на них три старца дырами вместо глаз. Новоявленные бесы в глумливом страхе прострелили им мудрые зраки. На полу валялась мотыга, ею пытались соскоблить штукатурку и уничтожить образы святых. Затхлый мертвенный дух наполнял подземный храм, пахло кровью, на уровне груди в стенах зияли обхлестанные черным дыры от пуль.

— Здесь расстреливали, — догадался Егор.

- Да, да… святые места притягательны для бесов, — глухо отозвался Окаемов. — Более трехсот монахов жили в подземном монастыре… Я был тут еще до революции и видел пещерных затворников… где они теперь… Озера вокруг монастыря и Гефсиманский пруд вырыты вручную… трудно поверить, что это сделали два монаха, давшие обет и принявшие послушание всю жизнь не выпускать лопаты из рук… Подземный ход, по которому мы пришли, по преданию, вырыл один монах… Представьте себе силу духа русских послушников, перенесших личные страдания, терзающие их души, и неимоверные тяготы во имя Христа. Велик путь их для народа и России, которая теперь несет крест на Голгофу, ослушавшись их предсказания, и сама будет распята дикими варварами. Мечом и кровью внедряющих сатанинское учение на святую землю нашу… Будет распята, если мы не помешаем этому…

Черниговские старцы великую славу имели на Руси… здесь под землей Иеромонах Агапит принимал и исцелял десятки тысяч паломников, тут жил удивительный по силе духа и прозрению старец Варнава, который предсказал посетившему его Николаю II путь мученика и прозорливо написал о будущем России: «Преследования против веры будут постоянно увеличиваться. Неслыханные доныне горе и мрак охватят все и вся, и храмы будут закрыты. Но когда уже невмоготу станет терпеть, то наступит освобождение. И настанет время расцвета. Храмы опять начнут воздвигаться…» Ежедневно старец Варнава целил души и тела около тысячи паломников и умер здесь в алтаре, стоя на коленях в молитве пред Всевышним… Умер с крестом в руках… Здесь есть целительный источник Черниговской Богоматери и должна быть ее чудотворная икона, если враги не уничтожили ее…

Икона оказалась на месте. Под нею полулежал толстый камень, стертый наполовину коленями паломников, он был в засохшей крови. Окаемов пришел в какую-то священную ярость, его всего трясло, он хрипло выдавливал слова, малопонятная его речь пугала Егора и Николая, и они ничего толком не могли понять из его почти бессвязного монолога:

— Вот оно и есть то самое сатанинское язычество, к коему враги пыжатся пристегнуть древнерусское православие. Смотрите и запомните этот вандализм, ему нет прощения! Они устроили жертвенник своей гнусной веры на нашем святом месте и христианской кровью обагрили эти чистые церкви, вы посмотрите, на стенах пыточные крючья, изуверы, средневековая инквизиция… Варвары!!!

Вдруг в туннеле послышался крик и дикий хохот. Окаемов разом смолк, и все трое прислушались.

- Идут сюда, — предостерег Быков, — надо укрыться в келье.

Они быстро прошли в ближайшую тесную камору и затихли. Крики приближались, из щели приоткрытой двери кельи они увидели пляшущий свет факелов; подземную церковь заполнили невиданные люди в черном одеянии с острыми шишаками балахонов на голове, так одевались средневековые палачи… Они притащили кого-то за руки и бросили на молитвенный камень. Один начал читать длинный текст на непонятном языке, лишь Окаемов понял его и гневно прошептал:

— Служители Зверя…

Десяток факелов освещали все, что происходило перед глазами невольных зрителей. Главный из пришлых достал ярко сверкнувший нож и стал колоть им вскрикивающую жертву. Егор было рванулся туда, но Окаемов сильно сжал его плечо и выдохнул:

— Их много, не справиться…

Быков зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел последний взмах ножа, отчаянный вопль и булькающий хрип казненного. Двое в черном держали его за руки, двое за ноги, а жрец собирал из перехваченного горла хлещущую кровь в темную чашу.

Крики животного восторга наполнили оскверненную русскую церковь, потрясая факелами, палачи закружились над зарезанным человеком в ритуальном танце, хохоча и беснуясь…

Егор тихонечко толкнул в бок Николая Селянинова и шепнул ему: «Стос! Без оружия, как учил…»

Стремительными тенями они метнулись к черным призракам, и подземный храм огласил такой вопль Быкова, что двое уронили от испуга факелы и все пляшущие замерли в неестественных позах, как Парализованные. Еще ни когда Егор не бился так неистово, никогда не осеняла его подобная энергия возмездия, как в этот миг. Он ощущал себя в вихре полета и единым прикосновением карающей руки валил намертво мерзких зверей. Их спесивая уверенность в безнаказанности, чувство своей всепроникающей дьявольской силы и страха, принесенного людям этой земли, были так незыблемы в их сознании, что они даже представить не могли, что с ними делают, и только жрец заверещал в испуге, оставшись один, взмахивая перед собой ритуальным ножом и отступая к стене, на которой покоилась чудотворная икона Черниговской Богоматери. Он понял все, занес длинный тесак над ее ликом в слепой ярости, но не успел ударить…

- Веруешь ли ты во Христа воплощенного?! — рявкнул Никола Селянинов.

Этот резкий вопрос возымел удивительное действо, жреца скорчило, ударило о стену, но он все равно лез к иконе, и тогда Никола так врезал ему в прыжке ногой, что тот сломался как трухлявый пень и рухнул… нож звякнул о стену и улетел во тьму. Быков еле оттащил Николая от мертвого жреца, тот изломал его всего и напоследок сорвал черный балахон, и они оба отпрянули в испуге. Свирепо скаля зубы и пяля недоумевающе выпяченные глаза, на оскверненном молитвенном камне лежал генерал Лубянки.

Перешагивая через трупы врагов, подошел Окаемов и промолвил:

- Собаке — собачья смерть! Да простит нас Богородица!

— Он осторожно снял чудотворную икону со стены и приказал: — Надо немедленно уходить, скоро хватятся… но наверху вряд ли остались особо посвященные… вы не представляете, что натворили… вы уничтожили осиное гнездо, возможно, самое главное или часть его, — он взялся срывать балахоны с мертвых и под каждым открывались высокие чины тайной охранки… — За мной! Идем подземным ходом к Лавре. Как бы нам перекрыть за собой ход?

- Они его сами перекроют, — Егор сорвался с места и скоро принес снятые им мины, на ходу вкручивая взрыватели, — в церкви их ставить нельзя, а в начале хода я им устрою гостинец…

Ловко орудуя финкой, он вырывал ямки и ставил за собой спаренные мины. Они бежали тайным ходом к самому Сердцу России, к Троице-Сергиевой лавре. Вокруг было столь ответвлений, келий и тупиков, что отыскать их след в таком лабиринте было непросто. Когда они уже были близки к цели, сзади глухо рвануло, потом еще раз и колыхнулся воздух в туннеле.

- Есть! — успокаивающе проронил Быков. — Я горняк и установил мины так, что свод непременно рухнет, и они побоятся дальше сунуться.

Перед самым выходом на поверхность Окаемов остановился, медленно оглядел своих спутников и проговорил:

- Мы находимся сейчас в священной Маковице… так назывался холм, где преподобный Сергий вознес монастырь… Это место почиталось и привлекало внимание русичей еще задолго до его строительства… Сохранились предания и летописные источники, что над Маковицей в древности являлись чудные столпы света и это почиталось как знамение Высшего Бога…

— Мы это искали? — спросил Никола.

- Мне кажется, что мы нашли все, что искали… Это и есть искомая Сиян-гора и где-то рядом с нами лежит в земле тот самый сказочный Бел-горюч камень… первый камень, уложенный в Храм Россию… в ее фундамент. Мы искали очаги древнерусского православия.

- А было ли язычество? — спросил Быков, — все так сливается, что не разобрать. Почему возникло понятие — русское православие, эта сердцевина христианства. Почему для русского человека Христос воспринимается так лично?

- Исихазм — пещерное затворничество прослеживается на Руси с первых веков христианства. Знаменитые пещеры киевские, в них покоится прах Ильи Муромца, досель охраняющего Русь, были и многие другие. Но через столетия варягами было внесено язычество сатанинское с людскими жертвоприношениями, это было противно духу русскому, и народ готов был принять Христа, ибо его учение жило в Руси уже века. Повторяю, Бог Отец послал Сына в землю русскую к мудрецам, и русский народ живет духом Его. Враги Христа навешивают нам кровавое язычество, но пусть оглянутся на инквизицию и свою кромешную историю.

- Но ведь Сын был послан к иудеям, богоизбранному народу, — вставил Никола.

- Это вредное заблуждение… Да, он избрал иудеев, погрязших в грехах, разврате, обмане ростовщичества, избрал и послал Сына, чтобы спасти их, но они убили Его и потому мертвы духом, потому люто ненавидят Христа и делают все, чтобы погубить корни Божьего древа на земле. Они были и остаются язычниками, и обвиняют других в язычестве, но почитайте их Кабалу, Тору — там такой лютый расизм, что волосы дыбом встают. Впрочем, самих-то иудеев давно нет, они все истреблены в войнах и ассимилированы, а их место заняли хазары… Византия помогала разгромить их, а Святослав расплатился с нею тысячами военнопленных, которые и развалили её. Мудрый Святослав знал способности этого троянского коня… И подарил его своим сильным недругам, натравливающим на Русь кочевников и пытающихся сделать Киев своей колонией…

— Что же нужно делать? — промолвил Егор, — что?

- Чтобы бороться с врагами Христа в русской Православной Крепости, нам дано изучить фундамент ее, ее светлые питательные родники духа, собрать колосья Веры и сеять, сеять зерна русского православия по всей нашей земле… все одно где-нибудь взойдет и даст плоды. Так наставлял нас смиренный Илий. Смерть нам не страшна в отличие от врагов… Смерть для истинного верующего — вечная жизнь. Мы находимся в духовной колыбели древнерусского старчества, этих Белых Богов — отшельников, почитающих и славящих Единого Бога — Творца и Сына его и Мать Пресвятую… Вот и весь мой сказ… А теперь пораскиньте мозгами: почему именно на Сиян-горе и былом святилище возникла Троице-Сергиева лавра, и на всех сакральных местах высятся храмы православные? Почему Христос и Богородица избрали Русь своим домом? Почему древний Русалим для каждого русского человека священен, как часть прародины? Думайте!

Они вышли на свет через один из тайников в самом монастыре, незаметно перелезли через стену и спустились по веревке. По территории монастыря уже метались какие-то люди, суетливо озираясь и кого-то ища.

На окраине Загорска их ждала машина у частного домика, посланная Лебедевым. Все свершилось по плану Окаемова. Они быстро переоделись в свежее обмундирование, сожгли фиктивные документы и просмотрели новые, выполненные умельцами русской разведки. Машина неслась по заснеженной накатанной дороге. В кузове под тентом молча сидели трое, кутаясь в полушубки. Никола Селянинов бережно прижимал к груди спасенную чудотворную икону Черниговской Богоматери, и она так грела его, такая радость окрылила сердце, что слов не хотелось говорить. И вдруг он почуял на руках влагу, ожегшую его кожу… Недоумевая, он осторожно снял холст с иконы, тоже с проступавшими мокрыми пятнами и вскрикнул:

— Смотрите! Смотрите! У нее бегут слезы! Она плачет!

Из Ее пречистых глаз вызревали жемчужные капли и сбегали вниз… Окаемов недоверчиво подставил руку и поймал капельку, крестообразно помазал лоб себе, Быкову и Николаю…

Икона обновлялась стремительно. С одного угла она все более светлела, улетучивалась древняя копоть и тьма. Очищающая сила истекала, смывая слезами невинными боль и страдания, все зло творимое на русской земле… вот она уже воссияла вся, пурпуром засветились поволоки одежд, прояснел лик Матери и Спасителя… От иконы лился свет, завораживал, и сердца всех троих бились в едином ритме и едином порыве великого чуда… Богородица радовалась своему спасению из лап вурдалаков, Она живым взором глядела на них, трепетно прижимая к себе Дитя, и Николю почудилось, что им холодно на морозе, он сорвал с себя полушубок и укутал ее, обнял руками и прижал к себе, чуя в ней трепет и дрожь живого обновления…

Машина въехала в ворота монастыря, и никто не удивился, увидев спешно идущего к ним старца Илия. Он сиял ликом и тянул к ним свои длани, наперед зная, что свершилось чудо спасения иконы.

Никола передал ее, и старец торжественно понес драгоценное достояние в собор, плача и вознося молитвы…

- Вот оно, самое могучее русское оружие… обережное, — промолвил умиротворенно Окаемов, — иконы Казанской БожиеЙ Матери и Владимирской, Смоленской и Новгородской… Феодоровская-Костромская, Курско-Коренная, Тихвинская, Донская и Черниговская, много чудотворных икон на Руси, и враг знает их силу, любыми средствами старается отнять их у народа, увезти за пределы России, спрятать в бронированные сейфы или просто уничтожить… Нет уже у нас Курско-Коренной. Тихвинская в Чикаго, многие святыни утеряны навсегда; с ними уходит часть духовной силы нации… Девятнадцать веков минуло с той поры, когда Пречистая Мария любовию своего Сына была вознесена к Великому Престолу и после жизни полной скорбных мук, унижений и страданий была коронована на Царство Небесное… Долгие века русские люди возносили благодарственные молитвы к Богу, и Она не отнимала заступнические покрова от нашей земли. Столько чудотворного обережения России от врага сотворили иконы Божией Матери, сколько не сделало ни одно войско… ни один легендарный полководец не выиграл столько битв и не спас столько народа от гибели…

* * *

Все чаще возле монастыря стали появляться засланные люди. Они пытались проникнуть внутрь, крутились на ближайшей железнодорожной станции, останавливали машины, идущие в монастырь, далеко за его пределами и настырно силились вызнать, что за воинская часть в нем расквартирована. Охрана разведшколы повысила бдительность, но незваные гости все назойливее лезли к воротам, все увесистее предъявляли документы. Лебедев приметил за собой уже открытую слежку и тайно предупредил Скарабеева, чтобы не ездил пока к Илию, ибо могут быть неприятности. Но тот поступил совершенно неожиданно и дерзко. При встрече со Сталиным напрямую заявил:

- Люди Берия суют нос в дела военной разведки и мешают осуществлять выполнение Определения.

— Я поговорю с товарищем Берия, — ответил Сталин после некоторого колебания, — ваш старец еще жив?

— Жив и молится за победу!

- Я непременно поговорю с Лаврентием, и если заметите нежелательную опеку, доложите мне… Ваш старец важнее его любопытства. Работайте спокойно и все согласуйте с патриархом, все действия Определения неуклонно выполняйте.

- Спасибо, товарищ Сталин, — Скарабеев развернулся, чтобы уйти и вдруг услышал за спиной тихий распев на грузинском языке…

Но враг не унимался. Было состряпано дело и арестован Лебедев. Фальшивые документы обвинения делались наспех, и при допросах Лебедев разбивал все доводы следователей четкими ответами, иной раз и самих загонял в угол, уличив в клевете. Трое суток они мучились с ним, но так и не смогли ничего путного состряпать. Только их это особо не смущало. Набитой рукой за тридцатые страшные годы было сфабриковано столько обвинений в шпионаже в пользу Германии и Японии, что Лебедев понял: его в любой миг могут просто убить в камере — живым не выпустят.

С большим трудом и риском удалось подать весточку Скарабееву с координатами, где он находится. И тот снова обратился к Сталину.

В камеру к Лебедеву явился сам Берия, напыщенный карлик с амбициями великана, гадкий в своей животной ярости. Он бесился и орал, требовал подписать какой-то документ, но Лебедев только усмехался, глядя на этого бешеного вонючего хорька. Наконец Берия угомонился и зловеще заключил:

- Я доложил наверх, что ты сознался во всем и уже расстрелян, так что не обольщайся… Я здесь командую парадом и смогу помиловать только при одном условии… Если назовешь имена своих людей, побывавших недавно в Черниговском монастыре. Там были убиты мой заместитель и десяток офицеров НКВД, убиты голыми руками. Это твои волкодавы поработали?

— А может быть, это немецкая разведка…

- Немцам русские иконы не нужны… Быстро имена — и ты свободен.

— У меня нет сведений.

— Тогда сдохнешь тут!

— Вы срываете важное государственное дело…

- Какое? Игры с иконами? Ха-ха… За такие делишки к стенке ставили. Да и сейчас не поздно…

— Я ничего не знаю и не скажу.

- Ладно… временно освободим тебя, а что морда побита, так это ты в машине соскочил в кювет и ударился, понял?

Лебедев молчал. Спокойно смотрел на изгаляющегося зверя, и его мутило до тошноты от его вида, от внутренней вони, исходящей из этой пасти, сожравшей тысячи невинных людей, от хищного взгляда за стеклами пенсне, противило от маленьких ручек и вихлявых ножек, от высоких каблуков карлика-кровопийцы. Но он сдерживал себя невероятными усилиями, мозг работал четко и все запоминал, профессионально откладывал в памяти лица подручных этого палача, имена следователей и конвоиров, авось доведется встретиться ему или его ребятам с исчадием ада. И он ликовал в душе, что сумел организовать и подготовить людей для тайной борьбы с ними; они уже действовали, действовали дерзко, если сумели обезвредить такие чины и так много… В мыслях его отодвинулась война с немцами, на родной земле шла священная война с этими выродками, она была важнее и изощреннее, не менее жертвенна и опустошительна для народа, чем потери на явной передовой… Лебедев не сдержался и улыбнулся, весело обронил:

— Согласен, что побился в машине.

- Отпустите его, мы еще встретимся, — люто ухмыльнулся Берия и ушел со своей охраной в подвалы, откуда вскоре доплыл душераздирающий вопль и хохот…

Лебедеву вернули личные вещи и оружие и посадили между двоих конвоиров в машину, которая понеслась улицами Москвы все дальше от центра. Лебедев понял, что зловещий план Берии еще не завершен… сейчас его вывезут за город и шлепнут в спину при попытке к бегству… Он осторожно нащупал оружие и опомнился вовремя… ему вернули пистолет, как часть этого плана, чтобы он первым начал свалку…

Положение становилось безвыходным, Лебедев нутром чуял, что сейчас будет конец. И тут пришел на память единственный урок, который успел дать ему неустрашимый казак Быков… Именно для такой, тесной драки, когда противник наваливается. Он успокоил бешеные толчки сердца и расслабился, как учил Егор. Горячие токи побежали по членам, прояснело сознание и только запела в голове заветная молитва Казачьего Спаса, как его охватило такое ликующее состояние простора, такая русская необузданность и вера, такое желание жить и творить, любить, видеть солнце и своих ребятишек, свою любимую, родимые кресты дедов и свое кержацкое село на Алтае, что он только краешком сознания ощущал, что машина остановилась и провожатые сунули руки в карманы за оружием… он услышал в себе все нарастающий свист, словно сокол падал с небес, словно огненная стрела святого Георгия исторглась из самого его сердца, и он не мог уже сдержать в себе стихию действия… пальцы его рук превратились в трехгранные русские штыки, а кулаки в пушечные ядра…

Внутри машины словно кружился железный смерч, натасканные убийцы яростно сопротивлялись, с лязгом ломались сиденья, хрястнула баранка и шофер поник на ней, а следом стихли и обмякли двое конвоиров. А Лебедев своим новым сознанием вдруг ощутил смертельную опасность, нависшую над ним, он страшно испугался самой машины и, рванув дверцу, выскочил из нее, побежал назад по дороге к Москве, его догнал удар мощного взрыва, сбил с ног и катанул в снег. Он протер запорошенные глаза и не увидел машины, на месте ее дымилась гарь. Он понял, что его ликвидация продублирована, подлежали уничтожению и свидетели, исполнители… Он вскочил и быстро пошел назад, к шоссе, где виднелись далекие военные грузовики.

Он шел и осознавал, что возвращаться ему нельзя, что снова схватят и опять начнутся изнурительные пытки, но долг был превыше всего. Он был нужнее сейчас именно там, пусть еще сутки, пусть несколько часов, но за это короткое время сумеет наворотить столько, сколь не сделать за годы в бегах.

Добравшись в Москву на попутке, Лебедев пешком отправился домой. Там его заждались, там был его светлый мир любви, его семья… И за миг видеть их он готов был идти на любую дыбу, на пули врагов… Осторожно подкрался к дому, слежки не было, видимо, никто не просчитал план срыва двойной ликвидации.

Жена стояла в темном окне, перекрещенном по стеклу бумажными лентами, и ему почудилось, что она несет в руках этот белый крест, молясь во его спасение… И он не сдержался, бесшабашно свистнул с улицы, свистнул так же, как вызывал ее девушкой из домашней опеки… и тут же увидел, как она тихо опустилась на подкосившихся ногах…

Лебедев прислал вестового бельца в монастырь с предупреждением о возможных решительных действиях врагов — и все было приведено в повышенную боевую готовность. На башнях и стенах установили дополнительные пулеметы, а тем временем имущество разведшколы было упаковано и частью тайно вывезено на запасной участок и развернуто там, на случай передислокации. Ожидать можно было всего, но когда на рассвете низко прошли немецкие самолеты и из них стали сыпаться парашютисты на замерзшее озеро и ближайшее поле, поднятый по тревоге Окаемов уверенно сказал Быкову:

- Помнишь, я тебе говорил, что черные клобуки НКВД и гестапо имеют прямую связь. Наши враги навели немцев… Немедленно Ирину, Васеньку, Марью и Илия отправь подземным ходом с надежной охраной за пределы боя…

Пули уже визжали над головами, бились о твердынь стен и церквей. До двух рот парашютистов в маскхалатах тренированно наступали широким охватом. По ранее разработанному плану, командование обороной принял на себя Мошняков, имеющий боевой опыт и талант организатора в подобных схлестках. Приказ стрелять он пока не отдавал, напряженно вглядываясь в цепи врага и прильнув к ручному пулемету. Снег мешал немцам, за ними оставались глубокие борозды в розовом мареве рассвета и демаскировали их, хоть самих почти не было видно, даже оружие зачехлено в белое. Как алчные змеи со всех сторон ползли к монастырю, все ближе подвигались к стенам, и Мошняков прищурил правый глаз, уверенно нажал спуск с малым опережением этих вражеских гадов на белом полотне его земли…

Такого шквального огня немцы не ожидали, но отступать под его губительной мощью было просто глупо, и они это поняли: со всех сил неслись в мёртвую зону стен, на бегу выхватывая веревки со стальными кошками и забрасывая их наверх. Над всей стеною монастыря, от башни к башне, был старый навес из теса на столбах, укрывающий широкую дорожку наверху, где стояли бельцы и стреляли. Чужая сталь хищно грызла дощатую кровлю над головами защитников.

— Гранаты! — зычно приказал Мошняков, сам срывая кольца и выкидывая в проемы лимонки.

Первая волна, сметенная осколками, опала в снег с воплями и проклятьями, но все новые крючья летели и звенели о камень и глухо цапали дерево.

— Горные егеря, — уверенно проговорил Мошняков рядом стоящему Окаемову и вернувшемуся Быкову, — их очень много… хоть треть и выкосили, — убирайтесь в подвалы и уходите, без вас справимся!

- Ну уж нет, — усмехнулся Егор, срывая чеку с очередной гранаты.

Вдруг застучали выстрелы на противоположной стене монастыря, и Мошняков крикнул бельцам:

- Круговая оборона! Возможен прорыв через ворота и с тыла.

В это же время ахнул мощный взрыв и дубовые ворота разлетелись в щепы, забросав древним деревом площадь перед собором. В пролом хлынули немцы, но такой исход предугадал Мошняков. По ним в упор ударили два станковых пулемета с колокольни и крыши трапезной. Основную часть ворвавшихся они скосили, но иные успели нырнуть за ближайшие постройки, растеклись в тылу. Приходилось обороняться вкруговую. Приступ на стены егеря возобновили с новой силой, чтобы отвлечь внимание от проникших в монастырь.

Враги перескакивали через стены, и началась рукопашная свалка. Русские и немецкие крики слились в единый вой, бельцы дрались неистово, и Егору на мгновение показалось, что осаждающие одеты в татарские кафтаны, а в руках кривые сабли. Его же дружина была облачена в охранительные кольчуги, а руки их превратились в карающие булатные мечи… Он успевал замечать все, увертываясь сам от пуль и разя врага. Он радовался, что Мошняков сумел отправить Окаемова в собор, якобы руководить его обороной, тем самым спасая его. Сердце Быкова ликовало боем, ликовало от умения своих учеников держать натиск и побеждать. Рослые немцы ничего не могли с ними поделать, их обоюдоострые кинжалы из золингеновскрй стали, с готической вязью по лезвию «Все для Германии» вылетали из рук или терзали их же самих… Неуязвимые русские даже при стрельбе в упор умудрялись каким-то образом увернуться от пуль и бились сразу с несколькими врагами, убивая их голыми руками, единым прикосновением кулаков… Бой шел уже на всех стенах, он все усиливался, кровавая мясорубка войны перемалывала человеческие тела, и души убиенных возлетали над древними крестами, пули отпевали их и отзванивали о камень… Через разбитые. ворота еще хлынул поток орущих врагов и захлебнулся своим криком, нарвавшись на густо установленные в снегу мины и пулеметный шквал.

Егор в упоении боя понял, что это была последняя атака. Стальные кошки уже не гремели, стрельба заметно угасала и только короткие очереди и отдельные снайперские выстрелы добивали залегших егерей в монастырском саду и на кладбище. Бой стих внезапно, и Егор, выглянув из-за стены, увидел горстку врагов, убегающих к лесу. Летом бы они успели уйти, всего-то двести метров отделяло монастырь от спасительного укрытия в чаще, но русский проклинаемый ими снег словно ожил и хватал за ноги белыми вязкими руками, забирал силы, не отпускал из своего колдовского, смертного владения… И еще нечто непостижимое священным ужасом охватывало их души, перед невероятной легкостью победы русских над ними, их умением драться и побеждать… Трепет перед древней духовной крепостью Руси, из коей словно сам Бог помогал защитникам и разил врага карающей десницей… И эти русские страшные дальнобойные пулеметы… целыми роями пули лохматили снег, взбивая мягкую постель и укрывая застрявших в нем егерей навсегда… Ни один не добежал даже до середины пути… Вдруг с колокольни раздался громкий возглас Окаемова на немецком языке: «Немецкие солдаты! У вас один выход — сдаться! Или вы будете уничтожены! Выйти на плац Перед собором, бросить оружие и лечь вниз лицом на снег. Даем три минуты на размышление!»

С кладбища, из-за горящего сарая и даже в воротах из-за стен появились редкие фигуры с поднятыми руками. Егерей осталось в живых всего пятеро, они послушно бросили в кучу автоматы и легли лицом в белую землю, потерявшие спесь и ярость перед нею и ее солдатами…

Битва за монастырь и Белокаменную началась одновременно». Божией волей была дарована возможность Скарабееву взять в свои руки командование и наполнить сердца русские великим праздником первой оглушительной победы над хвалеными ордами вермахта… Враг был как никогда силен: стянул огромное количество техники и вооружения со всей Европы, армады танков и самолетов, вымуштрованных и упоенных непобедимостью солдат, в их штабах все отлажено и опытные стратеги нацелили смертельный удар по столице России. Все было продумано до мелочей, даже эшелоны с гранитными глыбами для памятника немецкому оружию подтянуты, даже парадная форма сшита и запасен шнапс… Но встречный удар, направленный рукою нового Георгия земли русской, сломал хребет змею…

Белой рекой возмездия хлынули на врага свежие армии лыжников в маскхалатах и теплых белых полушубках, белые танки стремительно разметывали немецкие колонны и оставляли за собой неисчислимые белые холмики снега над врагами… Белая река возмездия могучим половодьем, сокрушительным валом накрыла землю и смыла с лица ее нечисть нашествия…

Скарабеев ехал в машине через страшный хаос разгрома, сожженных танков и машин, мертвых орудий и мерзлых захватчиков. Он был спокоен, сосредоточенно вглядываясь в отбитые у врага поля и перелески, и словно винился душою перед ними в том, что позволил доползти проклятому зловонному гаду к самому сердцу русской земли. Он уже видел эту картину в ночь прозрения, когда съел первый сухарик в кабинете Сталина и мчал в снежной коловерти к монастырю, к своему духовному наставнику старцу Илию…

Машина обгоняла-идущие к фронту части, и каким-то неведомым чутьем солдаты угадывали его, с восторгом провожали глазами, силясь запечатлеть образ генерала победы, слава о котором еще с Халхин-Гола, помимо его воли, помимо козней и ненависти внутренних и внешних врагов, помимо ревности Верховного главкома, взошла и засияла ослепительной звездой народной любви…

Скарабеев только что подписал приказ о расстреле шести интендантских полковников в столице, которые в панике убежали со своих постов, а склады частью были разграблены. Он не согласовывал свой приказ со Ставкой, прекрасно сознавая, что расстрел полковников Блюменталя, Розенберга и прочих трусов отныне ставит его фамилию первой в списке Берия на ликвидацию. Но без сомнения пошел на это, чтобы безмерному влиянию тайной полиции пришел конец… Ее угнетающее, удушливое засилье страха отныне будет сметено русским патриотизмом и любовью к своей великой Родине. Солдат переполняла национальная гордость в первой победе над врагом, и Скарабеев знал, что это единое одушевление станет расти изо дня в день и его уже нельзя будет остановить диким сатанистам в малиновых околышах.

А так как на Руси слух всегда распространяется с неимоверной скоростью, то уже вся армия знала о расстреле «забронированных» интендантов, и это подняло доверие к нему солдат и офицеров на еще большую высоту.

Скарабеев вглядывался в простые русские лица воинства, тепло и добротно одетых, хорошо вооруженных и наполненных силой победы, готовых к тяжелой боевой работе, как к любой иной, привычной для русского человека. Женская забота тыла ощущалась во всем; тепло женских рук сохраняли полушубки и ушанки, гимнастерки и валенки, белье и рукавицы; патроны и автоматы были любовно приготовлены для охранения земли родной и чад малых, и самих воинов любимых и жданных, оторванных от сердец для подвига и спасения. За спиной Скарабеева сидели два солдата личной охраны, внимательных и напряженных, наделенных особым, непостижимым для врага даром, два самых лучших ученика Егора Быкова из первого выпуска школы.

Силы тьмы начали охоту на Скарабеева: сплетни, шантаж, доносы и неусыпная слежка. Были предотвращены покушения, и Лебедев настоял, чтобы обеспечить охрану Скарабеева только из своих проверенных людей, рекомендовал держать в глубокой тайне маршруты передвижения и даже подготовил троих двойников на случай операций «на живца», для ликвидации новых попыток покушений. Приспешники Берия пока Лебедева не трогали, с затаенным бешенством приняли факт бесследно исчезнувших своих людей, не сумевших выполнить приказ. Прознав о такой охране Скарабеева, Сталин неожиданно пожелал видеть самого Лебедева и велел направить его на дачу. Разговор был коротким:

- Товарищ Скарабеев рекомендовал вас, и мы решили убедиться в вашем умении воевать с тайными врагами, — Сталин ходил по мягкому ковру и вдруг остановился, пристально глядя в глаза Лебедеву, — я прочел ваше личное дело, и ми приняли решение… я никому не верю и хотел бы, чтобы ви лично и ваши люди контролировали мою охрану и все тщательным образом проверили…

— Ведомство Берия будет против.

— А ми не станем их пугать, товарищ генерал…

— Полковник, товарищ Сталин.

- Я повторяю, ми не станем уведомлять их в нашем решении, товарищ генерал, а уж как ви это будете делать, думайте… Мне нужна полная уверенность в своей безопасности и безопасности людей Генштаба, военачальников. Напишите свои соображения в одном экземпляре, в соседней комнате приготовлена бумага и ручка. Утром я ознакомлюсь. Лаврентий больше вас не станет беспокоить, но будьте осторожны… Его аппарат очень раздут и лезут куда не следует… Это нам стало надоедать… Ви меня поняли?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Выполняйте…

Когда Лебедев вернулся на следующий день в Разведупр, то сразу заметил какой-то переполох среди обычно сдержанных сослуживцев. Его старые друзья вдруг вытягивались и подчеркнуто резво отдавали честь, а когда зашел в свой кабинет, то увидел сидящим за своим рабочим столом молодого подполковника, легко вскочившего и начавшего делать доклад.

- В чем дело? — прервал его Лебедев, — как ты оказался здесь, Петр Васильевич?

— Назначен на вашу должность, товарищ генерал.

— Почему я ничего не знаю?

- Приказ поступил ночью из Ставки… тут был такой переполох, новый заместитель Берии негодовал, почему их не поставили в известность, что вы назначены заместителем Разведупра.

- Значит, без меня меня женили, — хмыкнул Лебедев, и великая благодарность к Скарабееву колыхнула его душу.

Это назначение открывало огромное поле деятельности; нужны новые категории мышления и новые люди. Это назначение на время оберегало его от зоркого прищура Берии и его своры. — Продолжайте работать, — приказал Лебедев, — дела передам позже.

В огромном кабинете, куда хозяином стремительно вошел Лебедев, его ждал еще один сюрприз: на стуле висела новенькая генеральская форма. Тут же раздался звонок по ВЧ. Он поднял трубку и узнал уставший голос Скарабеева:

- Ну как, новый хомут не жмет? Примеряй форму, заказал на глазок, если что, подгонят…

— Спасибо!

- Не стоит благодарности, я на тебя такой воз взвалил, что только успевай поворачиваться. За дело! В два часа ночи жду тебя в Генштабе, надо обговорить совместные действия.

— Есть!

- Да брось ты, Иван Евграфович… примерь форму-то, вдруг что не так. Работай! И… поклон нашему дедушке, жаль, что нет времени встретиться с ним. Может быть, его перевезти поближе, в Москве тоже есть монастыри…

Надо посоветоваться.

Они встретились в кабинете Скарабеева, быстро обсудили дела. Лебедев заметил, что собеседник касается только общих вопросов, избегая конкретности. Отставив крепкий чай, Скарабеев устало потянулся и проговорил:

— Я тебя подброшу домой на своей машине.

- Если это удобно, — Лебедев понял, что основной разговор состоится на ходу.

Когда они вышли на улицу, Скарабеев сощурился в усмешке и сказал:

- Сам же предупреждал, что у стен есть уши… Так вот слушай первое неофициальное задание. Прошлым вечером на восточной окраине Москвы играли в войну ребятишки…

— Ну и что?

- Не торопись… вдруг показалась колонна легковых автомашин, направляющихся в эвакуацию. Их остановил заградительный отряд из ополченцев-рабочих для проверки документов и имущества. Беженцы страшно возмущались, но среди рабочих оказался один крепкий орешек из старой революционной гвардии. У ребятишек хватило ума не высовываться из развалин, но они все видели и слышали, как потрясенные ополченцы громко восклицали: «Да тут полные кастрюли и ведра золота!» На их беду, рядом оказалась проходная какого-то учреждения, и добросовестный старик позвонил прямиком на Лубянку…

— Ну?

- Приехал вооруженный отряд НКВД, всех рабочих разоружили… поставили к стенке и расстреляли, а машины с золотом отпустили в бега…

— Не может быть!

- Может… все может, Иван. Очень тихо разберись с этим и быстро, — колонна еще не дошла к Горькому, дорога неважная… наверняка они остановились на ночевку, они не любят перетруждаться. Организуй встречу. Война, так война! Если удастся перехватить, — золото сдать в фонд обороны, там есть наши люди… Выполняй! Я уже позвонил Солнышкину, и твои ребята в дороге. Транспортный самолет ждет на аэродроме.

- Сволочи… — тихо обронил Лебедев, — рабочих-то за что было стрелять?!

— Чтобы молчали… Поехали!

* * *

Мошняков с десятью бельцами остановили колонну легковушек далеко за городом. Машины были доверху набиты барахлом, разряженные жены и их «бронированные» мужья подняли истеричный визг, но после того, как двое из ехавших схватились за оружие и мгновенно были застрелены, покорно легли на снег и позволили забрать все золото. В ходе стремительной операции Мошняков говорил и подавал команды только по-немецки и брезгливо видел, как двое холеных мужчин оставили на штанах и снегу следы страха, а их бабы словно вымерли. Бельцы тоже отвечали только «Яволь, гут» и необходимый набор слов, отработанный в самолете. Прострелив радиаторы из немецких автоматов, группа Мошнякова рванула на двух машинах через вечерние сумерки, бросив легковые на окраине города, где на шоссе ждала их крытая машина. Документы у них были в порядке по интендантской линии, и скоро моторы самолета взревели, оставляя внизу затемненный былой Нижний Новгород, вотчину удалых ушкуйников… Только в воздухе Мошняков слегка оживился и ободрил бойцов своим любимым непонятным выражением:

— Козёл на ямке!

Это означало, что все прошло нормально… Мошняков задумчиво перебирал горстями золото в тяжелых армейских вещмешках, и лицо его наливалось бледностью; ходили желваки по скулам… Меж его грубых пальцев сыпались кольца и браслеты, серьги и коронки, из некоторых еще торчали корешки зубов, золотые портсигары с монограммами, колье, жемчужные ожерелья. Бриллианты искрами сверкали в тусклом свете его фонаря, и в этих лучах, за этим страшным золотом видел он тысячи ограбленных и убитых в подвалах русских людей, безвинно замученных, истерзанных только для того, чтобы отнять золото, квартиру, приглянувшуюся какому-нибудь сатрапу из страшного ведомства. Вина была многих только в том, что у них случайно заметили золотые коронки, — и этого было достаточно, чтобы убить и маленькими карманными щипчиками, выдрать их у трупа во дворе тюрьмы или в подвале. Мошняков молчал, перебирая руками воина эти драгоценные свидетельства глумления и цинизма… Ему попался медальончик на золотой цепочке, он открыл крышечку и увидел милое лицо юной барышни на маленькой фотографии, и суровое сердце Мошнякова ворохнулось великой печалью к судьбе и жизни девушки, пришедшей в этот мир любить и растить детей, а принявшей страдание и смерть своего любимого человека, ведь наверняка медальон был сорван с его остывшей груди. Где она теперь, эта барышня? В изгнании, влачит ли тут жалкую долю, или ушла душа ее вслед за тем, кому был подарен медальон, ибо Лубянка выкашивала подчистую всех родственников и знакомых по горячим делам «врагов народа». Только какого… народа?

Мошнякова охватила нервная дрожь. Золото в мешках пахло кровью и страданиями, оно возопило тысячами голосов, мольбой к Всевышнему о возмездии к поругателям России. Золото шевелилось, бренчало в тряске самолета, и чудился в этом звуке хряск костей и черепов, вопли казненных, крики младенцев — стоны людские. Но, видимо, сам Бог послал мальчишек играть в развалины, чтобы один из них в страхе рассказал отцу своему, военному, о том, что они видели на окраине Москвы. Умный майор нашел способ доложить своему комдиву, а тот незамедлительно связался со Скарабеевым, которого знал по Монголии.

Случай или провидение, но истинные хозяева этого неслыханного богатства будут продолжать воевать с врагами земли русской, переплавившись в броню танков, в самолеты и пули, коронки обернутся в траки гусениц и станут грызть кости врага… Золотые пули возмездия и спасения… найдут свою цель…

Лебедев встретил группу Мошнякова лично на одной из явочных своих квартир, путь в которую был через подземный ход, проложенный неведомо кем и когда, в какие века на Руси. Он тоже долго перебирал золото, молчал и каменел лицом. Приказал все тщательно описать, но пока не сдавать, — не было у него уверенности, что те ценности, что несут люди для победы в фонд обороны, не уплывут подобным образом колоннами беженцев, надо было все срочно проверить и уж потом влить силу золота в силу войны…

Его опасения подтвердились. Какие-то тайные агенты зарубежных фирм скупали вовсю драгоценности на рынках за пайки хлеба, проникали в приемные пункты, и русское золото конспиративной рекой плыло за границу в банки, оседало в карманах и суповых кастрюлях; пользуясь доверчивостью и патриотическим порывом русских людей, их продолжали грабить. Лебедев создал специальные подразделения, а его люди быстро раскрыли сеть этого чудовищного обмана, получившего колоссальный размах на народной беде. Все сокрытые нити тянулись к ведомству Берии и через него еще невесть куда. Маскируясь гулом Отечественной войны, грязные крысы продолжали разорять Россию и подтачивать ее мощь в смертельной схватке с врагом внешним. И это поганое зверье ничего не признавало и не боялось, кроме силы… Пришлось идти на крайние меры: расстрелять на месте несколько скотов из этой сети, захваченных с поличным. Был использован дерзкий и тонкий прием, бельцы работали под уголовников, и Лубянка осатанела, объявив беспощадную борьбу уголовному элементу, так и не раскрыв, откуда дует опасный сквозняк…

И все же Лебедев вновь почуял усиление особой опеки: свыше ему навязали чужих людей в аппарат управления, пытались вербовать его помощников и шофера, докатились до того, что отравили воду в графине прямо в кабинете, упустив из своего спесивого внимания, что работают с профессионалом и даже воду в графине перед тем, как пить, он проверял на незаметном цветочке, стоявшем на шкафу у окна. Это было особое растение из Африки, листик которого мгновенно синел, если в воде был яд… Лебедев немедленно вызвал следователей, экспертов, было заведено особое дело, а Скарабеев доложил лично Сталину о попытке покушения на генерала разведки. Главнокомандующий вызвал Берию, и о чем они говорили и на каких диалектах, никто не узнал, но через сутки на стол Лебедева легла бумага о том, что один из офицеров был арестован и расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу фашистов. Они убрали своего же агента, внедренного в окружение Лебедева и не сумевшего выполнить приказ.

Лаврентий точно не знал, но догадывался, каким образом на стол Главнокомандующего ежедневно ложатся любопытные докладные о нем самом, о каждом человеке охраны и всех делишках его людей, — и недоумевал с телефонной трубкой в руке, услышав спокойный совет Сталина немедленно расстрелять одного из помощников за агентурную связь с немцами. Тут же присылались неопровержимые документы, подтверждающие это. Бешенству карлика не было предела; он допрашивал обвиняемых, участвовал в пытках и лично расстреливал, немедленно и угодливо докладывая Кобе и каясь в потере бдительности. По интонации и металлу в голосе Иосифа он панически осознавал, что Сталин перестает ему доверять, что именно он устроил неведомую пока службу проверки и контроля; вождь и раньше отличался дьявольской подозрительностью, но теперь она имела какую-то мощную платформу, в словах Иосифа он уже слышал откровенную издевку и сатанел от злости, не в силах выудить из старого конспиратора хоть малую ниточку информации о той таинственной силе, которая отнимала его влияние на Главнокомандующего, который все гуще окружал себя русскими генералами, боевыми и стойкими офицерами, генштабистами. Они становились основной опорой Сталина в войне, и сам он, в таком окружении, становился опасно-недоступным для Берии и тех, кто стоял за ним, он переставал быть управляемым, жестко приказывал освободить Конева или Рокоссовского из лагерей, а всех причастных к клевете на них строго наказать… Подобные действия сеяли панику в органах, и уже не было той пьянящей безнаказанности. Все новые боевые офицеры, которых еще не успели расстрелять в тюрьмах, становились на высокие командные посты и вели в бой войска, вели за собой народ и получали высшей наградой признание их таланта, получали ордена и звания. Но никогда уже не простят они его ведомству того страшного времени в застенках и смогут повернуть всю мощь оружия против своих мучителей. Это Берия тоже понимал своим изворотливым умом и решительно действовал. Убирал ненужных свидетелей, по его приказу без суда и следствия расстреливались офицеры, на которых еще не поступил запрос к освобождению, его подручные изобретали новые шумные дела в раскрытии врагов народа, но их вдруг перестали бояться и поддерживать…

* * *

Небольшая группа Егора Быкова проводила секретную операцию. Из агентурных данных, полученных из Берлина, Лебедеву стало известно, что в Твери похоронена родная тетка Гитлера и фюрер поклялся лично посетить ее могилу, помянуть любимую родственницу. Тетка уехала из Австрии еще в начале века в Россию и почила на русском кладбище, приняв православие. Информация подтверждалась тем, что немцы вдруг стали спешно реставрировать кладбищенскую церковь, готовились и наши; нашелся русский поп, конечно же посланный Лебедевым. Быковым был снят домик неподалеку, в нем была развернута рация и составлен тщательно отшлифованный план с тройным дублированием, на случай прибытия высокого племянника из Берлина. Кроме фугаса, успешно заложенного в церкви, отрабатывались еще два запасных варианта.

Все было готово, но стремительное наступление наших войск все изменило, хотя Гитлер ожидался со дня на день… Русская земля не впустила зверя в дом Пресвятой Богородицы…

Егор получил приказ возвращаться на базу в монастырь. В машине, перед самой Москвой, усталость, последних дней сморила его, он уснул. И видится ему… Будто стоит он с близкими друзьями над Ириной. В белом лежит она на больничной каталке и страшно мучается — разродиться не может. Все растеряны: и Окаемов, и Селянинов, и бабушка, и он сам. Тут врывается Мошняков и отчаянно кричит:

- Куда вы смотрите, она же умирает! — Он решительно отстраняет их от каталки и согнутым локтем жестко, по-акушерски верно, давит от груди Ирины по ее вздувшемуся животу.

Егор стоял в ее ногах и вдруг увидел, как из-под белого покрывала прямо в его руки влетела маленькая дочка. Она родилась с русой прядью на голове и вся была обмотана пуповиной, словно связана веревками. Егор размотал эти путы и хлопнул ладонью по попке… Девочка вскрикнула и посмотрела на него совсем осмысленным взрослым взглядом. Она держала головку и даже сидела у него на руке. Сон был стремительным, радостно неожиданным. Егор очнулся, недоуменно озирая дремлющих рядом с ним бельцов и клюющего носом за баранкой шофера. Свет маскировочных фар узкими лезвиями освещал шоссе и первые темные дома столицы. Шофер был пожилой, и Егор не удержался, в смятении проговорил ему:

- Приснится же такое… Жена родила девочку прямо мне в руки.

- Хорошая примета, — отозвался шофер, — знать, будет пополнение, Михеич, и к цыганке не надо ходить. Вот поглядишь…

-Неужто? Вот радость-то, наконец ее спроважу в тыл. Боюсь за нее, война…

- Как увидишь ее, сразу узнаешь, война войной, а дети как мотыльки на свет летят, милое дело… Им жить после победы да радоваться.

Егор с нетерпением ждал встречи с Ириной и, только распахнулись новые ворота монастыря, побежал в дорогую сердцу келью и едва ступил через порог, она почувствовала его и метнулась на шею в плаче, обдав парным духом своим сладким и захлебываясь от счастья; целовала его лицо, руки, терлась щекою о щетину и смеялась воркующе, как горлица над гнездом своим ворковала.

— Егорша… Егорка…

— Да знаю, знаю.

— Что ты знаешь, ничегошеньки ты не знаешь.

— А вот и знаю… родится у нас дочка.

— Почему дочка, а может сын… Ты же сына хочешь?

- Сын у нас есть, Васенька… Теперь девочку хочу, чтобы на тебя была похожа… И родится она с русой прядью волос.

- Это я сама с чубом родилась, всполошив мать. Я считала, где-то в середине августа она появится на свет.

- Ну и слава Богу. Отправлю тебя с Марьей Самсоновной домой, в деревню, весной, там все целительное…

- Избавиться от меня хочешь, да? — обиженно надула губы Ирина, скоро собирая на стол и колебля своим движением пламя свечи.

- Не дуракуй, Ариша… Здесь становится жить все опасней, вон какой штабель мерзлых немцев в лес свезли, может быть еще хуже. Я настаиваю на этом, буду приезжать к вам в гости. Все!

- Ладно уж, весной поедем, Васенька в речке будет купаться, речка прямо у дома и за ней луга без конца и края, и леса.

- Ну вот и договорились. — Егор умылся, вяло поел и, едва успев раздеться, упал на койку и заснул мертвым сном. Последнюю неделю он вообще не спал и почти не ел, все ждал с нетерпением фюрера в гости к тетушке, да не довелось встретиться. Фугас был самым последним вариантом, а первым должен был стрелять в церкви Егор, прорвавшись через охрану. Этот страшный грех он готов был принять и предстать перед судом Господа, но грех стоил жизни главного земного врага — бесноватого фюрера.

Ирина пристально и любовно глядела на него спящего, легким прикосновением гладила его волосы, его могучие плечи, и ей хотелось выскочить на улицу и заорать, завыть от счастья, переполнявшего все ее существо, любовь клекотала в ней птицей, она с трудом сдерживалась и какими-то особыми глазами оглядела себя всю и трепетно трогала свои окрепляющиеся груди, свой живот, в нем зарождалось тайное, давно желанное. Она смирилась с судьбой, когда после второго ранения полевой хирург вынес ей приговор, что никогда не станет она матерью: война надорвала и изуродовала ее женскую природу. Чудом выжила она тогда и чудом великой любви мужа зачала. Она была уверена, что именно Егор исцелил ее от бесплодия, он целовал шрамы на теле, гладил ладонью, от которой проникал внутрь солнечный жар, живое тепло добра и сострадания, огонь великой нежности к ней… Ирине слышалась песнь сверчка в том отогревшемся доме в деревне, виделась алая герань на окне, хрусткий белый снег за нею, и Ирина поняла, что зачала дитя именно тогда, в те волшебные мгновения, слившие их тела в единое целое, растворившие в потолке окна в иные миры, овеявшие бессмертием их души… Домик тот ей стал дорогим и родным, знакомым до мелочей, словно она в нем выросла. В разлуке с Егором она часто вспоминала его, слышала волшебную свирель мудрого запечного стража людского счастья, сверчка малого, отраду несущего песней…

### ГЛАВА VI

Окаемов готовил новую экспедицию, было уже получено благословение от Илия и добро от Лебедева, но вдруг план и место ее проведения резко изменились. В хлопотах сборов Илья Иванович все чаще стал проговариваться о цели их поиска — через Алтай к легендарному Беловодью. Быков уже отвез Ирину с Васенькой и Марию Самсоновну в деревню и был готов отправиться в поиск, но в один из вечеров, слушая Окаемова, затомился неясным воспоминанием своей юности, всплыл ярко перед глазами его учитель дед Буян, и только теперь подивился, почему старик считал себя донским казаком, будучи на Аргуни? Егор словно улетел в детство и ясно видел…

Шумит чистыми водами красавица Аргунь… Могучий бородатый Буян с шашкой и карабином на лодке перевозит мальчишку на остров. Они идут с косами на плечах по высокой траве на поляну, окруженную лесом. Буян точит косу и выкашивает большой круг, с наслаждением нюхает пук травы. Одет в казачью справу, празднично.

Его тяжелые ладони на плечах Егорки. Буян пронзительно глядит ему в глаза и говорит:

- Егорша… Ты избран мною из всех казачат станицы для великого посвящения. Я научу тебя быть воином… Это святая тайна, и никто не должен о ней знать, даже твой отец есаул. Казачий Спас — боевая борьба… Познав древнюю особую казачью молитву, ты станешь характерником; обучишься чуять свою пулю в полете и уходить от нее… Глядеть смертушке в глаза и не страшиться иё… Главное — победить! Я многому тебя научу. Начнем посвящение…

Буян молится на встающее из-за лесов солнце, звучит мощный и древний знаменный распев, слова сливаются в единый речитативный тон, слышны только: Хри-Стос… Стос… Стос… и вдруг дед на глазах преображается. Распрямляется. Молодеет. Его движения стремительны. Он делает несколько прыжков и сует свою косу парнишке.

— Коси меня!

— Как, косить? Дед Буян, ты шуткуешь?!

- Взаправду коси, по ногам, по тулову, хучь по шее. Коси! Руби!

Егорка боязливо замахивается косой.

— Коси, не боись! Пред тобою турок-нехристь!

Он зажмурился и с отчаяньем на лице взмахивает по ногам деда и падает, потеряв равновесие. Коса делает круг, а Буян невредимый пляшет… Егорка замахивается еще косой, раз за разом, наступая на старика, слышен свист острой стали. Дед неуловимыми движениями уходит от ее разящей песни, весело щерится и дуракует, сыплет прибаутки. Велит отложить косу и дает ему карабин, передернув затвор и вогнав патрон в патронник. Отходит шагов на двадцать к грани выкошенного круга.

— Стреляй в меня!

- Дед Буян, ты чё, спятил? Я на сто шагов из отцова карабина в пятак попадаю… Не буду палить! — в ужасе говорит он.

— Гутарю, стреляй!

Егорка стреляет навскидку. Буян ловко уклоняется от пули, словно танцуя.

— Ишшо пали, да целься шибче! Разогрей мне кровушку

Егорка передвигает затвор и выпускает всю обойму. За спиной деда отлетает кора от стволов сосен. Буян подходит к нему, щерится:

- Ну чё? Аль патроны кончились? Вот и бери тебя, милой, голыми руками. — Он вынимает из кармана яблоко и кладет на высокий пень. Ходит с обнаженной шашкой вокруг, потом резким взмахом рубит. Яблоко не шелохнулось.

— Промахнулся! — смеется Егорка.

- Неужто?! — изумляется наигранно дед, — а ты подай мне ево, да бери за корешок, — усмехается в бороду Буян.

Егор поднимает яблоко за корешок и потрясенный видит, как отделяется верхняя половина. Яблоко разрублено. Они едят эти половинки. Егор с восхищением смотрит на старика и готов делать все, что тот прикажет.

Еще вспомнились тренировки Буяна и Егора с деревянными шашками. Дед учит его уклоняться от ударов, но палка в руках старика часто и больно бьет мальчишку, он кривится и чуть не плачет от боли, настырно бросается в атаку на веселого Буяна…

Ночь. Они вдвоем сидят на скошенной траве у костра, вдруг дед встает и манит парнишку от огня в темь. Положив ему тяжелые ладони сзади на плечи, говорит:

- Задери башку… Видишь, вон она Большая Медведица — наша мать кормилица, символ Казачьего Спаса… Бог велик! Запомни, с этова дня нету над тобой никакой власти, никакого атамана — характерник напрямик говорит с Богом и слушает только ево глас. Гляди на взоры вселенной! Гляди! Это глаза твоих дедов и прадедов, глаза былых пращуров. Они зрят оттэль на твои подвиги, как ты защитишь святую Расею, не подведешь ли ихний корень…

- Звезды глаза дедов? — изумленно вторит Егорка, глядя пристально в небо.

- Не подкачай, паря, ответ перед ими большой, они всю жисть твою земную на тя будут светить, испытывать совесть твою и отвагу. Так-то… Обучу я тебя такой науке, что сможешь зачаровать и побить любого врага. Спас — бескрайняя степь и бездонный колодезь русского духа. Не для баловства все это, а для схватки с врагом и возмездия ему за Русь святую. Когда состаришься — передашь науку далее, как мне дед передал… Не бойся за себя в бою, ибо сразу сгибнешь… попервой береги друга… За други своя!

Ты станешь сгустком звездного света и овладеешь копьем-лучом Святого Георгия… Казак взращен простором степей и небес, силой дубрав, вспоен медовым нектаром ветров, закален огнем солнца и живет державностью земли своей. Гляди честно дедам в глаза! Какие ядреные и ясные очи! А счас становись рядом на коленки и втори за мной слова заветные молитвы Стос… молитва, только молитва отворит тебе врата в Царствие Божие и придаст силу неимоверную… Молись!

Осень… Они опять с Буяном на острове. Варят на костре запашистую щербу из пойманной рыбы. Егор берет дедов карабин и подает, сам отбегает подальше и кричит:

— Стреляй в меня!

- Не рано ишшо? — басит дед, — в ману вошел? молитву прочел? все впитал?

- Стреляй! — парнишка слегка покачивается, взгляд его затуманен, губы шепчут святые слова…

Грохает выстрел. Пуля с воем обдувает щеку, и Егорка радостно вопит:

- Я видел ее! Я видел! Она летит, как пчела, можно легко увернуться! Я видел ее!

- Вот и ладом все! — Буян подходит, ласково треплет рукой по вихрам, — живи воин-защитник! Ты обрел моленную душу…

После одной из тренировок на острове Буян у ночного костра поведал любопытному парнишке дивную историю. Поразительно, но о людях из прошлых веков и своих пращурах он говорил — «мы», словно сам присутствовал там…

- Илья Иванович, — попросил Егор, — можно я расскажу древнюю легенду деда Буяна?

- Расскажи, если это имеет отношение к теме нашего поиска.

- Имеет… самое прямое отношение к Беловодью. Я буду говорить, как он сказывал, сохраняя удивительное слияние с прошлым. Так слушай же…

- Говори, — Окаемов дал знак Селянинову и Мошнякову быть внимательнее.

- Мы участвовали в казачьем сполохе и восстании Кондратия Булавина и когда поняли, что окружены войсками князя Долгорукого, истребляющего безжалостно казаков от старого до малого, решили уйти ночью на стругах по Дону в чужие края… Нас было много тысяч душ… С бабами и ребятишками, со стариками и старухами, божественными книгами, церковной утварью и колоколами в стругах, да прочим хозяйственным скарбом, мы тайно отплыли темью из Черкасска… Атаман Некрасов пред этим строго обошелся с лазутчиками и предателями, он выявил их давно, но только в самый нужный момент эти засланные и купленные были изрублены шашками и кинуты в Дон… Старшина каждого струга неукоснительно выполнял приказ атамана о строжайшей тишине во время сплава мимо карательных войск у нынешнего Ростова… Ежели расплачется ребенок, ради спасения остальных он должен быть утоплен… Струги плыли в полной тишине, и удалось проскользнуть незамеченными. Пожили некое время на Кубани, а когда нас и отгудова согнали, вышли в Черное море миром всем, и сплылись струги, и начался казачий круг… Некрасов настаивал держать путь вдоль берега к Болгарии и, обогнув Черное море, найти в Турции безлюдные места и основать станицы… Но зачался разброд, один из куренных атаманов храбрился и требовал идти напрямки, чтобы скорей достичь желанного убежища. Некрасов пугал, что в это время года случаются частые бури и придется идти на парусах через дьявольскую воронку, где даже сало тонет, утаскиваемое на дно… Совет стариков молчал, и Некрасов рассерчал, с тысячью казаков и их семьями уплыл вдоль берега…

- Остальные двинулись через море и все перетонули, — прервал рассказ Окаемов, — я знаю эту историю и бывал в станицах некрасовцев в Турции.

- Совет стариков молчал по приказу старейшины, своего начетчика… некрасовцы старообрядцы… они молчали потому, что идти туда, куда они надумали, было нельзя с буйным Некрасовым. Они не приняли и нового атамана; тот с половиной людей устремился через море… С ним пошли дерзкие и хорошие казаки, но гордыня затмевала им разум и не услышали они Бога и старейшин… Их паруса скрылись за горизонтом, а ночью разыгрался страшный шторм, застигнув струги как раз на том бесовском месте, где сало тонет в воде.

Переждав шторм на берегу, мы опять спустили струги, подняли паруса и пошли за передовым судном, ведомым Богом и рукою старейшины, сидящего на корме и прижимающего к себе драгоценное нечитанное Евангелие, как знак открывающейся новой жизни. В море не встретили никого, высадились у какого-то иноземного селения и наняли караван верблюдов… Путь через Персию на Алтай, в Беловодье…

- В Беловодье? — ахнул Окаемов, — что же ты раньше молчал?

- Да потому что это не приходило, видать, не нужно было… Только сейчас я начинаю понимать, откуда у деда Буяна была такая крепкая старая вера, такие знания Казачьего Спаса… он бывал в Беловодье и, верным делом, знал, как туда пройти… Вот так оказался на Аргуни донской казак.

- То, что он говорил «мы», — первый признак истины, — уверенно подтвердил Окаемов, — некрасовцы точно так говорят о своих предках, хоть минуло двести пятьдесят лет…

- Я еще не закончил, Илья Иванович… дед Буян часто исчезал, иной раз по полгода, и возвращался в станицу загоревший дочерна и изможденный… Он приносил турецкие платки, китайский шелк и дарил бабам. Я думаю, что он был связным между некрасовцами и Беловодьем…

— Жив ли он сейчас?

- Убить его было нелегко… ни пулей, ни шашкой. Когда станицу заняли красные, он вскричал на плацу: «Дьяволы!», метнулся к своей избе за оружием и воевал один с ними… Дом его подожгли снарядом из трехдюймовки, и больше о нем ничего не знаю. Я потом излазил все пепелище, но ни костей, ни его карабина не нашел… И почему-то уверился, что дед Буян остался жив, каким-то чудом покинул горящий дом… ведь он мог так маскироваться, что наступишь, а не увидишь…

- Почему ты решил, что он ходил в Турцию к некрасовцам?

- А он мне рассказывал об их станицах, что улицы там все прямые, чтобы простреливались при обороне, что турки запрещали им строить стены и рвы, так они додумались сделать дома окнами внутрь дворов, а лицевые части слили в единую крепостную стену, что они сами делали в кузнях даже пулеметы, что турки много раз пытались взять штурмом и выжечь гяуров-русских, но каждый раз случались такие вихри и смерчи, что выбивали шашки и ножи из рук наступающих, неведомая сила умертвляла лошадей на скаку, а встречь летел такой шквал свинца, что ни разу не смогли ворваться. Некрасовцы в засуху собирались на молебен и вызывали дожди, это было для них таким обычным делом, что турки приходили к ним с просьбой: «Ваш Бог сильнее нашего Аллаха, попросите у него дождя на наши поля».

- Я это сам видел, — подтвердил Окаемов, да. — а, придется идти в Турцию… к ним. Может быть, сыщем ниточку в Беловодье.

- Илья Иванович, — глухо промолвил Мошняков, — идет такая война, а мы будем шарахаться по Турции. Отпустите меня на фронт…

- Миллионная армия турок стоит у нашей границы… Немцы рвутся к Сталинграду и если его возьмут, они ступят на нашу землю… Сила некрасовцев очень важна сейчас. Собирайтесь, завтра же вылетаем, мне нужно встретиться с Лебедевым. Никуда я тебя не отпущу, ты донской казак и скоро услышишь речь своих прадедов, услышишь их песни и молитвы. Некрасовцы все сохранили в первозданном виде… Они все время поют: дома, на работе, в бою, в корогодах на праздниках, начинают петь с люльки и умирают с песнею на устах. Это такая мощная культура, такая твердая вера, что грех, отказываться напитаться из священного родника крепи казачества.

- До песен ли сейчас? — упрямо стоял на своем Мошняков.

- Есть много летописных источников о Беловодской епархии, — словно не слыша его, продолжал Окаемов, — в разные времена посвященные бывали там и возвращались в великом благоговении. По преданию, был там и Сергий Радонежский. Торный путь в Беловодье из Соловецкого монастыря, да и многих других, тоже описан. Не потому ли при разгроме старой веры Соловки восемь лет не могли взять регулярные царские войска?

Я читал удивительный апокриф одного монаха, вернувшегося из Беловодья… Сказ был настоль волшебным, что трудно верится и досель, через семьсот лет от его написания: о быстроходных телегах без лошадей, о летающих лодках, о стремительном передвижении тамошних долгожителей… Многими источниками подтверждается, что Преподобный Сергий Радонежский из Лавры умудрялся обернуться в Москву и назад обыденкой… за два часа. Это сто двадцать слишком верст… Неужели русскому народу не пригодится ныне такое умение? Такие знания?

- Уговорил, Илья Иванович, — виновато пробормотал старшина.

- И еще… судя по твоему облику и генотипу, ты потомок древнего казачьего рода джанийцев и черкасов, основавших в незапамятные времена городок Черкасск, нынешнюю Старочеркасскую станицу близ Ростова. Они пришли не только на Дон, но и на Днепр, и свидетельствует тому Черкасская область, вотчина запорожского казачества. Пришли от устья Кубани, где была древняя столица Черкасии и куда вернулись запорожцы, к истокам своей прародины, застав еще на островах в плавнях остатки истребленных чумой и врагами казаков-черкасов и понимая их язык…

Там же был найден полуторатысячелетний дуб, на котором был вырезан крест и расшифрована надпись о принятии черкасами христианства еще во втором веке… Джанийцы и Радонеж — Раджа имеют один царственный корень ариев… они правили всеми непросвещенными племенами и владели не только необоримым воинским искусством, но и древними знаниями… Я сам видел этот гигантский дуб и прочел надпись: «Здесь потеряна православная вера. Сын мой, возвратись в Русь, ибо ты отродье русское». Цел ли сейчас этот дуб в урочище Хан-Кучий близ Туапсе и эта древнеславянская вязь букв — не знаю. Я видел потомков черкасов и нахожу поразительное сходство с тобой, Мошняков… арийский профиль, темно-русые волосы, борода светлее, с красниной на усах, высокий лоб и горбинка на носу, светлые глаза и все ухватки, привычки и дерзость воинского древнего сословия.

— Не люблю, когда хвалят, — застеснялся Мошняков.

- Это тоже признак истинного казака, — улыбнулся Окаемов. — Твою прародину осетины до сих пор называют Казакией, и это название помнят все кавказские народы; греческие и римские историки знают о ней, открывают путь к загадочному этносу. Я приглашаю тебя в этот путь, полный тяжких испытаний и смертельных опасностей. Знания древних нужны России. К некрасовцам со мной поедут Быков, Мошняков и пятеро бельцов.

— А я?! — возмущенно вскочил Селянинов.

- А ты… ты с иконою Казанской Божией Матери завтра улетаешь в Сталинград. Будь осторожен. Будешь командовать особым взводом бельцов и хранить святыню до решающего часа на берегу Волги. Скарабеев пришлет за вами машину, ясно?

— Ясно… но хотелось бы с вами.

— Подобные приказы не обсуждают.

* * *

Место для станицы некрасовцы выбрали на берегу большого пресного озера и занимались исконным рыбным промыслом. Турецкие купцы брали оптом их продукцию и поставляли даже в Европу вяленые и копченые балыки. Озеро летом начинало пересыхать и отступало от берега, освобождая плодороднейшие земли, где казаки разводили свои огороды и выращивали сказочные урожаи. Арбузы достигали такой величины, что один человек с трудом обхватывал их руками и не всякий поднимал. Помидоры с дыню, а дыни с крупную тыкву. В сезон осенних дождей вода прибывала и снова закрывала уже убранные огороды, принося с собой чудодейственное удобрение — ил.

Станичники жили справно, но это благополучие достигалось напряженным трудом от зари до зари: на полях, на баркасах и на огородах. Строгое соблюдение старой веры и обычаев, постоянное ожидание набегов турок и охрана своих угодий выковали в них единый воинский характер, и сохранялась община этим, и жила песенным молитвенным духом, великой радостью творения рук своих и талантом сердец. Всё на чужбине было заведено так же, как и в былых городках на Дону: ухоженная церковь, прямые прострельные улицы. Минуло уже несколько поколений, а тоска по родимой сторонушке жила и томила казаков надеждой возвращения в родные места.

Приняли они тайно явившихся гостей дружелюбно, но настороженно. Много наслышались о кровавой революции в России и гражданской войне, опасались чужаков, и приглядывались долго, пока не раскусили — за чем пожаловали и что принесли в себе пришлые — добро или зло. Окаемова здесь помнили и уважали за глубокие познания истории Руси и казачества, истории их бегства от истребления карательными поисками. Мошняков сразу вошел в их среду и когда заговорил на родном казачьем диалекте станицы, отличить его от говора некрасовцев стало почти невозможно. Но их древний язык был более певуч, образен: корзине назывались сплеткой, воротный столб — вереей; и отличился от всех казачьих выговоров чистотой старинного выговора, не засоренного мертвыми словами.

Окаемов понял, что Мошнякову они доверяли больше всех, он предвидел это и попросил именно его рассказать старообрядческому священнику легенду деда Буяна о пути некрвеовцев в Беловодье, поведанную Егором. Знают ли они об этом? Егор должен был открыться о деде Буяне позже и узнать, знакомо ли им это имя. А уж потом он сам будет искать ту ниточку к тайне, за которой и пришли сюда, Некрасовцы знали все. Но таились и еще более исхитрялись уводить разговор в сторону, прикидываясь непонятливыми. Помог случай… когда стряслось очередное нападение фанатиков «младотурков» на караван с рыбой, только что покинувший пределы станицы, то Егор с Мошняковым приняли участие в сполохе и погоне за разбойниками, а когда их окружили, обремененных добычей, Быков применил свое воинское искусство, скрутим один всех. Некрасовцы видели бой и на обратном пути стали приставать с просьбой обучить их. Как оказалось, это была проверка, потому что сами они владели Спасом и свято хранили его в тайне, даже не выказывая умения в незначительных схлестках с врагом. Егор отказался обучать и этим прошел испытание, ибо тайну доверять случайным людям великий грех. Эта проверка и молва о нем позволили встретиться с достопримечательным стариком.

Когда Егор увидел могучего деда в вечерних сумерках, то занемело сердце от испуга и радости. Он не верил своим глазам. К нему навстречу пружинисто шагал дед Буян, скупо улыбаясь и прошивая руку.

- Дед Буян, неужто довелось встретиться?! — кинулся обнимать его Быков, но старик слегка отстранился, внимательно поглядел ему в глаза и отрицательно покачал головой.

— Буян был моим отцом, я Ипат Буян… Степан Авдеин. Он пропал в пути и не вернулся.

— В каком пути?

- Он всюю свою жисть был в пути… — неопределенно ответил Ипат, — никак знал ево?

— Знал… он меня в малолетстве обучал.

— Он мне гутарил про тебя. Ступай в хату, повечаряем.

На широком столе грудилась вареная рыба, головастый сазан, жареная мелочь, залитая яичницей. Разговор был долгим, Быков рассказывал что помнил о своем учителе. Ипат молча слушал, изредка переспрашивал и уточнял, потом промолвил:

- Он тады в хате не сгорел, Бог помог уйти; и ишшо дни разу он являлся к нам, а потом сгинул в пути…

— Неужто он пешком с Аргуни добирался в туретчину?

— Кады как… и на конях бывало, и на верблюдах, и пехом… Привышно. Я ишщо парнишой ходил гуды, бывал и на Аргуни, и в китайщине, и в Индии, и где токма не таскало по свету белому…

Ты тоже знаешь Путь, Ипат? — решился спросить Быков.

— А на кой он тебе сдался?

Война… Окаемов верит, что беловодские старцы помогут России выстоять. Проводи нас туда…

Ишь ты, резвый… не можно это, — Ипат снуло покачал головой, и покуда сами оттель не призовут, хода нету… Рядом пройдешь, в песках-зыбунах сгибнешь, от жажды помрешь возле райскова места, а глаза ево не видят и ножаньки не поднесут… Дажеть малое осквернение и грешок не пущають, не открываются врата. Токма долгая молитва, очищения высшая милость — ключ к тем святым вратам… Отец бы повел, я не доведу, старый уж и грех без спросу соваться, пока не призовут. И сами не ищите, пока не «созиждете сердце чисто и дух прав не обновите во утробе своей» и не встанете на духовную тропу…

— Кто же укажет?

— Бог…

— А у вас есть связь с Беловодьем?

Как же без иё, есть… все святые книги там в сохранноотях… троих сынов я уж стерял на энтом пути, счас внук там учится. Должон вот-вот заявиться. Ежель путь не возьмет… Ты лопай-лопай рыбку-то, жирная, сладкая, силу придаст. Казаку без рыбушки нельзя, она кость крепя. Коли отец мой тя учил, мы навроде братьев теперя, токма я девятый десяток разменял.

- Я любил его… свято любил и помню досель, — грустно промолвил Егор, — удивительной души был человек… Суровый и добрый, веселый и яростный в схватке. Один решился воевать с красным полком, и если бы не пушка у них…

- Ежель бы не пушка, батя бы одолел их, — уверенно и без похвальбы сказал Ипат. Он подпер голову рукой и вдруг завел старинным распевом древнюю былинушку:

Шел Константин царь ко заутрене.
Как упала ему во резвы ноги стрела огненная…
А и взял да он иё и прочитал.
На ней было написано-напечатано:
«Идет под вас силушка жидовская —
Ни лист ни травы не видно».
На утре Константин царь круг закликивал.
Зазвонил он звоны-звонские…
Трязвонил трязвон-трязвонские…
Собиралися все люди добрыя,
Православныя христианушки.
— Уж вы люди, люди добрыя,
Христиане вы православныя.
Идет под вас силушка жидовская —
Ни лист ни травы не видно.
И хто встанет у нас за Домы Божия,
И хто встанет за души малоденческия,
И хто встанет за Владычицу
Пресвятую Богородицу?
А старые за малова хоронятся…
Только вышел из них Федор Тырянин,
Малодешенек, мал-зародушек,
Ему от Роду всево восемь лет.
— И я встану за Домы Божия,
И я встану за души малоденческия,
я встану за Владычицу
Пресвятую Богородицу
Пойдите возьмите у матушки прощения,
Большую Слову благословения…
Пошли они просить у матушки прощения,
Большую Слову благословения.
Она не дает ему прощения.
— У меня он маловешенек,
Маловешенек, мал-зародушек.
Ему от роду всего восемь лет…
Как и попадали все люди добрыя —
Матушке ево во резвы ноги.
— Ты и дай свому сыну прощения
И большую Слову благословения.
Дала ж матушка родимая прощения
И большое Слово благословения…
— Приведите мне коня неезжаннова,
Принесите книгу Евангелию нечитанную,
Остро копье невладанное.
И привели ему коня неезжаннова,
А книгу Евангелию нечитанную
И востро копье да невладанное.
И сел же на коня Федор Тырянин,
На востро копье опирается
И книгу Евангелию почитывает.
Доехал же Федор Тырянин до чистой поли,
Как и глянул он во чисто полю,
Там идет силушка жидовская —
Ни лист ни травы не видно…
И стал уже он коня назад ворочать.
А за неем-то стоит Владычица
Пресвятая Богородица.
— Не боись, не боись Федор Тырянин,
Маловешенек, мал-зародушек:
У тебя назаду еще больше есть…
Поехал он, Федор Тырянин,
Не столько копьем рубит,
Сколь конем топчет.
Все вокаянное жидовье поослепли
И стали сами себя рубить же.
И стало крови коню по поясу,
А Федору по стремёнушке.
Он и стал просить сыру-землю:
— Расступися ты, матушка сыра-земля,
Попей-пожри кровь жидовскую…
Расступилася матушка сыра-земля,
Попила-пожрала кровь жидовскую.
Поехал Федор Тырянин да весь в кровь.
Встретили же ево всем градом люди добрыя,
Христиане православныя.
А он говорит:
— Ужвы люди, люди добрыя,
взведите мне сытцы медовенькой.
уста сытцой промочу —
Трое суток я не пил не ел.
Никто не взял коня помыть кровь
жидовскую.
— А ты, моя матушка родимая, возьми коня
Да веди ево на Ярдан-реку,
Омой же кровь жидовскую…
Повела она только коня ево на Ярдан-реку
Смывать же кровь жидовскую,
Отколь взялся Змей Тугарин, —
Да забрал матушку родимую со всем конем.
Он же взял иё со своим конем
И понес иё во свою пещеру.
Не успел Федор уста промочить,
Бегут и кричат люди добрыя:
— Чево стоишь, Федор Тырянин,
А Змей-то Тварин твою матушку взял
И понес иё, родимую, со всем конем.
Как и встал же он, Федор Тырянин,
Идет он по морю, как посуху.
Дошел же он до пещеры той…
А матушка ево сидит во печёре той.
— Мое дитя, чево ж ты пришел ко мне?
Змей Тугарин меня поел и тебя поест.
— Не боись, не боись, моя матушка,
Не боись, не боись, моя родимая.
Я и сам себя спасу и тебя спасу…
Как летит, да и летит Змей Тугаринин —
Изо рта у нево полымь сверкала.
Стал же Федор Тырянин просить-молить:
— Потяните вы, а вы ветры сильныя,
Нанесите вы тучи грозныя,
А пойдите вы, дожди сильныя,
Намочите ему крылышки бумажныя,
Нехай будет он летучий —
Станет он ползучий,
Да не будет он о семи хобот,
А об одном…
И не ешь ты людей,
А ешь злых зверей…
Пошел же дождь, дождик сильный.
Намочил же ему крылышки бумажныя:
И был он летучий — стал ползучий.
Не стал о двенадцати голов, а об одной,
Не стал о семи хобот, а об одном.
И вострым копьем Федор ево проколол.
И спас Федор Тырянин
матушку родимую,
И взял он матушку за праву руку,
И повел же он иё и коня сваво
В свой град…


— Я никогда такой не слыхивал, — подивился Егор, — один вышел на бой против силы страшной и победил.

- Знать, характерник был он, как мой отец, как ты… вот токма мне он своей науки не завещал, считал меня слабоватым духом и очень сокрушался… но станичникам передал. Вот што, коль внучек заявится оттэль, я погутарю и весть вам подадут, ежель старцы наши вас примолвовать решат. Ступайте в Расею и ждите. Разом дело не делается…

- Война, Ипат… Немец на Дону, вот-вот турки двинут миллионную армию. Худо будет отбиваться, народу полегло пропасть сколько и ляжет еще больше. Решай быстрей. Я сам не ведаю, зачем Окаемову надо туда, но он очень просит дать ему Путь….

- Путь мы не уступим никому, а проводить сумеем… Молитесь! Причащайтесь, ступайте в старообрядческую церковь в Москве на исповедь, я слыхал, что открыли ноне иё… весточку ждите через иё. Ничем пока помочь не смогу… Путь долгий туда и часто безвозвратный…

- Будем ждать… и на том спасибо, — Егор поднялся от стола и перекрестился на иконы.

- Ступай, ступай, — мягко торопил его Ипат, словно сомневаясь в себе самом, что может сжалиться и проговориться о чем-то важном и тайном.

Егор это почувствовал, но не стал больше томить Буяна-младшего, пусть подумает, помолится и разберется в своих сомнениях. Может быть, и откроется сам. Силком ничего не достигнешь от казака, кроме сопротивления.

Утром Буян разбудил Егора и увел к озеру, подальше от людских глаз и ушей. Долго и печально смотрел через гладь воды куда-то за горизонт, словно отыскивая там далекий и желанный берег покинутой отчины и милых могил далеких предков. Родная земля силой притягивала на уклоне годов, и Егор уловил эту тоску в глазах Буяна, но молчал, не беспокоя его.

- Опосля тово, как в Расее не нашлось Федора Тырина и бесовское войско одолело иё, в Маньчжурию сбеглось полмиллиона русских, — начал тихо говорить Ипат.

— Знаю, я там был и видел.

- Так вот… собралося там множество ученых людей, и от безделья ли или от суеты, стали они шляться где попадя, создали институт по изучению «роднова края», добрались в Тибет прошлым летом и поднялись вверх по одной реке… белой с виду. Вода подмывает белую глину и оттого кажется млечной… Шли они, шли и уперлись в непроходимые скалы Гималаи. Дальше ходу не было. Любой бы иной отвернул от пропастей, но это были русские люди, коих ничем не угомонишь… полезли они по скалам, чуть не сгибли вовсе, и тут открылось им диво-дивное… За горами поднебесными — распахнулась великой ширины долина в лесах и полях… избы русские и какие-то люди в старинных кафтанах… сплошь ученые все, пропасть книг божественных имеют… тропы тайные идут от них на Русию, и все они ведают и все знают. Говор у них шибко древний, малопонятный, до Батыя так гутарили… Могет быть, это и есть энто место, что вы ищете…. А могет и нет…

- Белая река! — оживился Егор, — может быть, карту начертишь, Ипат?

- К чему карта? Те ученые люди в целости вернулись, даже привели в Харбин напоказ четверых горних жителей, вот у них и справьтесь.

— Спасибо! Это точно Беловодье?

- А хто тебе гутарил, что оно одно? — хитро сощурился Буян, — разматывайте оттэль клубочек, а я весточку подам, коль время придет.

— Договорились! Не тяни только.

- Не терзай душеньку… нет знака мне Божьего открыться, сам бы рад помочь, да нету моченьки… Слово дал!

### ГЛАВА VII

Дочку назвали Машенькой, в честь бабушки Марьи Самсоновны. Егор приехал повидаться в Константиново всего на один день, встретили его великой радостью; Васенька не слазил с колен, а в зыбке качалось и внимательно смотрело на Егора великое чудо, родившееся с русой прядью и осмысленным взором, как и видел он во сне. Все сбылось почти в точности. Только Мошняков не принимал роды, а спас Егора при переходе границы из Турции, когда спящего Быкова ужалила двухметровая гюрза.

Окаемов и бельцы растерялись, убивая вертящегося по земле гада, толщиной в руку, только Мошняков в мгновение полоснул финкой крестообразно по укушенному месту и долго отсасывал яд с кровью, выплевывая смертно чернеющие сгустки на траву. Яд был настолько силен, или у самого старшины были ранки во рту, но после перевязки, старшина сам начал белеть лицом и уже Быков взялся его отхаживать, применив все свои познания и умения Спаса Целительного. Они вынуждены были остановиться на три дня в опаснейшем месте вблизи границы, скрываясь в редких кустиках и траве, рядом с расположением турецкого боевого корпуса, готового огнем и мечом ступить на землю ослабевшей от войны России. Они видели вооруженных солдат, прочесывающих окрестности, и готовились к бою, поняв, что тайна их похода кем-то раскрыта, что ищут именно их. Они заметили среди турок немецких инструкторов, которые были и в 1916 году, натравливали магометан на священную войну с Империей русских, но Турция была разгромлена, и только устроенная с помощью германского и американского золота революция отвела русские полки, вышедшие с победой к Средиземному морю.

Обо всем этом тихим голосом рассказывал неугомонный Окаемов, умевший учить бельцов даже в таких опасных местах, относясь с иронией к любому врагу, не имеющему православного креста на груди, вдохновляя бельцов уверенностью победы в самых страшных боях за Дом Богородицы, за истинную православную веру, за землю Русскую…

Ночью четвертого дня они под носом у врага пересекли границу, передав в Москве Лебедеву свежие сведения о дислокации турецких войск и о двух бельцах, оставшихся там для разведки и сбора информации, они предупредят наших пограничников и через них Ставку в случае попытки вступления Турции в войну. Один из них остался у некрасовцев для связи с Ипатом. Второй, смуглоликий терский казак, сам походил на турка, был снабжен надежными призывными документами для работы в армии противника.

Окаемов спешно готовил рейд в Харбин, и Егор отпросился на денек в рязанское село к жене и родившейся без него дочери.

Ирина расцвела еще краше после родов, но ее печальные глаза были полны жгучей тоски по Егору и беспокойства о нем. Быков воспринимал эту обережную любовь даже там, в поиске Пути, на туретчине. Он видел ее во снах и когда открывал глаза, долго не мог прийти в себя, рука сама искала Ирину рядом и не находила, и сердце кручинилось, возгоралось светом такой любви к ней, такой радости и благодарности Богу, соединившему их в этой жизни, что несказанна эта радость была подобна молитве святой…

* * *

Экспедицию пришлось отложить и вылететь в Сталинград: уже шли ожесточенные бои за город. Оставляя за собой в тылу для прикрытия румынские и итальянские армии, немцы с бешеной энергией рвались к Волге. Город превратился в ад для всего живого; тысячи бомб и снарядов разбили его в щебень развалин, перемешанных с кровью и костьми. После кромешного огня гитлеровцы поднимались в атаку, но как бы сами расплавленные камни начинали стрелять в них, и навстречу вставали бессмертные русские в стремительную и яростную штыковую и отбрасывали врага от своей святой реки. Волга горела, из разбомбленных нефтяных складов текла огненная река, черный дым упирался в само небо, где кружились в смертной схватке самолеты и доносились из раций голоса летчиков, направляющих горящие истребители на головы врагов: «Господи! Прими с миром душу мою!..»

На пятачке у Волги сражалось особое подразделение бельцов под командой Мошнякова. В склоне оврага, в глубоком блиндаже, среди вздрагивающих от непрестанных взрывов свечей и сыплющейся; со свода сухой глины была утверждена привезенная в Сталинград чудотворная икона Казанской Божией Матери. Пред нею шла непрестанная молитва. Богородица слышала через распахиваемую взрывами дверь хруст русских штыков в телах ворогов, слышала стоны и крики умирающих, рев моторов и тысяч сердец, клокочущих в неистовом порыве спасти от поругания землю свою, слышала последние крики летчиков и молитвы солдат: «Господи! Прими с миром душу мою!..» — принимала их в полки святых небесных воинов…

Уже во многих местах немцы пробились к Волге, разъединив армии и дивизии, в некоторых из них к вечеру оставалось несколько сот бойцов, но за ночь новое пополнение, словно сказочные богатыри, выходило из воды и на рассвете бросалось в контратаки, сметая врагов.

После того, как на их глазах вражеская пуля разбила бутылку с зажигательной смесью над головой матроса, а он горящим факелом вознесся на танк и поджег его собою, Окаемов проговорил Мошнякову и Быкову:

- Россия непобедима! Мы великий народ! Дух русский жив, и он не боится смерти… В древней Руси был такой обычай, огненный… Лучший воин в роду готовился к особому подвигу: на глазах у всех обливался маслом и сам входил в огромный костер… Это не было жертвоприношением, как у других народов. Он уходил к Великому Белому Богу, как ушел этот матрос, как возлетали гонимые старообрядцы, сжигая себя в скитах, окруженные войсками… Это дух росса непобедимого! Он жив в каждом из нас. И ныне и присно и во веки веков!

К оврагу прорвались немцы, и закипела работа. Доплывали хриплые команды Мошнякова, очереди и взрывы гранат, и вдруг вместо привычного «ура», бельцы слаженно и мощно грянули свою клятву: «Быть России без ворога!!!» Егор, Селянинов и даже Окаемов отражали бешеные атаки и стояли насмерть, и хоронили друзей, и штопали ночами искромсанную сталью одежду и перевязывали раны. Смерть их не брала, великая сила хранила их, отводя вражьи пули и штыки, а когда прямо в их окоп со свистом ударила мина и не взорвалась, Егор окончательно уверился, что предсказания Арины в подземном храме Спаса сбудутся и они выживут для тех, более поздних и страшных боев, после этой войны… уверился, что возмездие врагам неминуемо. Через потери и кровь, через страдания и боль людскую выковывается русская победа, и она уже встает зарею с востока, изгоняя тьму и хлад своими полками света, и тьма трепетала, клубилась и откатывалась на запад, как откатятся все враги, посягнувшие на святое Отечество.

Первого сентября сорок второго года в Ставку ВКГ были вызваны Скарабеев и Василевский, они втроем с Главнокомандующим долго обсуждали ответный удар наших войск под Сталинградом. Скарабеев давно в деталях обдумал эту мощную операцию и когда начал докладывать Верховному Главнокомандующему, уверенно замыкая указкой на военной карте кольцо окружения вражеских армий, проницательный Сталин опять заметил и проворчал:

- Товарищ Скарабеев… ви снова не ужинали? Опять сухарик?

— Сухарик…

- Продолжайте… я убедился, это хороший признак. Как ми назовем эту операцию?

- «Уран», — мягко, но настойчиво предложил Скарабеев.

— Почему?

- В этом слове есть скрытая сила, в подсознании каждого солдата и офицера… это не название планеты и не тяжелый элемент из таблицы Менделеева… В нем заложен победный клич русских чудо-богатырей «Ура!» и еще… В древности наш народ священной Волге дал имя — Ра… На ее берегах мы и сломим хребет вермахту, у Ра…

- Любопытно… Ми принимаем это название, — утвердительно кивнул головой Сталин, — психология солдата тонкий инструмент, и ви умеете на нем играть… товарищ- Суворов… Я это говорю не с насмешкой, а с радостью. Продолжайте. Пока мне не ясны детали, но я увидел победу и верю вам… Кроме нас троих никто не должен знать об операции «Уран». Разработайте ее очень тщательно и доложите, подтяните скрытно резервы, все делайте в строжайшей секретности… дезинформируйте немцев. Ви так ловко надули японцев на Халхин-Голе, что они до сих пор не решаются вступить в войну, получив по зубам от Красной Армии…

- Контрнаступление будет готовиться в строжайшей секретности, товарищ Сталин, заверили его генералы.

- Мне доложили, что Гитлер провел совещание в своей ставке и приказал любой ценой взять Сталинград. Надо спешить и удержать город до начала ответного удара, втянуть в котел побольше немецких дивизий… Работайте!

Разведданные из логова Гитлера были точны, уже тринадцатого сентября немецкая армия начала неистовый штурм города. Солдаты 62-й и 64-й армий стояли насмерть… Четырнадцатого сентября враг бросил в бой полтысячи танков, семь своих отборных дивизий, задействовал всю свою авиацию и тяжелые орудия, овладел Мамаевым курганом и вокзалом. Бои шли днем и ночью. Семнадцатого сентября командующий 62-й армией Чуйков доложил, что части истекают кровью, а к вечеру этого же дня из резервов Ставки прибыли хорошо укомплектованные стрелковые и танковые войска. Ставка ВКГ продолжала усиливать Юго-Западный фронт своими резервами, втягивая все больше вражеских войск в страшный огненный котел. Контрудары русских перемалывали врага, и уже восьмого октября армия Паулюса в связи с большими потерями приостановила натиск, готовя генеральное наступление и подтягивая свежие резервы: более 200 тысяч обученного пополнения, более 1000 орудий девяноста артдивизионов в 50 тысяч солдат и 30 тысяч саперов…

Четырнадцатого октября Гитлер подписал приказ о переходе вермахта к стратегической обороне на всем советско-германском фронте, чтобы взять и уничтожить Сталинград. Страшен был этот город для немцев. В тот же день была предпринята самая яростная за всю осаду попытка захвата; гитлеровцы ввели в бой огнеметы, сделали более трех тысяч самолето-вылетов, но только пытались сунуться в атаку, как встречали сметающий их огонь…

Потери с обеих сторон в ожесточенных боях были огромны; только за этот день одна из наших дивизий потеряла семьдесят пять процентов бойцов и командиров. Казалось, что город уже обречен, но ночью свежие части пересекали Волгу и вступали в кровопролитные бои, Мамаев курган переходил из рук в руки и стал символом — шло второе Мамаево побоище после Куликова поля, и уже готовился засадный полк для решающего контрудара…

Первого ноября представители Ставки лично прибыли и откорректировали на месте секретный план операции «Уран» с командованием Юго-Западного и Донского фронтов… Двадцать третьего ноября на заседании Государственного Комитета Обороны окончательно был утвержден «Уран» и определен срок начала операции…

Пятачок обороны у реки уже простреливался врагом насквозь, в непрестанных атаках шли в ход гранаты и штыки, и новая клятва родилась у защитников твердыни: «За Волгой для нас земли нет!»

В самом сердце израненного пятачка жила чудотворная икона, и никаким вражьим силам неподвластна стала земля, охраняемая ею и ее солдатами… Они были разных национальностей, со всех просторов Великой России, но для врага они стали русскими, и Богородица жалела всех сынов своих…

Древняя река замерзла и стала Белой, по хрусткому, разорванному снарядами льду шли в бой новые части и кидались из полымя в огонь, сами вступали в него, как древние воины, и возносили в последний миг слова к Небу: «Господи! Прими с миром душу мою!..»

* * *

Час настал. Приказ отдан. Возмездие свершилось…

Запели победную песню «Катюши», подхватили басом глотки орудий, задищканили пулеметы, и барабанным военным маршем ударили безотказные трехлинейки, опаляя огнем священным и закаляя трехгранные русские штыки… Железный поток хлынул с двух сторон за спиной врага, завязшего в Сталинграде, отрезая ему навеки путь в «великую Германию»…

Скарабеев в строгой секретности прибыл на станцию Себряково и поехал через хутора к городу Серафимовичу.

Утром они добрались в станицу Скуришенскую и увидели врага… Огромная колонна пленных захватчиков, изможденных, голодных и обмороженных, была загнана в большую церковь на плацу для ночевки, где хранилось посевное зерно… И увидели. ехавшие мрачную картину: оставшиеся в живых выносят из церкви и складывают, штабелями в страшных муках умерших, с раздувшимися животами.

Шофер Скарабеева остановил машину и жестко промолвил:

- Наконец-то нажрались русского хлебушка вдоволь… Поглядите, как их корчит… Кара Господня… Пленных охраняли всего несколько молодых бойцов, они построили колонну и погнали на станцию. Скарабеев поманил рукой старого казака, опиравшегося на клюку, и спросил:

— Как называется эта церковь?

- Христорождественская, вашбродь, — вытянулся во фрунт былой служака.

- Христорождественская, — раздумчиво промолвил Скарабеев, — надо открывать ее… приказ вышел, священника нет?

- Откудова? Колокола посымали, попа угнали в севера на смертные моления. В церкви голубинка — ссыпной пункт. Немец зерно сожрал, чем теперя сеять… Хучь из требух вытряхивай… Беда-а… А ить церква возведена в память победы над Наполеошкой и освящена в тыща осьмсот двадцать третьем годе, сам атаман Платов деньги на иё пожаловал и дюже хвалил нашенских казаков… А хто опосля колокола сымал — все померли в год. Бог покарал! — Старик потряс костылем, как шашкой, и истово осенился крестом. — Миром молим, одолейте супостата поганова. Э-эх! Кабы не старость!

- Одолеем, отец, — заверил Скарабеев, — и… прорастет хлеб из врагов наших…

— Дай Боже!

Машины пошли дальше и недалеко от Дона заехали в страшный лес… Снежная зима и постоянные метели в степи заносили дорогу, и чтобы она оставалась приметной для следующих колонн военнопленных, кто-то додумался врыть вдоль нее необычные вехи… неровным редким строем по обеим ее сторонам стояли по колени в снегу замерзшие в пути захватчики. Мерзлые солдаты фюрера с раскоряченными черными руками застыли в самых невероятных позах — как застала их русская смерть… Морозный ветер шевелил волосы, льдистые жуткие взоры были устремлены на дорогу и машину победителя, принимавшего их парад тщеты… Шофер зябко передернул плечами и проговорил:

- Вот это наглядная агитация, чтобы не совались боле к нам! Представьте себе, что творится в душе у врагов, когда их стадом гонят сквозь строй мертвяков… Доигрались…

- Доиграются, — тихо ответил Скарабеев, пристально глядя сквозь узорчатое от инея стекло, и вдруг приказал:

— Стой!

Он вышел из машины на белый хрустящий снег среди широкого поля и остановился перед рослым старым генералом с витыми погонами на шинели. Заметенный выше колен, немец возвышался над Скарабеевым, он и умер старательно вытянув руки по швам с брезгливой усмешкой на холеном лице. Седые волосы трепал ветерок, и широко открытые глаза холодно смотрели на русского полководца…

Скарабеев долго и молча глядел на него, потом заговорил:

- Война — работа молодых. С известкой в мозгах и вашими штампами в ней делать нечего. Сидел бы лучше у камина и клеил марки в альбом. Наверное, был уже полковником у Вильгельма? Бы-ыл… и ничему не научился. Бисмарк предостерегал не трогать Россию — вот и стоишь теперь идолом. Молчишь… Там, — Скарабеев кивнул головой в небо, — ответишь… Прощай!. — Он круто развернулся и пошел к машине, и вдруг ему почудился старческий вздох…

Он обернулся и увидел замерзшие слезы на дряблых щеках вбитого до колен в русскую землю немца…

Машина ходко катила по набитой ногами тысяч пленных дороге. Строй черных идолов стоял и поперек Дона. Весеннее половодье древней Белой реки смоет эту нечисть и унесет в море, русские раки потребят чужеземную плоть, и донская скорая вода замоет косточки, как замывала кости хазар и печенегов, монголов и прочих покорителей Руси. В окованной льдом белой реке чуялась могучая сокрытая сила, подвластная только энергии солнца и зову его, чтобы сорвать оковы и хлынуть неудержимым половодьем свободы.

Городок Серафимович лежал на высокой круче, и взору Скарабеева открывался необозримый простор Задонщины и всей русской земли, пока еще сокрытой снегом и льдом, но готовой сбросить с себя хлад и воскреснуть зеленым раем победы Света над Тьмой, Добра над Злом, Жизни над Смертью, Мира над Войной…

Скарабеев знал, что в этом городе живет писатель, давший пронзительную картину победной неудержимости Железного потока русских, способных делать невозможное, нести любые тяготы ради жизни и мира своей земли. Здесь родился талантливый полководец Миронов, командарм второй конной армии, обманутый, но распознавший истинного врага России и готовый повернуть оружие против него, за что и был убит в Бутырках по приказу Троцкого. Здесь неподалеку родился гениальный Шолохов, сумевший при жесточайшей цензуре написать бессмертную книгу, чудом оставшийся в живых, когда не один раз приходили за ним в Вешенскую с негласным приказом убить… Отсюда началась вольница Кондратия Булавина, боровшегося за свободу казачества и Руси от гнета тех же иноземных врагов и советчиков царей. Этой земли боялись века, боятся и досель, ибо тут живет воинское сословие казаков, спасавшее Отечество от многих захватчиков…

Скарабеев заехал в освобожденный от врага монастырь, и ему поведали, что подземный ход от него идет под руслом Дона неведомо куда, может быть, до самой Москвы. И Скарабеев не усомнился в подобной легенде, этим спасительным подземельем мысль его унеслась и соединилась с другим монастырем, где стоит убогая келья старца Илия, рубленная еще при Сергии Радонежском, в коей сокрыт кряж дубовый-покаянный и горит неугасимая лампада Духа Святого во имя Победы… Он потрогал на груди подаренную Васенькой панагию с образом Пресвятой Богородицы и мысленно прочел молитву перед фресками оскверненного воинствующими безбожниками и немцами монастыря. Через арочные ворота тропа спускалась к Дону белому и тихому для взгляда врагов некрещеных и людей непосвященных…

* * *

У замкнувших стальное кольцо вокруг города сердца колотились гордостью и радостью, а у врага — отчаяньем и надеждой спасения. Но икона чудотворная охраняла только эту землю и не оставляла ничего, кроме хлада и погибели, посягнувшим на нее…

Начался разгром окруженной группировки, кольцо словно живое сжимало горло захватчика, огненные змеи «катюш» возлетали в небо и обрушивались на врага страшной карой, неукротимым возмездием, испепеляя их плоть и кровью насыщая землю.

Операция «Уран», разработанная талантом русским, полководцем от Бога, колыхнула весь мир откровением, что сила русская не угасла, что солдаты России остались непобедимыми, что скорый конец мировой войне… и страх за океанами почуяли от этой ненавистной им силы, от умения стоять насмерть, жертвовать собою ради Отчизны…

А в церквах открытых шли молебны, в строгой секретности все новые планы по изгнанию врага теперь освящались в храмах, и только после этого Скарабеев отдавал приказ и говорил свое верное напутствие: «С Богом!..»

Чудотворная икона стояла за спиной войск на Курской дуге и благословляла праведную битву, когда в смертной схватке сошлись тысячи танков и самолетов, тысячи сердец рванулись и воины вступили в огонь добровольно, жертвуя собой, ради спасения Отечества.

И в этой битве случилось чудо, как и Можайский десант, боязливо забытое «новой историей». Есть под Курском сакральное место с древними кольцевыми валами и рвами, видимые только с самолета. В решающий момент боя туда влетел резервный немецкий танковый полк, намерившийся ударить в тыл русским. По свидетельству очевидцев, над машинами врага случилось яркое сияние, и танки пошли вразброд с заглохшими моторами. Никто ничего не понял, и уже после того, как враг был отброшен и наши обследовали танки, находя в них мертвые экипажи со вздувшимися черными головами, пораженные в один миг неясной смертью. По заключению специалистов, подобное явление бывает при невероятном давлении у водолазов… Какая-то небесная сила вмешалась в битву и укротила алчного врага…

Красная Армия была переодета в традиционную русскую форму: были возвращены погоны, введены ордена имени Невского, Суворова, Кутузова, Нахимова. В двадцати тысячах вновь открытых церквей шли молебны и просветление народа, попранного сатанинским насилием безбожия… Русский дух воспрял. Институт комиссаров в Красной Армии был упразднен Указом Президиума Верховного Совета СССР в самый напряженный момент Сталинградской битвы, девятого октября 1942 года, и введено полное единоначалие, по настоянию бывшего царского генерала Шапошникова и Скарабеева. Он сказал Сталину:

- От престола Всевышнего пришло благословение нашему народу в этой войне. Небесным огнем возгорелся дух России.

И Сталин молился, молился талантливый начальник Генштаба Василевский, сын священника, молились офицеры и солдаты перед битвой и возвращалась Вера на святую землю и ковала русскую победу… И Богородица, слыша их молитвы, отгоняла врага и вселяла в сердца захватчиков смертельный ужас…

* * *

Егор Быков со своей дружиной бельцов прибыл к осажденному Кенигсбергу. Враг был еще очень силен, и наши войска выдыхались под страшным огнем из города-крепости. Когда священники развернули хоругви и открыли чудотворную икону, многие штабные офицеры стали издеваться, но командующий фронтом жестко оборвал их, приказал построиться на молебен и снять головные уборы.

После этого «попы», как их с усмешкой называли штабисты, пошли в самую кипень вражеского огня. Командиры на передовой пытались остановить шествие, предрекая немедленную гибель, но они молча шли с поднятой иконой сквозь стальной смерч, и вдруг огонь со стороны крепости стал ослабевать и прекратился совсем.

В этот миг командующий фронтом громко произнес в микрофон рации:

— С Богом! Вперед!

С моря и суши, с неба на противника обрушилась вся мощь русского наступления и захлестнула немцев в рукопашной схватке. Враг гиб тысячами и сдавался в плен. Крепость взяли…

Генерал Лебедев и Окаемов сидели в особом блиндаже; к ним приводили пленных и на вопрос — «Почему прекратили огонь?» — получали только один ответ: В небе появилась Мадонна, и у нас отказало все оружие… Мы падали на колени и молились, мы поняли, кто помогает русским.

Окаемов тщательно все записывал, а потом долго бродил со своими бельцами в поверженной крепости. По его приказу стаскивали оружие с убитых и опробовали его. Оно вновь работало безотказно… рожки автоматов были полны, патроны досланы в патронники, в казенниках орудий и танковых пушках лежали снаряды, что-то помешало стрельбе… Охранило наступающих и спасло тысячи воинов.

Поредевшая в боях команда бельцов, охранявшая Скарабеева молилась, когда он возжег лампаду в православной церкви Лейпцига в 1945 году. Дух очистительный огня явился поминовением по всем убиенным, знаком остережения алчному врагу вознеслось пламя Великой Победы и Великой Радости…

* * *

Уже сидя на белом коне, Скарабеев опустил руку в карман парадного мундира и, замерший от благоговения, нашел в нем маленький сухарик, дарованный старцем Илием, и сладостно съел, запив святой водой из тоненькой фляжки. Выезжая из кремлевских ворот, смахнул с головы фуражку, сшитую взамен подаренной монастырскому отроку Васеньке, и перекрестился легким взмахом крепкой руки, — уже никого не таясь и не боясь. Всплыл перед глазами старец Илий, не доживший до победы, почивший в невероятном молитвенном напряжении духа своего, ради этого святого дня…

Белый конь вынес статно сидящего Георгия на Красную площадь, и сквозь взметнувшееся до Неба мощное «Ура- а!!!» слышался ему клич бельцов из монастыря в день своего благословения: «Быть России без ворога!»

Все случилось так, как предсказывал старец. Были на него устремлены ликующих глаз тыщи и ненавистных взоров тьма, полных зависти и затаенных планов… Но белый конь Георгия скакал, вызванивая подковами о камень благовест Победы, и душа Скарабеева ликовала, и сама лилась из его уст тихая молитва Пресвятой Богородице и Спасителю за мир, дарованный его земле, за это великое счастье жить и творить, видеть ручьи светлых слез на глазах родимого народа, видеть падающие знамена врага с люто перевернутой свастикой перед твердыней Кремля русского, перед крепостью стен Веры православной…

Он словно вознесся на белом коне над землею и парил рядом с соколом, прилетевшим с далекого Княжьего острова увидеть долгожданную победу и унести весть о ней старцу Серафиму.

Скарабеев видел всю многолетнюю битву с врагом с этой вышины. Белую дорогу жизни к осажденному Ленинграду, белую Волгу и белую смерть врага в Сталинграде, видел замерзшего немецкого генерала, вытянувшего руки по швам перед победившим его молодым русским полководцем, немецкого кастового вояки, ставшего смертной вехой на любом пути любому недругу, посягнувшему на Русь…

Скарабеев плыл Белой рекой народной любви сквозь море цветов, мимо железных квадратов войск, осиянных орденами и стальной волей просветленного народа, победившего чужебесие…

Победа…

## ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПУТЬ

### ГЛАВА I

Не для рабских пут создан Русский Путь! В испытаниях, во страданиях, вдов и детушек во стенаниях, в битвах с ворогом, в смертном вороне, в звездном небушке, в сытом хлебушке, в борозде, в избе, в песнях дедовских, в сказах бабушек, в ласке матушек, в образах святых, во крестах родных, во лесах, в степях, во горах-холмах, во земле сырой, во реке быстрой, во морях, в ветрах, во ночных кострах, у отца в глазах и его руках, во былинушках и простых словах, во молитвушках и самих церквах — Русский Путь живет светом солнечным…

Путь побед и бед — это ясный свет
Радостью зари впереди горит…
Путь тернист и стар — русский Божий дар,
путь немеркнущий, путь немерянный, не потерянный
кто с него сойдет — тут и пропадет…
Свет Руси могуч — животворный луч
свет целительный охранительный,
как живой водой воскресающий
и в любом бою побеждающий,
и врагов ее отрезвляющий, а ее народ укрепляющий…
Наш великий Путь не для рабских пут.
Православный Путь Веры истинной,
вехами на нем церкви чистые,
колокольный звон Путь наш выправит,
Слово Божие нечисть вытравит…
Наш великий Путь — русской силушки,
бесам припасен — кол осиновый;
поглотит земля кости недругов.
Русские поля — нивы щедрые
напитают нас вечной сытостью,
силой ратною-богатырскою,
на любовь и бой, на творение,
благодатное наставление, Богородицы охранение…
Русский Путь святой — радостен и строг.
Сотворил его нетворенный Бог!

Когда вся Великая Россия ликовала Победу, горевала по убиенным в страшной войне и встречала цветами эшелоны возвращающихся домой родных сынов, отцов и братьев, Окаемов со своей командой бельцов напряженно работали в Берлине и городах поверженной Германии. Они искали архивы, присутствовали на допросах гестаповцев, офицеров СС и абвера. Тайно пробирались в американскую зону и даже в Париж, по крохам воссоздавая и разгадывая редкие и особо секретные документы.

Сразу же после взятия Берлина было найдено около восьми сотен убитых тибетцев в немецкой форме, они яростно защищали столицу рейха, и в плен не сдался ни один. Предметом профессионального любопытства Окаемова и была эта потаенная связь между сектой Бом-по и одержимым стремлением Гитлера в Тибет. Фюрер потратил в самый разгар войны два миллиарда марок на экспедиции. Это было на первый взгляд невероятно, но в этом и таилась главная цель, к которой бессонными ночами приближался Илья Окаемов…

Своей энергией поиска он вовлекал в работу помощников, и тайна постепенно открывалась. Страшная тайна… Собрав огромное количество фактов, документов, свидетели, он четко проанализировал и выстроил все, написав в двух экземплярах доклад Лебедеву изобретенным им шифром, боясь утечки информации. Война открылась для него совсем иной; совсем другие побудительные причины кровавого смерча, прервавшего десятки миллионов жизней, разрушившего пол-России, становились очевидными.

Чтобы окончательно завершить свою работу необходима была срочная экспедиция в Тибет. Она

войну, но на этот раз Окаемов свернул работы в Германии и они все выехали в Москву.

Сразу после пересечения границы Окаемов приказал Егору незаметно отстать от эшелона с пятью бельцами и добираться в монастырь своим ходом, храня копию доклада, как зеницу ока, опасаясь, что люди Берии перехватят их в вагоне. Все самое ценное из найденных документов он оставил в тайнике в Германии, все, что создавало единую картину его работы.

Как он и предполагал, перед Москвой эшелон был загнан в тупик, и «малиновые парни» перевернули его вверх дном, особенно их теплушку. Забрали все бумаги, взятые Ильей для прикрытия, сменили даже паровозную бригаду, но ничего так и не нашли. Вторая папка с зашифрованным докладом хранилась в крыше соседнего грузового вагона, с привязанной к ней толовой шашкой и взрывателем от гранаты. Стоило дернуть за кончик шпагата, и ее разнесет в клочья. При обыске один из бельцов прислонился к углу теплушки и напряженно следил за Окаемовым, ожидая условного сигнала. Но пока пронесло. Перегрузив в машину тяжелые ящики с немецкими документами, посланники Берии укатили, оставив в каждой теплушке по своему охраннику.

Окаемов понял, что так просто от него не отступятся, что по прибытии в Москву извлечь папку станет невозможно, что будут еще проверки, и он велел Селянинову незаметно забраться ночью на крышу, взять папку и с двумя бельцами идти своим ходом в монастырь!

- А вдруг попадемся? — нерешительно прошептал Никола, оглядываясь на покуривающего в дверях офицера НКВД.

- Взорвите документ! Вы обязаны дойти… Помнишь, как мы шли с Княжьего острова?

— Помню…

— Вот ночами и двигайтесь, столицу обойдите от греха.

- Ясно. А как доложите Лебедеву, у вас же ничего нет с собой?

- У меня все тут! — Окаемов с улыбкой похлопал себя по лбу.

Наутро офицер всполошился, заметив исчезновение троих людей. Задержал эшелон на станции и долго пропадал, наверняка звонил в Москву и получал инструкции.

Окаемов тронул за плечо Мошнякова и шутливо проговорил:

- Ну что, казак, тряхнем стариной? До Москвы верст двести… Может, прогуляемся?

- А чё, Иваныч, дело гутаришь! — оживился заскучавший Мошняков, — айда!

Он быстро распорядился, и два десятка бельцов мигом вылезли с противоположной стороны из окон теплушки, помогли выбраться Окаемову и все лихо заскочили в тронувшийся эшелон на соседних путях, идущий в обратную сторону. Когда отъехали от станции, Окаемов осторожно выглянул из порожняка и увидел мечущегося по перрону офицера, — Проворонил, — усмехнулся в усы тоже высунувшийся Мошняков. — На следующем разъезде дадим ходу в леса. Красота! Опять повоюем…

- Повоюем… — раздумчиво и печально отозвался Окаемов, — сберегите меня, мне сейчас никак нельзя умирать…

- Сбережем… Не сумлевайся, как гутарила моя бабка…

Неужто она проклятая кончилась, война… сколь горя… разору. Тишина. Мир. А мы обратно к Германии едем, ворочаясь в войну…

— Так надо.

- Да я не попрекаю и все понимаю. Мы благословлены Илием и клятву особую в себе несем, будем воевать до победы России.

- Так надо… — опять устало, но твердо проговорил Окаемов.

Они высыпали из остановившегося вагона и скрылись в молодом березняке. Одуряюще пахла трава, листочки нежно шелестели над головами, лопотали о любви и добре.

Шли через леса по всем правилам разведки, с дозором впереди и прикрытием сзади. Огибали деревни, таились от работающих в поле людей, добывали пропитание где придется. Мошняков ловко изготовил всем новые документы, на случай внезапной проверки, а уж от специально посланных придется уходить…

К монастырю добрались на пятый день и сразу поняли, что их там ждут. На ограде колокольни увидели обрывок бечевы — условный знак, что в монастыре чужие люди. Мошняков несколько часов с дерева наблюдал за монастырем в немецкий бинокль, к вечеру слез, озадаченно крякнув:

- Кгм! Там не лопухи, все идет по нашему распорядку, даже посты охраны. Все изучили… Что будем делать?

— Ждать неподалеку Быкова и Николу.

— Да они, может быть, через неделю заявятся, с голоду як загнемся… Вот что! Айда к Надежде в деревню, у ней картохи хоть разживемся. А рядом брошенный дом… Но вдруг и там их посты?

- Все может быть, — Окаемов устало откинулся на траве. — А вот на предмет изыскания картошки — идея хорошая. Жить будем в лесу, оставим здесь сменные посты. наши не должны сразу сунуться в монастырь. Я велел им сначала посетить валун, где была пустынька Илия. Там и оставим записку. И все же боюсь за них… Не дай Бог! Их же пытать станут… если возьмут.

- Егор дурак, да умный, сам же его Емелей зовешь. Все! Уходим, они нас тут могут засечь. Может быть, по подземному ходу сбегаю и гляну, что там к чему?

- Нет-нет! — строго остановил Окаемов, — вдруг мины, или засада, не будем рисковать. Пощупаем после встречи с нашими…

Они скрытно пробрались лесом к заветному валуну, истертому стопами и коленями Илия до блеска красного гранита. Затравеневшая полянка благоухала цветами и грибной прелью. Многие птичьи голоса вели молитвы старца, продолжали божественное пение Небу… Окаемов первым подошел к камню, и тут все услышали негромкий радостный возглас. Из ближних густых кустов выскочил Никола Селянинов с двумя бельцами и бегом устремились к ним. Вид у них был изможденный, гимнастерки порваны и в грязи. Все застыли от неожиданности и весело засмеялись, увидев потешно переваливающегося в беге за Николой уже взрослого Никиту. Молодой медведь, выросший за войну, узнал их и, обогнав Селянинова, подлетел первым, поскуливая и взрыкивая, выискивая глазами угощения в ладонях своих друзей. Мошняков вздохнул, достал из вещмешка узелок с припасенным сахарком для ребят Надежды и наделил Никиту крупным куском. Зажмурив от наслаждения глаза, зверь хрумкнул зубами и сладостно зачавкал, облизываясь.

— Как же ты нас опередил? — спросил Николу Окаемов.

- На попутке подъехали к Москве, — Селянинов сел на камень и сурово обронил: — Все… разгромили нашу школу. Чуток туда не влетели, если бы не увидели знак на колокольне и не Никита… Он нас тут встретил голодный и какой-то печальный, скулил, как собака побитая, а потом привел на другую полянку…

— Ну и что там? — тихо торопил Мошняков.

- Наши ребятки прирыты… расстреляны, весь последний выпуск.

— Брешешь! — Мошняков схватил Николу за грудки.

— Пойдем глянем, — Селянинов отстранил хватку друга.

Окаемов как стоял, так и сел в траву. Лицо его посерело, губы что-то шептали, навернулись слезы на глазах.

— Всего мог ожидать, но такого… Солнышкин с ними?

- Не знаю, я только верхних отрыл… яма большая. Замаскирована дерном, если бы не Никита, не сыскать.

- Значит, война, — тихо прошептал Окаемов, — свои — своих… Как же они их смогли взять? Все было предусмотрено, оружие, посты, секретная сигнализация на подходах…

- Расстреляны в затылок, знать, как-то хитростью взяли, а потом по одному ликвидировали. В монастыре чужих около взвода, вчера основная часть на трех крытых студебекерах уехали. Может быть, наведаемся, за ребяток наших…

- Нет, там тоже русские обманутые люди. Наверняка им внушили, что мы враги. Но выяснить надо, языка бы…

— Не привыкать, возьму, — заверил Мошняков.

- Желательно офицера. Пойдете ночью. Не стрелять без нужды. Они приблизились к замаскированной яме и долго стояли над нею, не решаясь тронуть покой усопших друзей.

Окаемов утешительно, но грозно промолвил:

- Судия приидет… на лютых демонов. Что они сеют, то и пожнут! Лица завязать нательными рубахами, всех вынуть и опознать… это нужно. Они не должны остаться безымянными.

Сладковатый трупный запах наполнил лес. Бельцы осторожно извлекали убитых и раскладывали на траве. Страшная шеренга по четыре в ряд тихо взирала забитыми землею зеницами в небо. Казнены они были недавно и еще не предались полному тлению. Всех ребят они знали в лицо, Мошняков называл, а Окаемов записывал фамилии в блокнот. Солнышкина и двух его помощников-офицеров среди казненных не было.

- Или в монастыре, или вывезены на Лубянку, — высказал предположение Мошняков. ~ Нынче мы все узнаем!

Убитых опять сложили в яму, прирыли и закрыли дерном. Все делали осторожно и молча, а когда сняли повязки, лица живых словно переменились. На них было не отчаянье, не испуг, не уныние, а суровая решимость перед братьями — действовать… Ибо чаша скорби переполнилась…

Окаемов стал громко читать молитву:

- Спаси Господи и помилуй старцы и юныя, нищия и сироты и вдовицы, и сущия в болезни и печалех, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих, темницах же и заточениях, изряднее же в гонениих, Тебе ради и веры православный, от язык безбожных, от отступник и от еретиков, сущия рабы Твоя, и помяни я, посети, укрепи, утеши, и вскоре силою Твоею ослабу, свободу и избаву им подаждь…

Бельцы в один голос вторили следом. Отслужили молебен по убиенным над их братскою могилою. Перед строем своих белых воинов Окаемов убедился, что решение его было правильным, решение потревожить покой мертвых для остережения живых и слияния их в единый кулак. Он глухо говорил о бедах России, бельцы единым выдыхом негромко вторили за ним:

— Вечная память…

И этот затаенный святой гнев клятвы после Победы остужал кровь… Замерли шорохи лесов… смолкли птицы… поникли травы и цветы над безвинно убиенными. Облака сошлись в единую грозовую тучу и синие росчерки молний — Копья Святого Георгия — освятили их клятву грозным гулом, гласа Его благословляющего… На священный бой!

* * *

Егор Быков со своей группой тоже пристроился к попутной колонне автомобильного полка, выбравшегося своим ходом из Германии. Документы у них были в порядке, а шоферам сказали, что задержались на станции в поисках еды да и отстали от эшелона. Пожилой майор, командир полка, проверил их бумаги и радушно принял в кузов крытого брезентом грузовика. Весь путь от Минска до Москвы Егор провел в напряжении, боясь нарваться на проверяющие заслоны… Бог миловал, добрались без особых приключений и сошли на железнодорожном переезде перед столицей. Через два дня они уже подходили к монастырю и ночью явились к пустыньке Илия. Встретил их Селянинов и привязавшийся к нему Никита. Никола рассказал все, повел к Окаемову на опушку, где тот ожидал возвращения Мошнякова. Илья обнял Быкова и спросил с тревогой:

— Через станцию проходили?

— Да, а что?

— Ничего подозрительного не заметил?

- Около полка НКВД на машинах… но я только теперь понял, после рассказа Николы, зачем они тут. Они готовились кого-то встречать. Разбивали палатки и дежурили на перроне. Мы не стали к ним соваться, спрыгнули еще до семафора и обошли стороной. Слышали лай овчарок… Развернута радиостанция на машине…

- Нас они встречают, — устало проговорил Окаемов. — Надо отсюда уходить, как только вернется Мошняков…

В монастыре вдруг резко ударила автоматная очередь и вспыхнуло множество прожекторов, затарахтел движок передвижной электростанции.

- Ух, какую иллюминацию они приготовили! — восторгнулся Селянинов, — кабы наших ребяток не прихватили. Поможем?

- Нет! — Окаемов смотрел в бинокль и увидел, как со стены спрыгнули темные силуэты, с облегчением сказал: — Возвращаются!

Пулеметная очередь от монастыря вслепую резанула по лесу, все ожидавшие разом залегли. Послышались звуки бегущих людей и близкий голос Мошнякова:

— Козел на ямке! Уходим!

Его бельцы тащили кого-то под руки и несли на плащпалатке. Окаемов нагнулся посмотреть в отсветах прожекторов, но Мошняков поторопил:

- Быстрее! Солнышкин… едва живой, весь избитый. Сволочи… А этот с кляпом ~ начальник караула, прихватили при смене. Счас он нам все расскажет… Бежим в деревню, там у них старенькая полуторка, на ней оторвемся подальше.

- Что ж, попробуем. К утру тут начнется карусель, — согласился Окаемов, — такой невод заведут на нас…

На бегу меняясь, они несли Солнышкина и сторожили офицера со связанными за спиной руками. Мошняков вынул ему кляп, чтобы не мешал дышать, но предупредил, если вякнет — сразу же получит финку под лопатку. Начальник караула на время потерял дар речи.

Полуторку выкатили за деревню, завели и скоро выбрались на шоссе. Короткая летняя ночь истаивала. Затлел алый рассвет, и к полудню горючее в машине иссякло. Оставили ее и пошли на запад. Солнышкин еще не мог держаться на ногах, лицо его было изуродовано побоями, но глаза уже смотрели весело, он все кивал радостно головой, силясь встать.

- Лежи-лежи, — приказывал Мошняков, — ребятки допрут… Ну и здоровенный же ты, как бугай…

На дневку залегли в густом лесу, и Окаемов начал допрос офицера. Начальник караула рассказал, что привезли их уже в пустой монастырь, откуда перед этим выехали особые подразделения НКВД, ничего не знает о расстреле разведшколы.

- Брешет… пес, — вдруг доплыл ожесточенный голос Солнышкина, — он уже сидел, страшный, в изодранной одежде, дуя на кончики распухших и посинелых пальцев с сорванными на допросах ногтями, — он сам меня пытал и все знает, сволочь…

И он ожег таким бешеным взглядом допрашиваемого, что тот согнулся, словно от удара, и пал на колени, вопя:

- Пощадите-е! Бес попутал! Нам сказали еще в Москве, что вы немецкие шпионы, что вы работаете на фашистов. Как же иначе мы могли поступать?!

- Но ты же русский, майор, — брезгливо проговорил Окаемов, — как же у тебя поднялась рука стрелять в молодых русских ребят?!

— Нам приказали… ликвидировать.

— Без суда и следствия?

— Приказ есть приказ…

— А если мать прикажут зарезать?

— Приказ… — мямлил он.

— На фронте был?

— Нет. В Воркуте служил…

— Заключенных охранял?

- Да, особая каторжанская зона… враги народа… потом бросили сюда.^

— Значит, практика убийств большая…

— Дайте мне пистолет! — опять с трудом проговорил Солнышкин разбитыми в коросту губами, — что вы с этим гадом беседуете… он моих ребят, наших ребят… кончал в подвале… на моих глазах злодействовал. Дайте пистолет… я бы его голыми руками удушил… да сил нет.

— На! — подал «ТТ» Мошняков, — для его разговорчивости…

— Пощадите! Я все расскажу… все… мы были в монастыре приманкой, основные силы сейчас окружают и прочесывают лес… Но вам повезло, выскользнули…

— Как взяли монастырь?

— Это делала Москва, но я случайно слышал, как полковник Сольц хвастал какому-то генералу НКВД… Консервы… Вашему начхозу были ловко подменены два ящика американской тушенки с впрыснутым шприцами сильнодействующим… снотворным. Они знали, что с продуктами туговато, и рассчитали, что каждый получит по банке и съест за ужином… Ночью прибыла санитарная часть…

— Санитарная? Или карательная?

— Специальная, на санитарных машинах.

— Ясно… Что еще говорил полковник и отвечал ему генерал?

— Что все выпускники школы в розыске, что «волкодавы», так они вас звали, все поголовно опасны для партии и страны, но у них нет списков и поэтому трудно работать…

— Трудно ликвидировать, я так понял?

— Ну… в общем-то да. Это очень серьезная и масштабная операция, и в ней задействована масса чекистов… В случае ее успешного завершения нам всем были обещаны ордена и очередные звания….

— А ты хоть знаешь, что такое ЧК, майор? Это «бойня» в переводе, город Чикаго назван из-за множества боен в нем.

— Я не знал. Я выполнял приказ…

— Но ты же понимаешь, что мы тебя отпустить не можем?

— Понимаю, я пойду с вами и буду исполнять любые ваши приказы, только не убивайте…

Грохнул выстрел. Майор откинулся в траву с пробитой головой, а Солнышкин уже громко промолвил:

— Прости Господи… Не то он тебя разжалобит, Окаемов, а потом он всех сдаст или перережет глотки спящим. Это же падаль.

- Зря… Надо было еще поспрашивать, взять слово и отпустить, — помрачнел Илья Иванович.

- Вы, белые офицеры, благородные, но наивные люди; у скольких гадов в гражданскую войну вы брали слово и отпускали, а потом становились над ямой под их пулями. Было такое?

— Было… Но мы же русские люди…

- Ошибаетесь… Забойщиками русского народа уже выращен вурдалак с русским обличьем, но с окаменевшим дьявольским сердцем, — Солнышкин с трудом встал на ноги, все еще судорожно сжимая пистолет страшными пальцами. — Этот выродок изгалялся над нашими ребятами, бельцы корчились отравленные, а он стрелял их с наслаждением… тешился убийством… И тут неприемлемо никакое благородство. Сила на силу!

— Милостивый государь… возможно, вы и правы, но…

- После этого со мной что-то случилось, — прервал в запальчивости Солнышкин, — я вдруг стал ощущать себя язычником… Где был наш Бог?! Когда ребят истязали?! Или нам подставить другую щеку?! Идемте же, сдадимся на милость врагов и на дыбе станем уговаривать их быть хорошими. Мы же смиренны, мы же блюдем «не убий», мы же верим в справедливость и гуманность? А враг относится к нам, как к скотам… и режет… режет… Нет уж, Окаемов, хватит сопли жевать! — Солнышкин был в каком-то агрессивном отчаянье, он обличал, мучительно искал истину и бросал в лицо Окаемову страшные слова: — Мы должны жить своим умом, трезвым расчетом, создавать материальные блага, учиться, быть смекалистыми, сплоченными в единый Народ… А наш Бог повелевает: «Блаженны нищие духом, ибо тех есть царствие небесное»… Для кого же рай? Для придурков?

- Угомонись! — строго прервал Окаемов. Услышав это он содрогнулся… перед ним была помраченная кровью, измученная христианская душа на грани великого греха — отречения… На их глазах за душу Солнышкина бились Тьма и Свет, разорванная надвое, она кричала. И Окаемов услышал этот последний крик. Нужно было спасать и врачевать чистотой и верой… На их глазах шла битва за русскую душу… — Угомонись и приди в себя! Многие священные книги неверно и даже вредно толковались. Истинный смысл этого изречения из Нагорной проповеди Христа таков: «нищие духом» — это по слабости своего духа поддавшиеся грехам, кающиеся в своих грехах и просящие у Бога прощения… потому они и достойны царствия небесного. Нельзя смешивать такие понятия… Изверившийся народ обречен… ни народ без веры, ни государство без религии быть не могут — это высший закон! И он утвержден историей…

Взгляд Егора застыл на обезображенных пальцах Солнышкина, судорожно сжимавших пистолет… из них вызревали и сочились кровь и гной… Страшен был в этот миг сын псковских земель… Случившееся в монастыре разбудило его губительную ярость, слепую месть… ту самую, что просыпается в русском человеке на краю гибели души… Окаемов уже спокойно и рассудительно продолжил:

- Нам нужно стройное и цельное Учение Спасения… Нужна сила Организованного Общества… Должна заработать исконная сила народного гения просвещенного народа, равнение его на все возвышенное и светлое… Равнение на сильного; ставка на лучшего — вот путь… Ум, мощь, труд, сила… при Добре, Красоте и Любви! — и как бы выражая вслух недавнее беспокойство о душе Солнышкина, закончил: — Да-а… За русскую душу борются Бог и Дьявол, за душу России… две могучие силы. За чистую силу всегда идет вечная борьба. Если Тьма овладеет чистой душой России — придет конец света. И мы пошли на эту войну в рядах войска Божьего… И вот первые жертвы наши у монастыря… первая их жертва у наших ног… Не стать бы нам убийцами, как они…

- Не станем, — прошептал Солнышкин, — но и пощады врагам не дадим! — он застонал и медленно осел… как бы уходя в здоровый сон после тяжелой болезни.

Мошняков и Егор едва успели подхватить грузное тело Солнышкина и мягко опустили на плащ-палатку.

- Душа намучилась у него, — кивнул Селянинов со вздохом на здоровяка. Потом как-то по-мужицки просто и укорно сказал: — Хватит митинговать-то, хоронить человека надо…

Двое бельцов молча понесли за ним убитого в кусты.

Где-то недалеко за лесом в деревне вовсю наяривала гармонь и доплывали раздольные русские песни. Видимо, гуляли на встрече фронтовиков; а еще ближе страдальный голос завел одинокую песню, блуждающую по лесам. Вдовья печаль и слезная тоска слышались в ней. Высокий женский голос ворожил:


Ска-аза-али, ми-илый по-оме-ер,
Во гробе лежит,
Он больше не встанет,
Ко мне не придет,
Словечко не скажет,
К груди не прижмет.
Иду, месяц светит,
А ночь так темна,
Но милый не встретил,
Осталась одна…


Все заслушались, только пугающий хряск саперной лопатки из густых кустов, безжалостно режущей корни трав и молодого подроста, мешал внимать…

* * *

Они безотдыхно шли всю ночь в район запасного сосредоточения разведшколы. Солнышкин уже сам передвигался, но временами его опять насильно укладывали на плащ- палатку и несли. Вел Мошняков, изредка сверяясь по компасу. Остановились на дневку и тут услышали гул самолетов, они низко летали над лесом, и Окаемов с печалью сказал Егору:

- Так же нас нащупывали в Полесье. Где же нам опять сыскать Княжий остров спасения? Летчики не ведают, что творят… исполняют приказ главного охотника…

- Как бы до Ирины не добрались, — высказал вслух свои мысли Егор.

- Кроме Лебедева и тебя об их местонахождении никто не знает, а генерал наш — кремень. Жив ли он? Как его не хватает сейчас! Как несправедливо! Все празднуют победу, а мы, вложившие столько сил в нее, вынуждены скрываться. Не дрогнули бы ребята, у них тоже невесты, матери и отцы ждут. Столько слез теперь в их домах и столь ожидания… Разберемся, а потом выдадим настоящие документы и отпустим на побывку. Нельзя сердца родных терзать…

- Я думаю, что бельцы не отступятся, но отдохнуть им надо. Мне бы тоже к Ирине наведаться, пешком бы ушел, так соскучился.

- Сходишь, сходишь… Только бы не обнаружили полуторку сверху и не пустили собак по нашему следу, тогда могут раскрыть базу…

- Чтобы сбить собак, надо или водой уходить, или на товарняке пару разъездов проскочить, — вмешался в разговор Мошняков. — Хоть бы табак был, присыпать следы, да никто не курит. Илий отучил… Он меня разок и увидал с цигаркой в монастырском саду, да так ласково гутариг: «Радость моя, что же ты грязный палец дьявола сосешь? Ить он тебя когтем проткнет мерзким…» Я как представил это! Как рукой сняло курево, — Мошняков обеспокоенно вслушался и проговорил: — Малость передохнули и айда! Если тут настигнут — худо…

— Что ж, пошли, — вздохнул Окаемов.

Они осторожно двигались лесом, всякий раз маскируясь, когда налетал самолет, и к вечеру вышли к железнодорожной ветке. Затаились в кустах у разъезда и в потемках забрались на остановившийся товарняк. Эшелон катил без остановки, вырвал их за сотню километров из зоны поиска. К базе пришлось немного возвращаться, на рассвете третьего дня вышли к условленному месту.

В тайнике нашли пакет. Окаемов разорвал его и сразу угадал руку Лебедева, его стиль письма, хоть оно было отпечатано на машинке. Выстроил людей и зачитал приказ. Всем надлежало выехать на родину и отдыхать до определенного времени, ждать особых распоряжений. В пакете лежали искусно выполненные документы на каждого бельца, наконец-то с подлинной фамилией; четко расписано, где воевал, с печатями и штампами частей. Документы были умело состарены, не вызывали никаких подозрений. Лебедев и его помощники знали свое дело крепко. Окаемов раздал документы, ордена и медали, велел сделать нашивки о ранениях. В приказе предписывалось не являться на базу для ее сохранности и чтобы не вывести на нее чужих. На всякий случай был указан схорон с продуктами и оружием, недалеко, в сосновом бору. Илья Иванович немедленно этим воспользовался, чтобы люди передохнули.

Они отыскали тщательно замаскированный дерном люк на холме и опустились в глубокое сухое подземелье. Вдоль стен помещений тянулись общие широкие нары, укрытые матрацами и солдатскими одеялами. Стены подземного блиндажа из трех больших комнат забраны сплошь бревнами и толстым накатом. У длинного стола коробки свечей, ящиков консервов, солонина в бочках, сухари в металлических коробках и иные припасы. Прямо в блиндаж выведен откуда-то водопровод, а в долгом отвилке отрыт и закрыт плотно дверью гальюн. Мошняков быстро все обследовал и довольно промолвил:

— Тут полгода можно отлеживаться.

- Три дня на отдых, а потом начнем выходить и рассредотачиваться. А сейчас праздничный обед и спать. Все же победа! — проговорил Окаемов, зажигая свечи. Когда быстро накрыли стол, он поднялся во главе его и сказал: — Помянем наших друзей, павших в боях и убиенных в монастыре, пусть земля им станет пухом… Это жертвенное заклание сынов русской православной армии дорого обойдется нашим гугнивым врагам… На войне было проще, был явный противник, но не менее страшны для России ее внутренние недруги и свои предатели… — Он запел «Вечная па-а-амять», а бельцы подхватили…

Они спали в земле, как и последний не состоявшийся выпуск разведшколы, спали до поры, до времени своего пробуждения и воскресения… Тягучая мгла окутывала их, словно тьма уже одолела, уже низвергла их души, уже затмила солнце и небо, но это был только отдых в начале нового Пути неведомого ей…

Егор долго лежал с открытыми глазами, думая об Ирине, Васеньке и Маше. Сердце его исходило долготерпимой печалью о них и радостью скорой встречи. Он готов был идти хоть сейчас, сквозь любые заслоны и беды, только бы увидеть краем глаза свою любимую, прижаться к ней, обнять и поцеловать желанные губы, подержать на руках Машеньку, поиграть с Васей. Он раз за разом читал молитву Богородице, просил охранить их, молил Спасителя помочь им в ожидании. И когда уснул в этом молитвенном напряжении, пришло знамение, необычайно яркое.

…Он вел за собой бельцов и сотни благих людей вверх по склону каких-то высоких гор, и вдруг содрогнулась и закачалась вся земля… все начало рушиться, с грохотом летели камни и скалы ходили ходуном. Пришла ужасная мысль о некой вселенской катастрофе, и Егор ясно увидел всю свою землю, всю Россию… Через ее границы с ревом летели громадные волны грязевого потока, под этим валом исчезали города и леса, пашни и села. Грязь клокотала и катилась подоблачной стеной. Егор знал, что рядом с ним Ирина, Машенька, Васятка и его друзья, и он приказал бежать вверх по склону горы, чтобы спастись на вершинах от потока. Они рванулись вверх навстречу летящим камням, задыхаясь и падая, чуя спиной приближающуюся стихию, и когда выскочили на самую вершину, волна их не достала, а только обдала зловонной пеной и обтекла гору. Они стояли на круглом пятачке, прижавшись друг к другу, и видели страшную картину. Насколько хватало взгляда — шумел грязевый океан в буре: шквалы ветра налетали на них, силясь спихнуть в водовороты. И какие-то люди падали со склона, в страшных криках осыпались в пучину, но успевшие подняться и укрепиться на вершине спаслись, хотя и были в отчаянье. Егор сквозь вой ветра крикнул Окаемову:

— Ну что будем делать?

- Мо-о-оли-иться-а! — доплыл громовой голос Ильи, указующего всем под ноги…

На красном, попранном стопами многих граните спасительной крепи четко проступила старорусская вязь сияющей огнем строки: «Русь Святая»…

И только теперь Егор стал вспоминать, что в те мгновения, когда он обернулся со склона и увидел смрадные волны грязи, ему открылась пред взором картина всего греховного и гибельного, отвлекшего людей от спасения…

Одни отвлеклись и не зрили страшной опасности, кучились остервенелой толпой в пустословии орущей и внимающей ложным кумирам-болтунам, с больными лицами и звериным бешенством в глазах… Стоящие обливали друг друга сквернословием, горланили бесстыдные песни, размахивали пропитанными их же кровью флагами, люто дрались меж собой и призывали всех идти за ними. Обличали всех во всех грехах, но только не себя самих… строились в колонны и шли на свет сатанинской звезды и так были вдохновлены учением своего водителя с бесовским зраком, что не хотели видеть накрывающую их волну и растоптанных людей под своими ногами… Не замечали в своих колоннах лжесвидетелей, клятвопреступников, палачей народа русского, клеветников-глашатаев свирепых и ненавидящих все здоровое и чистое… нарекшие себя судиями…

Другие не видели беды клокочущей над их домами по алчности своей и ненасытности, разожравшиеся до непотребства в тайноядии от голодного народа, еще пуще обворовывая его и таща мерзкими крысами в богатые дома свои столько яств, что уже задыхались от гниения… объедались день и ночь, погрязнув в сальном чревоугодии и лени, пьянствовали беспробудно в окружении все новых немыслимых блюд заморских… и из русских соловьиных языков… исходили гнойной блевотиной и снова жрали, тряся отвислыми животами, скакали в плясках с блудными бабами под чужезвучную музыку распада и опять с хрюком совали свиные рыла в хрустальные корыта и жрали, жрали…

Третьи не ведали опасности, закрывшись в подвалах и пересчитывая украденные деньги, обуянные скупостью и златолюбием… Их же дети бродили рядом худосочные и просили есть, жены и матери остывали, умершие от голода, а они все продолжали алчно считать барыши, пуская деньги в ростовщические долги, загребали злато и серебро лопатами и набивали требуху огромных сейфов, боясь, что кто-либо попросит на хлеб…

Иные же видели грязевую волну и могли спастись и спасти других, но снедаемые лютой завистью, вдруг ближний спасется, отворачивали головы от беды и молчали, а когда волна нахлынула, хватали за ноги тонущих и клекотно хохоча тащили на дно других ослепленных людей, кои в надменности своей не замечали никого и никогда не оказывали милосердия, любя только себя…

Иные в такой похоти и блуде пребывали, что до погибели им не было дела и ничего не внимали их масляные взоры, видя только заморских чародеев и слушая мерзких колдунов в плотском вожделении и страстях изощренных, и блудники жадно предавались звериному извращению, сплетались в содомских грехах, истязая себя и ближнего, совокупляясь с рыкающими козлами-бесами, со своими детьми в грехе кровосмешения, не ведая ни стыда, ни смертного греха, и удар грязевой волны — смёл блуд и потопил в геенне клокочущей…

Егор остолбенел в воспоминаниях виденного ужаса, крестился и читал в голос обережную молитву от соблазни подобной жизни, что открылась ему за миг до погибели своей… А вокруг плавали растлители, скупцы-сребролюбы, завистники, себялюбцы, прелюбодеи, убийцы… мертвые вожди-горлопаны с флагами в мертвых руках, еще призывающие и ведущие все это жуткое войско на приступ твердынь — гор спасительных над царствием зла, с горящими на вершинах словами — Русь Святая…

И Егор видел с самой высокой вершины много таких гор по Руси и, словно воздетая туда прозрением, на каждой из них угадывал своих учеников-бельцов и тысячи людей добрых и верующих, спасенных ими… Воистину: спасешься сам — вокруг тебя спасутся многие; спасутся сотни — спасутся тысячи, спасутся тысячи — спасутся миллионы…

Волны угнали грязь опять на запад, океан просветлел и опал, обнажая земли родные. С вершин поднебесных сходили люди на христианский труд: строить дома и храмы, пахать землю, растить в ласке и добротолюбии деток своих, чтить родные могилы — жить праведно, избавляя душу свою от греха…

Егор испуганно проснулся во тьме и поначалу не мог осознать, где находится. Сердце учащенно колотилось. Его окружала кромешная тьма, и только чиркнув спичкой, он окончательно пробудился и зажег свечу. Рядом с ним на нарах спал Солнышкин, и Егор осторожно разбудил его. Тихо спросил:

- Скажи, а где чудотворная икона Черниговской Богоматери, она осталась в монастыре?

- Что ты! Ведь Берия на допросе проболтался Лебедеву, что ее ищут, вот мы ее и отправили в надежное место. Вон же она в углу висит, закрытая холстом.

- Слава Богу! — облегченно вздохнул Егор, — такой сон приснился, всемирный потоп грязи… — Он хлынул на Россию…

- Спи, спи, — проворчал Солнышкин и опять мирно засопел.

Егор же осторожно встал, его неумолимо потянуло взглянуть на белый свет, жив ли он еще или над их головами бушует грязь. Он приотворил тяжелый люк схорона и вдохнул свежий воздух. Дотлевала вечерняя заря, свиристели птицы, шумели кроны сосен, обдавая смоляным духом своим. И Егор почуял на щеках слезы, так мил ему был живой мир, родная засыпающая природа, ясные звезды в фиолетовом небе меж темных крон и стрекот кузнечиков, и звоны перепелов на лугах, и голоса коростелей. Хотелось жить, дышать полной грудью, радоваться и любить. В нем взыграла ликующая энергия, благодарность Богу, что дал ему эту радость — русский мир. Не хотелось спускаться в подземелье, прятаться, бояться, хотелось жить полнокровно и ликовать… И он замер в напряжении, увидев темный силуэт человека, идущего прямо к нему, прикрыл люк и тут же почуял рывок сверху, откидывающий Крышку. Егор скрутил спускающегося по лестнице и крикнул, чтобы зажгли свет.

- Михеич, да свой я, — проговорил знакомый голос его ученика: из первого выпуска разведшколы, который был в охране Лебедева.

— Ты, что ли, Володя? Откуда?

- Ну я, отпусти, хребтину сломаешь. Я по рукам тебя угадал, как клещи кузнечные. Помню по тренировкам.

Всполошившиеся затворники уже сидели у стола, зажигая свечи. Гость устало присел на лавку, снял поношенную кепку. Он был в ветхой гражданской одежде со щетиной на скулах.

- Ну и переполох же вы устроили у монастыря, — усмехнулся гость, там войск нашали, а вы тут храпите.

— Володя, рассказывай, — прервал его Окаемов.

- Некоторых наших ребят взяли… Бесы отсиделись в эвакуации и теперь лютуют, власть-то и влияние уплывает из рук. Победа спутала их карты. Лебедев сказал, что главная их цель сейчас — оклеветать и убрать истинных героев войны, Скарабеева и других генералов…

— Лебедев жив? — опять торопил Илья.

- Жив, но возможно даже ему придется уйти в подполье. Враг бушует и плетет такие интриги. Вам приказано выходить отсюда по два-три человека без оружия, просачиваться на поезда и по домом. Всех оповестят, когда будет общий сбор. У них есть тайный план ликвидации всех наших… А мы должны сохранить силы в засадном полку.

— Ясно, не пересидеть бы, — невесело усмехнулся Окаемов, — значит, диавол поспешает осквернить плоть и дух русских вождей-победителей…

- Лебедев дает добро на экспедицию в Тибет через месяц. Получите необходимые средства и документы. Но все это надо совершить самим и тайно. Просит доклад по работе в Германии.

- Завтра получишь, но смотри не попадись с ним. Дам ключ к шифру, он разберется…

- Не попадусь. Меня ждет машина тут неподалеку, я человек гражданский, снабженец. Лебедев сказал, что вам будет в Тибете безопаснее, пока тут все не утихнет. Где доклад?

— Отдохни с дороги.

— Нет времени… Отдохнем на небесах.

Он наспех перекусил и ушел в ночь.

- Вот она Сила, что вместит Святую Русь! — Окаемов встал и бережно снял покрова с чудотворной иконы Черниговской Божией Матери. Зажег перед нею свечу.

Все разом поднялись на молитву, а после нее Окаемов жестом пригласил за стол. Расселись на ящиках с оружием, на нарах, на широких лавках, ожидая слова своего наставника. Окаемов обвел взглядом всех поочередно и заговорил:

- Нынче день Святого Духа. Большой праздник… Бог призвал к себе нашего духовного водителя, старца Илия… мир праху его. Тяжко нам без его слова и молитв, это испытание нам всем на крепость веры и разумение. Мы остались без пастыря в тяжкий час. Яд космополитов продолжает травить Россию, и ведут ее на заклание к бездне, а за нею весь праведный мир… Прочту я вам, братья, невеселую лекцию… вкратце изложу суть нашей работы и нашего поиска, — Окаемов тоже сел за стол, словно еще сомневаясь в необходимости открыть тайну свою, тяжело вздохнул и выпил из кружки воды.

- Илья Иванович, может быть, не надо, — проговорил Солнышкин. — мы уже утомились от невеселой жизни…

- Надо! Если со мной что случится, вы должны дальше работать и действовать. Так во-от… Начну я с прошлого века… После разгрома Парижской коммуны, залившей кровью Францию, когда топили беременных женщин в Сене, вспоров им штыками животы… мракобесы поняли, что им мешает царствовать здоровый генофонд простого народа и христианская религия… чтобы полностью подчинить богатую страну и качать из нее золото… стать пастырями этой страны. Тайная организованная сила сделала все, чтобы избавиться от того и другого разом, путем кровавого истребления в войне лучших сынов Франции, сделала все, чтобы пришел к власти Наполеон, и толкнула его на Россию, еще более лакомый кусок для них… Цель была достигнута. Восемьсот тысяч молодых, здоровых французов полегло в этом походе, и она не оправилась от этой трагедии до сих пор. Она уже порабощена и захвачена звериным царством. Она живет по сценарию, написанному служителями Тьмы…Второе… Война четырнадцатого года в Германии и России имела ту же цель. Столкнуть лбами две монархии для самоистребления и лишения их силы, их генофонда. Отчасти это было достигнуто. Монархии пали, огромные деньги тьмы были задействованы на эту погибель, на последующие истребления ваших отцов и дедов в гражданской войне, в концлагерях и ловко спровоцированном голоде… В тот момент, когда вымирали Украина, Кубань, Поволжье, работали на хлебе все водочные заводы и было вывезено на продажу за границу сотни миллионов пудов зерна. Гонители христианской веры составляли к началу сорокового года почти весь аппарат подавления и коминтерновского правительства. И массовый отстрел офицерского корпуса перед этой войной ими был сделан только с одной целью — истощить военный потенциал, обезглавить армию, чтобы в грядущей бойне стало больше потерь… Мы с вами успели найти неопровержимые документы, что и в Германии тщательно готовились на заклание ее лучшие люди… Спесивому фюреру была подсунута идея превосходства арийской расы, рассчитанная на кичливого обывателя. Им торжественно обмерили черепа, создали ударные эсэсовские дивизии, а потом эти арийские части под строгим контролем бросались в самые жаркие бои для истребления генофонда немцев. У нас есть уникальное свидетельство, что уже после нашей победы восемьдесят тысяч элитных арийцев-эсэсовцев были тайно уничтожены, без всякого разбора в их действиях… Гибли лучшие и с нашей стороны и с их стороны, по старой схеме 1812 года… В самом начале войны наши казачьи конные формирования кидали с шашками на танки, ибо казаки самое опасное и неуправляемое ими воинское сословие России. Оплот Державы…

- А куда же глядел Скарабеев?! — возмутился Мошняков.

- Он об этом узнал от Лебедева и сразу прекратил лихие буденновские лавы… А до этого все сыновья казаков, отцы и деды которых были подвергнуты небывалым по жестокости репрессиям, начиная с революции, были брошены в огненный котел на убой… Безумие войны и ее общепринятые причины — только внешний флер, но за ним кроется колоссальная работа черной силы в своей необузданной, дьявольской программе овладения всем миром. Америка помогала и нам, и немцам… воюйте, истребляйте друг друга, а потом явится Хам и сорвет цветы победы… И нас загнали под землю не случайно, только враг не ведает, что подле своей святыни, — Окаемов обернулся, встал и перекрестился на чудотворную икону, — мы чувствуем себя дома даже под землей, ибо это наша… святоотеческая земля. Наша! И этим все не закончится, это только грозные признаки от мрачных призраков — «безумных хазар», опять лезущих во властелины. Этим провокаторам и кровопийцам на русский народ наплевать, они помешаны на золоте и богатстве, и путь алчный к нему залит ими кровью с библейских времен. Они на первый взгляд вроде и безопасные болтуны, но они разрушители, и спаяны в единую, мощную, фанатическую секту с жесточайшей дисциплиной, за отступничество — смерть. И главная цель — была, есть и будет — борьба с Христом. Как их остановить?

- С кем боролись, на Того и напоролись, — сурово проговорил Солнышкин, — и Православия и Россию им не осилить! А остановить их очень просто… пулеметом… Его язык они сразу поймут…

- Нашу Россию вымолил у Бога простой народ, — продолжил Окаемов, — значит, в первую очередь да удар направлен на него… На ваших близких, на вас самих. Наши союзники — весь славянский мир, весь христианский, с помощью коих мы одолеем, путем организованной битвы, мировое зло…

Мы должны написать и выверить закон новой борьбы, что нужно делать на первом этапе для просвещения и сплочение самого народа, ибо только в нем главные силы и резервы. Мы ученики святителя Илия — воины Христовы и даже сражаться обязаны, не забывая законы любви. Наше нетленное оружие — Крест Христов. Старец Илий вышел из лагеря непобедимый, с непокоренной душою и успел до успения своего столь много сделать, что хватило бы на многие жизни в миру… Поэтому каждое мгновение в нас должна идти колоссальная духовная работа, мы обязаны укрепиться и стать непобедимыми…

- И как при Сергии Радонежском сплотить Русь! — вырвалось у Егора.

- Да! Мы уходим от мира, чтобы молиться и действовать решительно во спасение его и созидать новый русский мир… И высшим пределом наших желаний будет земной мир России и ее многострадального народа… И кто найдет в себе силы принять этот трудный иноческий постриг и останется с нами, того ждет нелегкая тропа испытаний. Все, кто не чувствует в себе таких сил, вправе отказаться и уйти домой. Решайте, обдумывайте. Чтобы в будущем не было поводов для печали и отступничества. Борьба наша в первую очередь — нравственная, наука выживания на православных началах, без низких средств и возможно без крови… Мы не вправе марать руки и свои святыни в крови даже врагов своих, у нас должны быть иные приемы, иной путь, ибо, убив этих людей, мы не победим.

- Чем же тогда победить?! Как убить тогда зло? — опять возмутился Солнышкин.

— Зло нельзя убить. Зло можно только победить. А вот как победить русскому человеку зло — мы и станем искать закон новой борьбы, вновь создавать школы православные, на основе Законов Божьих. Русский человек живет по законам любви. От Высшего! Когда все пойдет естественным процессом, не нужна будет никакая борьба, не нужно будет ни с кем бороться. Надо только все расставить по местам природного русского лада и чтобы его не коверкали в душах, не загрязняли сердца и не вели чужие варяги нас к погибельным страстям и идеям. У нас свой могучий путь. Вы воспитаны советской властью и, возможно, воспримете мои слова кощунством, но время придет, и вы убедитесь, что она рухнет. Рухнет только потому, что зачалась на крови и насилии, пришла через казни и смерть и она обречена. Ваши дети и внуки не простят ей этого и отринут ее…

- Не верится мне, что враги добровольно изойдут от нас… сами слезут с правящих кресел, пока их оттуда не спихнут штыками, — недоверчиво усмехнулся Солнышкин, — лесть бесовская у тронов русских, и расселись они крепко…

- Вешать и стрелять — глубочайшая ошибка любой власти. Кровь — не путь победы, а поражения. Это безумие и надо постичь, почему мы дошли до такого безумия. Мы на пороге открытия нового психофизического, генного оружия — духовного. И как иноки испытывают на себе страсти и бремя искушений, мы пройдем подобное испытание в борьбе с бесами, укрепимся молитвой, очистимся и придем к дару Слова и убеждения. Мы встали на этот путь и пройдем, но не путем казней, а путем добра и света, изгоняющего тьму. Надо выйти на такое понимание Заповедей Божьих: «не убий», «возлюби», — чтобы это стало оружием, да так им пользоваться и так им укрепиться, чтобы за нами следом пошли молодые поколения в исконной России, впитав в кровь, в мозг, в космическое свое существо естественный путь веры…

- Иваныч, скажи прямо, что делать?! — спросил Селянинов.

- А ты вспомни, как отнял у врагов эту чудотворную икону… Победным оружием против главного их изувера-жреца: «Веруешь ли ты во Христа воплощенного?!» И того изломало, отбросило неведомой силой, он уже падал обреченный, обращаясь в прах… Почему бесы отступают от молитвы: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его»… Есть множество примеров бескровной молитвенной победы, чудодействия икон, прозрения наших святых на многие века вперед. Это говорит о том, что есть особая могучая силушка на Руси, силушка неодолимая и страшная для ее врагов. Вот эту исконную и сакральную силу мы должны вернуть и обучить народ ею пользоваться. Это пострашнее пулеметов, — Окаемов взглянул на Солнышкина. — Учиться! у предков… Это не соглашательство с преступниками на нашей земле, а горение любви к Отечеству и очищение его. Господь абсолютен в любви, милостив и справедлив и наказал Россию бедами, потому что любит ее и ожидает прозрения своего народа… Богородица не отымает покрова от нашей земли, от нас ждут пробуждения, очищения святой земли от шайки преступников и воров, захвативших престол Помазанника Божьего, ввергнувших православный люд в грехи и испытания…

- Но как достичь подобного совершенства? — робко и заинтересованно спросил Егор.

- Нам надлежит узнать все о России, потом стать настоящими русскими, укрепить национально-религиозное самосознание, отринув все пагубные мирские каноны и правила, полагаясь только на Господа и данное им учение… Мы должны видеть Путь небесными глазами. Поступать только согласно высшему правилу духовного движения, пламенной и молитвенной любви к России и ее народу. И помнить, что Господь пока для нас единый Правитель, пока не избран всенародно Его Помазанник. А думы, сенаты и парламенты — все это чуждое. Все это старые песни на новый лад… Фундамент русской крепости — любовь: к Богу, Отечеству, Правде, Воле, Семье, Земле, ближнему…

- Обучая меня Казачьему Спасу, дед Буян твердил, что самое священное и неодолимое оружие русского — Совесть, ~ раздумчиво промолвил Быков, — «Вслушайся в себя, и когда заиграет в тебе, вскипит Правда — ты неодолимый!» — наставлял он, — «станешь непобедим Духом, даже погибая не дрогнешь». Он учил перед схваткой, с помощью молитвы вызвать глубинный, Праведный, Русский Гнев… не злобу, а ураганную вспышку праведного гнева, исходящую из нравственно-корневой системы… Очистительную Совесть! Тело начинает покачиваться в миге расслабления, психофизическая мощь возмездия гнева играет молниеносно… песней мощного поднебесного хорала звучит в сознании молитва и тебя бросает в атаку в самый последний миг, когда уже холодок смерти касается твоего затылка, а враг уже торжествует… невероятное напряжение — и карающая сила праведного гнева движет твоим неотвратимым ударом…

- Совесть тоже имеет положительные и отрицательные свойства, — прервал его Окаемов, — используя робость совести, враг нагло попирает нас, принимая это за обычную слабость. Совесть может быть разрушительной.

- Я говорю не о робости, а о Высшей Очистительной Совести праведного гнева… Именно на этом основаны все приемы Спаса… на глубоком чувстве моральной ответственности перед дедами и отцами — в прошлом, перед детьми и внуками — в будущем. И высшая ответственность перед самим собой, перед семьей, друзьями, «будним миром», как говорил Буян, и… Державой, коя вбирает в себя понятие древнее — Русская Земля, она объединяет всех пред Богом. Наивысшая забота именно о Державе… Все это укрепляет дух, в мгновение соединяется прямой и обратной связью и разит врага, посягнувшего на Великие Святыни… Здесь и Праведность, и Долг, и Прозрение, и нетерпимость к нечисти… и так светло это состояние омывания тебя Совестью, такая безудержная сила и чистота в ней, такая мудрая опора, что охота петь…

- Верно! — воскликнул Окаемов, — вот оно — оружие — Чистая сила! И мы должны ее возвращать все больше в народ, просветлять его и побуждать стать Народом Божьим… А когда он закипятится в праведном гневе… туг врагу не помогут никакие защиты… Вот наше основное предназначение, основная дорога! А теперь я намерен вас спросить, други мои… Кто ступит на тропу борьбы? Повторяю, вы вправе отказаться, вправе жить в миру достойно, не падет на вас тень упрека в отступничестве и трусости. В боях Сталинграда, под Курском и всей войне вы заслужили право на отдых, но мне хотелось бы знать, кого мне ждать в этом подземелье через месяц для опасной работы?

Все вскочили единым махом.

— Спасибо, братья…

### ГЛАВА II

От Рязани в село Егор добирался на подводе. Возчик, безрукий фронтовик, изрядно подвыпивший в станционном буфете, все еще жил войной и привязывался к Быкову с расспросами, а потом сморился под жарким летним солнцем и уснул с вожжами в руке. Худосочная кобыла омахивалась хвостом и шла без его управления, хрустко обрывая на обочине метелки сочного пырея. Дно повозки было устлано толстым духмяным слоем свежескошенной травы, и Егор осторожно уложил на нее контуженного водкой бойца, а сам взял вожжи.

И как только ладони сжали их, а ноздри уловили близкий и знакомый запах лошади, его словно унесло в детство в свою станицу… Ярко встали перед глазами родные образы отца и матери, сестры и брата на покосе, когда впервые доверил ему бритвой отточенную косу. Охватывая сына со спины мускулистыми твердыми руками, он поначалу косил с ним вместе, приговаривая: «Пяточку прижимай… много не забирай… вот так мы ее… за пяточкой косы уследи, не то клювом зароется». И Егорка старался изо всех силенок, от напряжения и высокой ответственности рябило в глазах. Отец вдруг отпускал свои руки, а сын шел заданным ритмом, перебирая босыми ногами по колкой стерне и чуя его взгляд и боясь подвести отца. Коса тяжелела с каждым шагом, вырывалась из рук, норовила раз за разом воткнуть свой уветный нос в землю, или хватить столь травы, чтобы не осилил косарь ее срезать, но Егорка настырно шел вперед, выправляя ее увертки, и почуял косу… Она приняли его и заходила, ровно вжикая, как весенний нарядный селезень на реке… и помнилось каждое слово похвалы отца, и беспокойство матушки, кабы он не порезался, и самое главное, пронзительное чувство осознания и созерцания своего первого настоящего труда, когда изнемогший оглянулся и увидел ровные густые валки травы вперемешку с цветами, пахнущие медовым духом кашки… Умытое росными туманами солнце только высунулось из-за щетинистых сопок над миром, над Аргуньо и станцией, сокрытой увалами, а Егор уже работая, ему еще хотелось косить, и клянчил косу у матушки и приставал к отцу: непременно сегодня же сделать ему косу полегче, под его рост, и он станет им помогать… Потом сгребали подсохшее сено, копнили и везли на повозке душистую коровью слову домой, а Егорка восседал на самом верху воза, судорожно держась умозоленными ладонями за веревки и слегу, прижимавшую сено, и озирался окрест с холодящим страхом высоты, осуждающе глядел на бездельно купаюшихся в реке ребятишек… Он стал кормилец, а они так себе… непуть голопузая…

На станции Егор пожалел бездомную собаку с добрыми глазами, тощую и неприкаянную. Он достал из вещмешка хлеба и покормил ее, вспомнив свою лайку Верку с такими же глазами человечьими; в лишениях и скитаниях по тайге ему не раз чудилось, что собака понимает его речь, только и отличается тем, что не умеет говорить. Поев, собака не захотела оставлять своего благодетеля и таскалась следом за ним, радостно повиливая хвостом, и теперь трусцой бежала сбочь телеги, деловито облаивая всех встречных, выражая свою признательность обретенному хозяину и показывая верность. Сучонка была еще молодая, рослая, помесь русской гончей и какого-то подворотного барбоса, испортившего породу. Но охотничья кровь приметна была в ней, она то и дело совалась носом в придорожные травы и кусты и вскоре вспугнула зайца да и давай гнать, да по всем правилам и вязко, с заливистым голосом. Когда вернулась вся взмыленная и побужденная, Егор не пожалел еще куска хлеба. Авось и доведется зимой поохотиться, если гончая приживется.

Вдруг вспомнил, что именно сегодня его день рождения… Исполнилось тридцать восемь лет, а кажется, что прожил полный век. Сколь испытаний выпало на долю, сколь бед и странствий. И открылось понимание, что именно с того покоса он начал жить взрослой жизнью, и это походило на пробуждение до зари, когда день кажется бесконечным и дел можно наворотить уйму… Он и привык с того малолетья рано вставать, когда мать еще доит корову и во дворе и на улице знобкая утренняя свежесть, полная гомона птиц, крика горластых петухов, запаха навоза и печного дыма, рева выгоняемой на пастбище скотины. Ранняя жизнь… Сколь раз она чудом не обрывалась, Бог миловал, охранял своими крылами ангел-спаситель и прерывал остужающий кровь полёт смерти…

Быков с наслаждением вдыхая вянущую траву в повозке, осматривался кругом жадно и радостно: на островки березовых лесов, на спеющие хлеба, на травы буйные, кои некому стало косить… Полегли косари от Сталинграда до Берлина в свою и чужую землю, охранив эти просторы, поля и луга, леса и дороги — русское небо, с бредущими белыми стадами чистых облаков. И согласно завету деда Буяна, миллионы новых заезд зажглись за войну в небе, и светлее стало на Руси от них — и печальней… Глядят теперь души рязанских мужиков на свою землюшку, ясно глядят и неукорно, но ответа ждут: как живется тут без них, чё деется, как ветры шумят в березах, не перевелись ли песни русские и гармони, обихожены ли дети-сироты, сыты ли они? Помнят ли их любушки заветные, вдовами ставшие с самой юности…

Урожай ли будет, корова доится иль яловая? Как живут-то без их заботы семьюшки, ох старики убиваются, ох слезьми женскими улиты пустые коечки, половицы и пороги родимые, ох да жаль-кручинушка в домах отчих… Да лишь бы мир был… И дети росли.

- Вот почему предки наши очищались звездным светом… пред ними врать негоже, — вслух промолвил Егор свои мысли, упомнив слова Боголюба из древнего Радонежья…

* * *

Перед селом он растолкал что-то бормочущего спросонья возчика, подхватил вещмешок и спрянул на дорогу. Собака радостно толкнулась в сапоги и взвизгнула, вспрыгивая, норовя лизнуть руки и лицо. Егор погладил ее по голове и скорым шагом пошел напрямки к виднеющемуся сквозь зелень домику. Сердце заколотилось и защемило, он едва сдерживал себя, чтобы не побежать. Вот все ближе заветное крыльцо, знакомые расшитые занавески на окошках, молодой дуб за оградой угадал гостя, весело зашумел резными листами, музыкой запела калитка, еще несколько шагов — и он ворвался в дом, бросив на крыльце тяжелый мешок с гостинцами, и сквозь туман слез увидел, как метнулось из соседней комнаты к нему что-то белое, обдало парным дорогим запахом, и выдохнула Ирина стонущим плачем всего одно слово:

— Жи-и-иво-й!!!

Она его целовала так неистово, омачивая своими слезами его щеки и уста, так жалостно миловала, недоверчиво ощупывала, трогала пальцами волосы, прижималась губами к твердым его ладоням, что Егор не знал, как унять ее, и уж испугался, кабы с ней не стало плохо от такой радости.

- Ну, будя, будя, — взяла ее за плечи Мария Самсоновна, — разве так можно убиваться. Вот он, сокол, живой и здоровый… я ж тебе говорила, что все ладом обойдется… она уронила голову Егору на грудь и вдруг тоже захлюпала носом, запричитала, крестясь.

— А где же дети? — опомнился он.

- Да на реке, где ж им быть. Васятка рыбу ловит, а Машутка собирает и мешается ему. Фу-у, обучил ты его рыбалить на нашу голову, ни свет ни заря подхватится, только и видали. Сначала мелочь голопузую таскал, а счас наловчился, да так кормит. Без рыбы ни дня.

- Так… Машенька-то маленькая совсем, кубырнется в воду? ~ забеспокоился Егор.

- Маленькая?! — всплеснула руками и покачала осуждающе головой старуха, — она скоро Ваську догонит.

Какую- то прям богатыршу вымолили у Бога, растет как в сказке, не по дням, а по часам, да ласковая, да приветная… вот девка-то будет! — Тьфу-тьфу-тьфу, — старуха сплюнула через левое плечо. — Чтоб не сглазить.

Ирина, как уснула на его груди, изошли силы в ожидании, все крепче прижимала к себе, не веря и боясь опять потерять. Он погладил ее по голове, с трудом оторвался и принес с крыльца вещмешок с гостинцами. Выложил на стол отрезы материи, бабушке платок и галоши, а Ирине цветастое нарядное платье. Та сразу кинулась мерить в горницу, а когда вышла — у Егора так и замерло сердце. Он ее в платье увидел впервые и был потрясен, как она преобразилась, еще больше похорошела. Если уж военное обмундирование не могло скрыть ее женственности, то в этом легком наряде она была так желанна и красива, обворожительна, что ему не верилось: она ли это… жена ли его?

Егор наскоро побрился, надел новую рубашку и брюки, шутейно прижался к ней и обернулся к бабушке:

— Ну как, Самсоновна? Глядимся?!

- Свят, свят, свят… От это парочка! От это Ирка себе муженька оторвала! Хучь на люди не показывай, ить бабы и девки от зависти помрут, — балагурила, любуясь ими.

Егор с Ириной подошли к берегу реки и осторожно выглянули с высокого обрыва на песчаную косу. Васятка, закатив выше колен холщовые портки, стоял в воде, напряженно глядя на поплавок, а по песку за его спиной ходила в одних трусиках загоревшая дочерна Маша и канючила:

- Дай мне половить… ну дай же-е… Хоть одну рыбочку споймаю… Ва-ася-а…

- Играй в куклы… вон я тебе и домик сделал и столик и чашки из ракушек.

— Не хочу в куклььы-ы. Сделай мне тоже удоську-у.

Егор едва сдерживал радостный смех, он угадывал в ее настырности себя — так же просил сделать косу… Он обнял Ирину и прошептал:

— Какая она уже большая и красивая… Боже мой…

- Следующий раз приедешь, а она в невестах… а я старуха, — невесело отозвалась Ирина, предчувствуя сердцем скорую разлуку.

— Не печалься, — дрогнул его голос…

Они подошли совсем близко к увлекшимся рыбачкам, когда Вася обернулся, отмахиваясь от паутов и замер, угадав. Он высигнул из воды и прыгнул с разлета на Егора с тихим, страдальным возгласом:

- Батяня! Ты живой?! Я молился… молился, и Он даровал… — Вася отошел на шаг, воздел счастливые глаза к небу и руки трепетные, серьезно, благоговейно вымолвил в синюю бездну, сквозь просветы облаков: — Спасибо, Господи-и! Ты услышал меня и мамушку! Спасибо Тебе, Отче наш…

Машенька диковато косилась на Егора, чертя пальцами босой ноги по песку, шмыгая носом и ковыряясь в нем грязным пальчиком.

— Это папа твой, Машуня, — не выдержала Ирина.

— А он умеет делать удоськи? — деловито спросила она.

— Он все умеет… Подойди к нему…

Егор сам подхватил ее на руки и поцеловал в чумазую щечку. Маша несмело обняла его за шею, внимательно вглядываясь, морща лобик, узнавая, и наконец улыбнулась.

— Ты с войны птиехал?

— С войны, будь она неладна.

— А лыбу будем с тобой ловить?

— Если научишь, будем.

- Если Васька нам удоську даст… он вледный, сам ловит и ловит, а мне не дает.

- Сделаю удочки всем, а сейчас домой. Вася, а ну хвались уловом… Ну-у, да ты, брат, такой кукан нахлестал!

- Это еще че-о, третьего дня лещей поймал и крупных окуней вон там, за корягами.

- Молодец! Кормилец наш спасибо, что молился… Вот и свиделись, И жив я…

— А дедушка Илий живой? Я за него тоже молился, и за дяденьку Мошнякова и за других бельцов. Как хочется туда вернуться… небось Никита вырос совсем и теперь с ним не поиграть…

— Никита тоже живой, видел его… по лесам бродит.

— А дедушка Илий?

- Не могу врать, Вася, крепись… нету больше Илия. Почил святитель. Уплыл в своем дубце в горние страны. Ему там хорошо, не печалься, сынок, не плачь, не плачь… — он прижал за плечи вздрагивающего Васеньку к себе.

- А я так молился за него, так хотел к нему поехать, — сквозь слезы вторил и вторил Васенька… — Я так люблю дедушку… И буду любить всегда… и наши души встретятся там, в царствии небесном… Правда?

- Обязательно встретятся, — убежденно ответил Егор, — но прежде у тебя долгий путь и особые праведные дела, предрек это святитель Илий…

Егор с Ириной вышли на обрывистый берег реки и присели на лавочку. Ясные звездушки горели по всему небу, горели чисто и неугасимо, И Егору почудилось, что их действительно стало больше, и Млечный Путь сиял ярче и бездонней. Откуда-то с окраины села доплывали всхлипы гармони и веселый смех молодежи. Ирина приникла к нему, тоже смотрела в небо, и свет звезд отражался в ее глазах, и очищал их обоих, и сиял… Егор тихо проговорил:

- Окаемой мне читал удивительные стихи, такие русские, волшебные, что комок к горлу подкатывал. Я ему сказал, что еду в Константиново к тебе, а он встрепенулся и даже не поверил. Здесь, оказывается, родился тот поэт, он строго запрещен в наше время… Как о нем говорил Илья Иванович! Как читал его стихи… Чудо!

- Его все знают в селе и помнят. В детстве я часто приезжала на лето к бабушке и слышала, что он любил сидеть вот на этой старой скамейке, Есенин любил смотреть на заречные дали, писал прямо здесь стихи и даже читал ребятишкам. Он любил с ними возиться, купался вместе… бабушка рассказывала, что он так плавал и нырял, умел так весело смеяться… И почему он запрещен? Кем?

- Потому, что он русский талант, — грустно ответил Егор п% не желая беспокоить Ирину, перевел разговор, смущенно сказав: — Я был под таким впечатлением от его стихов и так тосковал по тебе, что вдруг сам стал писал, словно кто диктовал с неба мне эти строки: я писал о нас. Вот, слушай… я не поэт, но в японской разведшколе Кацумато заставлял меня читать русскую классику и это помогало всю жизнь…

— Ну читай же, мне интересно. И не стесняйся, ты на скамье Есенина и душа его слышит тебя…

Егор откашлялся, потрогал руками скамью и, ловя свет звезд в глазах Ирины, вдруг тихо и гортанно запел:


Когда сквозь жизни зной идти устану
И буду думать только о воде,
Я припаду горячими устами —
Мой мир, мой ключ святой, я припаду к тебе…

Когда в боях приму смертельны раны,
Еще мгновение, и быть большой беде,
Я приползу и вновь здоровым встану,
Мой мир, моя вселенная, к тебе…

Когда наступит срок и обуяет старость
И миг придет упасть моей звезде,
Я на молитву пред тобою встану,
Мой мир и вся вселенная — в тебе!

Когда ж на суд пред Богом я предстану,
У Высшего Царя святых небес,
Просить пути единственного стану —
Мой мир, моя Вселенная — к тебе…


— Чьи это стихи?! — невольно вырвалось у нее.

- Теперь твои… Эти строки явились ко мне, когда мы шли сквозь лавину огня с чудотворной иконой на крепость Кенигсберг.

— Но мы же виделись после этого, и ты молчал?!

— Я стеснялся, какой я поэт…

- Милый ты мой дуралей, — запричитала Ирина, — я самая счастливая из женщин, если ты так чувствуешь, так любишь! Я и раньше не сомневалась, но чтобы такое… Пропой еще… я хочу запомнить и ответить этой же песней…

Домой они вернулись за полночь, и Егор, осторожно ступая, крался в горницу, чтобы не потревожить Марию Самжовну, Ирина тихо засмеялась и проговорила:

- Не бойся, бабушка ушла к двоюродной сестре ночевать. И Машеньку взяла и Васеньку, она часто там гостит. Тетушка боится одна в большом доме. Нас даже звала к себе жить. Иди в комнату и ложись, я сейчас…

Егор чувствовал себя легко и свежо, после ночного купания в реке. Расчесал деревянным гребешком перед зеркалом волосы, разделся, задул свечу и нырнул в мягкую постель. Сладостно вдохнул всей грудью чистый запах Ирины, ее волос и душистого тела, напитавших подушки и простыни. Она постоянно мылась с травами, и Егор чувствовал себя словно на лугу, в цветочном, медовом дурмане. Егор уже лежал, а Ирина все еще не решалась войти к нему. Казалось ей, что в тоске ожидания она подурнела, подчахла. Тело ее дрожало, но вдруг в глазах вспыхнула алым цветом та герань, — Ирина засмеялась, окрепла и уже полной луной вплыла к мужу и застыла… В ночной, темной избе сияло солнце: ее Егор. Ирина грелась, игралась, нежилась в его лучах, а потом с победным криком радости над холодом впустила до самого донышка самый жаркий, самый мощный луч, долго храня в себе его небесный огонь…

И утром Егора разбудил огонь. Солнечный. Через окно слепящий свет проник сквозь закрытые веки, и он увидел кровь в них, испуганно проснулся, жмурясь и привыкая к сиянию народившегося дня. Жаркий луч перебрался через него и осиял спящую Ирину. Волосы у нее разметались по подушке, припухшие губы чуть приоткрыты, и весь ее образ разительно-юный, девичий, заворожил Егора. Он неотрывно глядел на едва приметное колыхание ее груди, в смирении сна, и глаз не мог оторвать и радости вместить всей от ее близости и волшебности, женственности-и красоты мягкой, таинственной силы ожегшей все его существо. Егор боялся шевельнуться, чтобы не прервать утреннего забытья, после горячей ночи, их слияния и ураганных ласк, бесконечного тихого разговора-откровения. Их жизнь проходила в постоянных разлуках и встречах. И каждый момент этих встреч был новый и любовь была любовью-откровением. Он рассказывал ей все, хотя потом иногда каялся, ибо она так сопереживала и страдала за него в опасностях и боях, так тонко чувствовала своею женскою душой его душу, его мысли, поступки и сомнения, что он не раз поражался ее удивительному прозрению. Временами она словно читала его мысли и даже что- то утаенное от нее, чтобы ее не беспокоить, она договаривала сама, и он признавался, что так оно и было на самом деле. От ее прозорливости невозможно было что-либо скрыть, а все мысли ее самой, слова, вся ее душа были исполнены такой родниковой чистотой, такой детской доверчивостью и тактом, такой заботой и бурей чувств к нему, что Егор временами терялся от ее беззащитности и безгрешности, и ему хотелось еще больше ее уберечь, защитить, остеречь от жестокого мира, окружающего их обоих, успокоить, развеять грусть и слышать ее волнующий детский искренний смех, видеть в сияющих глазах только радость и любовь, и он готов был сделать все возможное, чтобы не уронить себя в ее глазах… быть достойным такой любви, такой женщины, такого неземного создания, дарованного ему…

Солнечный луч все же разбудил Ирину, и она закурлыкала журавушкой спросонья, приникая к нему жарким, огненным телом, словно вливаясь в него самого и вознося светом своим..

Послышался стук калитки, и Ирина взметнулась, быстро накинула платье, воркующе и радостно смеясь:

Засони мы с тобой, дети уже идут, вот как застанут нас рядышком и давай расспрашивать… чегой-то мы спим так долго…

Егор поднялся и оделся. Ирина уже собирала на стол, когда он вышел и умылся, с наслаждением вытираясь чистым полотенцем. Оно тоже пахло травами и цветами. Весь дом Марии Самсоновны был наполнен целительным духом лугов. Целые связки трав висели по стенам, сушились на печи, на чистых тряпицах под широкими лавками. Егор перекрестился на иконы в красном углу и сел за стол. Робко скрипнула дверь, и Васенька засунул в приоткрывшуюся щель свою кудрявую светлую голову.

- Бабушка зовет вас завтракать к тетушке.

- Да у нас и тут все есть, заходи, Вася, — смущенно отозвалась Ирина, рдея румянцем, словно ее прихватили за чем-то тайным. — Помой руки и садись за стол.

Я уже давно поел и уже рыбы наловил. — Он втащил за собой кукан-хворостину с нанизанными на нее под жабры двумя крупными лещами, испытующе глядя на отца.

- У-у! — Егор подскочил к нему, взял кукан и с наслаждением вдохнул рыбью сырость, речную свежесть, — скоро мне придется у тебя учиться, Василий! Вот так добытчик!

Вася тихонечко прошел, сел на лавку и все смотрел и смотрел на него, словно собирался спросить о чем-то очень важном и не решался. Ирина уже знала смирение и кроткую душу парнишки, мягко приласкала рукой по волосам и поторопила:

- Ну чего же ты молчишь, говори… Я же чувствую, что хочешь что-то сказать.

- Батяня, ты опять уйдешь убивать врагов? — еле слышно вымолвил он, пристально и печально глядя Егору в глаза.

- Откуда ты взял? — Егор подхватил его на руки и прижал к себе, — война же кончилась.

- Я знаю, что ты уйдешь, — несмело, но твердо настаивал Вася, — я. слышал тогда в монастыре, как ты сказал, что надо убить Зверя… И я расспрашивал дедушку Илия, что это за зверь… и все знаю… Ты сильный… дедушка сказал, что ты воин Белого Мира и что неправильно тебя зовут Егором, а имя твое как у дяденьки Скарабеева — Георгий… Это правда? Ты белый воин?

- Тебе это сказал Илий? — удивленно смутился Быков.

— Что он тебе еще говорил обо мне, каждое его слово для меня свято.

- Он говорил, что Чистую Русь нельзя отвоевать кровью…

- А как же тогда победить врагов? Мы же не могли уговаривать гитлеровцев уйти, когда они в нас стреляли.

- Я говорю о грядущей битве… я много думал об этом… вот стою, ловлю рыбу и думаю, иногда и поплавок не вижу… а Бог посылает нам рыбу, и она отвлекает меня, сама ловится… мне жалко рыбу, я бы не ловил… но надо кормить семью… Я думал и решил, что вам, белым воинам, нужно новое оружие, нет, не оружие… а выше его, духовная чистая сила и только ею вы победите Зверя… когда за вами пойдут молодые воины. Вы должны искать новый путь… Все остальное будет ложью… поражением и бессилием… Ибо кровь принесет кровь…

- Это тебе тоже старец Илий сказал?

- Нет, это я сам решил… Я молился и буду молиться за тебя, за всех нас и белых воинов… Я знаю, мы найдем эту небесную силу и победим… Не счесть былых горестей Родины, нынешние горести войны больше, а будут еще горше, если все русские не сольются из капелек в Белую Реку… Божьего Мира… Земля наша околдована Зверем, и ты, батя, иди на войну с ним, я пока не вырасту буду кормить мамушку, бабушку и Машу… А потом я приду к тебе…

- Вася! Ты что же, батю от меня отсылаешь? — всхлипнула Ирина, — я так его ждала…

- Но ведь ты же пойдешь, ведь так? — вопросил Вася Егора.

И он не мог солгать ему. Потрясенный словами и мыслями, думами не об играх мальчишечьих, а о Боге и России, Егор растерянно помялся под взорами двоих ему дорогих людей и смятенно ответил:

- Вы же все сами видите и знаете… Через месяц у нас экспедиция… археологическая. Ничего страшного! А потом я опять вернусь, я жить без вас не могу…

Ирина заплакала, а Егор метался от нее к Васеньке и опять к ней, утешая и не ведая, как их утешить.

- Мамушка, ты не плачь, — подступился к ней Вася, — не плачь, батя — Георгий и он скоро вернется… Нам всем надо искать Путь.

- Ну а о Пути-то ты откуда знаешь? — опять озадачился Егор, вспомнив казаков-некрасовцев и рассказ сына деда Буяна о Пути.

- Путь один… к нему много дорог, много ложных троп, утрат, но и побед. Путь в Белый Мир — огненной стрелой победит звериное царствие… Путь приведет к Высшей истине, к Чистой силе Святого Духа живущего в России… он здесь, рядом, он внимает нам, он — везде… я слышу его боготечное дыхание… — Вася словно разговаривал не с Ириной и Егором, а с кем-то иным, незримым, находившимся в доме. И лик мальчика сиял особым светом радости, благоговения, он что-то видел и ощущал доступное только ему одному, он все чаще и чаще осенялся крестом и вдруг с серьезным видом окрестил их и кротко попросил: — Я пойду на реку… мне так печально на сердце, что дедушка Илий почил… я с ним говорю и говорю, слышу голос его и не верю, что он умер… Такие люди не умирают, они всегда рядом с нами… И Дух Святой рядом, Христос вознесся и его оставил за себя… И Матушка Богородица бывает тут и Сын ее и Отец Творец — все тут и никогда не умрут… Только нам надобно хорошо жить, молиться и не грешить… И Белый Мир возблагодарит Россию спасением и народ ее светлый…

Егор смотрел во все глаза на Васеньку, и у него жаркой волной пробегали мурашки по всему телу, окатывало теплотой, восторгом, а когда тот вышел, Егор дрогнувшим голосом сказал Ирине:

— Бог послал его не только нам…

- Я знаю, — опечаленно отозвалась Ирина, — он временами такое говорит, что мне кажется, это не Васенька, а сам святитель Илий через его уста вещает, а может быть кто и выше… Я иногда чувствую себя перед ним неразумной девчонкой, а его ощущаю мудрым старцем… откуда у него такой дух, такое слово, такая великая любовь ко всем. Ведь он вчера полдня провозился с собакой, что прибилась к тебе, выкупал ее в реке, накормил, и все это не так, как это делают восторженные дети, а строго, с достоинством и большой любовью к живой твари. И зовет собаку как своего любимого медведя — Никитой. А она от него ни на шаг не отходит… Кем он будет?

- Не знаю, он меня потряс, душу перевернул, и мне хочется каяться, все плохое исторгнуть из себя, мне хочется перед ним исповедываться… у меня крик в душе, случилась беда, и я не могу забыть… не в силах радоваться и жить легко, беззаботно, победно…

— Я чую, что-то стряслось, расскажи мне. Будет легче.

— Я не хотел тебя расстраивать… нет, нет… я не могу об этом говорить…

- Говори, я воевала и видела многое на финской и на этой войне… что случилось? Опять кровь, как тогда на шоссе с диверсантами?

- Хуже… ну так и быть. Мы вернулись к монастырю, в лесу Никита привел к общей могиле, тайно захороненных… их пытали, отравленных, больных, потом всех убили выстрелами в затылок,,

— Кого?

— Последний выпуск разведшколы… молодых ребят, моих учеников… я не могу жить спокойно после этого, пока не найду убийц. Я знаю, это плохо, это новая кровь, это месть…

— Кто это сделал? Немцы?

— То-то и оно… что наши… И не наши… лютые демоны. Они как бешеные волки на нашей земле, отравляют своими укусами и ядом все больше людей, и те превращаются тоже в зверей… А Вася и Окаемов убеждены, что их не надо убивать? Что кровь принесет кровь… До сегодняшнего дня я сомневался в этом, была только одна мысль — убивать их, ломать им хребты… мстить… мстить… Но Вася сегодня вышиб меня из седла… возможно, он прав, есть иной путь, есть иная могучая сила, которая истребит их разом, и придет Благодать на нашу истерзанную бешеной стаей землю… Когда Вася говорил, я вспомнил Солнышкина… они его били смертным боем, тоже отравленного и полуживого… как он выдюжил? Мошняков нашел его связанным в подвале и притащил к нам в лес… Он приволок одного майора, который участвовал в расстреле бельцов. И когда мы оторвались от погони, когда допросили этого изверга, Солнышкин потребовал пистолет, и Мошняков дал ему… Правильно ли он поступил? Не знаю— я думал в тот миг, что он это сделал, чтобы припугнуть «малинового парня»… Но в следующий миг я постиг, как беспощаден может быть русский человек в своей особой мести… Ведь Солнышкин — добродушный здоровяк, умница, философ, талант разведки и у него чистая душа… А он с такой яростью влепил пулю меж бровей, что мне стало страшно… Это была даже не месть, а помрачение… Да, и у меня бы не дрогнула рука, даже сейчас, за своих учеников раздавить гада… Но Вася навел меня на мысль: где корни того, что русский истязал русских, а потом сам же погиб от русского, убит русским оружием и закопан в свою же землю. И он и мы ~ братоубийцы… Там была недалеко деревенька, какая-то девушка бродила по лесам и пела твою любимую песню: «Сронила колечко», и когда я услышал слова, как ее милый во гробе лежит, — прошила мысль: а, может быть, это невеста кого-то из моих учеников павших, из моих фронтовых друзей погибших? А может быть… этого обманутого, русского парня в чине майора, которого мы зарыли как бешеную собаку под кустом… Нужно ли нам брать оружие — русским, друг против друга? И Вася прав! Есть иная сила и частью я владею ею… нас преследует и травит друг на друга Зверь… И только он виновен во всем, и только чистая сила может победить его… Высшая сила!

- Ну конечно же, ведь Христос указал путь спасения человечества; злом зла не победить, — заговорила Ирина, — но люди не слышат его глас в суете и грехах и пытаются бороться со злом приемами Тьмы, их же оружием, потому и остаются в тщете и побежденными… Мне хочется тебе сказать о моей бабушке, как о белом воине…

- Мария Самсоновна — воин? — недоверчиво улыбнулся Егор.

- Но ведь она поставила Илия на ноги, уверила, что рано собрался он помирать. А он был безнадежен. Ведь так? Она отвоевала?

— Она…

- Так послушай… Пошли мы недавно с бабушкой в заречную деревенскую церковь к заутрене… Только-только светать начало. Подошли к навесному мосту через реку… На этом мосту много проходящих гибло, люди почему-то падали и тонули… Скидывало с моста. И недавно погиб фронтовик… войну прошел, а кувыркнулся с мосточка и утоп… Я первой ступила на шаткий настил… туман над рекой, сырость и предутренняя белесая мгла. Ступила и боязливо пошла, помня об усопших… И вдруг сзади меня что-то ка-а-ак шлепнется в воду! Я испуганно обернулась и увидела, как бабушка крестит мой путь… Я спросила: «Ба- бушка, а что это упало?»

- Ежель я бы не перекрестила, то ничего бы и не упало, внучка, — как-то отвлеченно ответила она.

И тут до меня стало доходить, что произошла какая-то борьба с какой-то нечистью, я опять спросила ее, тоже отвлеченно: «Упало это, о чем я думаю?» А мосток пошатывается, скрипит, кажется, вот-вот рухнет. А бабушка отвечает:

- А сатана везде сидит, а мы его переходим, не крестясь. Перекрестись, и «оно» упадет… Оно и ушло. Ступай теперь, ступай без страха… Нечистая изошла…

- А вот еще один случай. Прослышала бабушка, что вроде бы открылся монастырь, куда она раньше часто ходила, и начала собираться в путь. Я боялась отпускать ее одну, детей оставили на пригляд ее сестры и пошли вместе. А исстари повелось, что, идя к святым местам, в дорогу ничего не берут — ни воды, ни хлеба, только лапоточки запасные: идешь богомольцем, паломником, значит, Бог подаст. И мы питались Христа ради… Проходили мы одну деревню, где жила, и бабушка знала это, злая, черная женщина — порчу на людей наводила. И вот случилось так, что именно возле ее дома нас стала мучить нестерпимая жажда и ничего не оставалось, как попросить у этой женщины попить… И бабушка попросила воды у нее; та вышла, и с какой-то злой радостью, подала стакан воды… А я вижу, в этом стакане махонький паучок, а черная женщина как зыркнула на меня глазами, словно мысли прочла, и я онемела — хочется крикнуть бабушке — «не пей!», а не могу… И когда бабушка взяла тот стакан, я увидела, как она крестом подула на воду, сама перекрестилась, и стакан в ее руках звонко лопнул! А эту злую женщину стало корчить, ломать, и она с воплем, спотыкаясь, убежала… Мы спаслись, не выпив этой воды, и пошли дальше, и уже в другом доме люди добрые нам подали чистую воду. Вот же сила какая — перекрестилась, и зло исчезло… И последний мой памятный случай… Это было еще перед финской войной, в Ховрине, где мы жили… Я задержалась в больнице, где мы проходили практику после медицинского училища, и возвращалась домой уже поздно ночью. Шла парком; темно, кругом деревья от ветра шумят. И вдруг я увидела, что навстречу мне идут пьяные люди; лиц я их не видела, но сразу почуяла беду, зло, и то, что ждали они именно меня. Не останавливаясь, идя им навстречу, я неожиданно стала читать про себя молитву «Да воскреснет Бог…» И когда они подошли совсем близко, их стало как-то отталкивать от меня, корежить: они должны были сделать зло, но не смогли — не знали, какая сила против них встает… И только страшно так сказали: «Ну, попомним мы тебе это!» Они обессилели и ушли. Нужно только укрепиться в Вере, и это будет победой над злом… Я до сих пор помню с содроганием ту ночь — в этом парке было много убийств, надругательств над женщинами, а я, сопливая девчонка, победила бандитов… Значит, укрепление сердца и души сильнее злости, их ножей, их беспощадности… В это мгновение начинает работать Закон Любви к Богу, и Он дарует спасение…

- Меня не раз спасал на фронте этот Закон Любви, — промолвил Егор, — к Богу и к тебе…

- И меня тоже… Он незыблем «Яко на небеси и на земли…»

- Я ведь тоже видел чудо: Никола Селянинов, когда мы забирали у врагов чудотворную икону Черниговской Богоматери, вдруг крикнул главному палачу: «Веруешь ли ты во Христа воплощенного?!» Если бы ты видела, как того начало ломать, бить о стену… обращать в прах. Я потом спросил Николу, откуда он взял эти слова и как додумался их применить в мгновение самое нужное, ибо мы не успевали отвести удар кинжала по иконе… И он ответил — от бабушки своей. Она наставляла его в детстве, и он давно забыл об этом, но в нужный момент озарилось в памяти, и он так рявкнул, что и у меня пресеклось дыхание и мороз по коже хватил…

- Ну вот, ты же сам видел действо русской тайной силушки… и ничего не надо выдумывать, глубоко верующие предки наши владели этой очистительной силой и старики сохранили для нас удивительные молитвы, сохранились иконы, сила эта не истрачена, не избылась, а живет и спасает… Идем же за Машенькой, она теперь в окошки все глазоньки проглядела, скучает о нас…

— Идем…

* * *

Окаемову некуда и не к кому было ехать: после всех лихолетий один остался он на земле. Они условились с Егором, что гостить он будет у них, и Илья Иванович явился в назначенный срок. С великим благоговением Окаемов обошел село, остановился у старого, обитого крашеными досками особняка, где когда-то жила Есенинская Анна Онегина, и начал читать поэму о ней… Потом они сидели втроем с Егором и Ириной ночью на скамейке над рекою, и он читал и читал удивительные стихи поэта, родившегося здесь и убитого за русский талант…

На квартиру Илью Ивановича определили к сестре Марии Самсоновны, ветхой старушке, доживающей век в одиночестве. Она отвела ему горницу и была несказанно рада живому человеку, да еще ученому и верующему. А через недельку, ночью явился вдруг Никола Селянинов. Изможденный, но такой же настырный. Уж если что задумал он сделать — не отговоришь, прет напролом, как его любимый трактор через густой лес, через любые препятствия… И ему тоже нашлось место у старухи Кондратьевны. Председатель сельсовета проверил документы у приезжих и успокоился, даже подговаривал, вместе с председателем колхоза, остаться насовсем, поредело село, и мужские руки нужны позарез для работы. Никола услышал, что бабы-трактористки уломали за войну один СТЗ и никак его даже в МТС не могут пустить в дело. За три дня он разобрал ржавый трактор по винтику, ездил в Рязань, что-то вытачивал, доставал запчасти, и еще три дня понадобилось ему, чтобы техника заработала. Весь чумазый, радостный, стремительный в деле, Никола снискал такое обожание вдов и девок, что не знал, куда от них схорониться, испуганно говорил Быкову:

- Дак меня ж Настюха дождалась, х зиме свадьба будет, а туг прям хоть убегай. Глазами местные девахи всего прожгли, как с огнеметов…Не-е, брат, Вологодчину свою не сменяю… вот малость уляжется там шум, и опосля нашей экспедиции махнем ко мне на свадьбу.

— Что же ты там натворил? — пытал Окаемов…

- Да ничего особенного, — отмахивался Никола и все же рассказал: — Скушно мне стало… мужики поголовно вино хлещут, дерутся, совсем война изломала души… раньше такова не было. Калеки спиваются… Я, на это глядя, понял, что грехи им надобно отмолить, и давай ворочать… пробовал старую церковь отпросить и открыть, я же обещал тогда Арине-то церковь возвести и украсить… На меня ка-а-ак шикнули! Даже с району прилетели запрещать, гляжу, НКВД стало щупать и крутиться возле… Понял — загребут.

- И ты уехал ко мне?.. — спросил недоверчиво Егор, он- то знал Николу.

- Ага… как бы не так. Я прошелся по деревням и собрал десяток здоровых мужиков, разжег их малость идеей… а поначалу провел беседы с их матерьми и бабками: они горой за меня… кто и пытался из мужиков отговориться — их допекли дома и спровадили со мной…

- Ну?! — раззадоривал Егор.

— Вот тебе и ну! Возвели мы за пять дней церкву в густом лесу на широкой поляне, махом… как сама росла. Глядим, стали подходить к нам помощники со всех сторон, даже за сто верст прослышали и прут со своими топорами, пилами… кто уж иконы несет, кто утварь, из одной глухой деревни старого попа привезли на телеге, он скрывался там от гона властей… Да как загудело кругом! Мы еще купол возводим и крест на подъем вытесываем, а вокруг табор партизанский и душ на полтыщи… еду нам тащат, криком кричат, крестят и кланяются, как святым каким-то… Успели только открыть и освятить, успели люди помолиться, да нагрянули аж из самой Вологды обкомовские уполномоченные, милиция, давай окружать нас и теснить… выискивать зачинщиков смуты… Сговорили: «вы, мол, разойдитесь, а храм не тронем, мол, уважаем ваши религиозные чувства — ходите, молитесь»…

Меня мужики спрятали заранее, сами ушли от греха, а бабок не трудно было надурить. Поверили, разошлись… а в ночь храм запылал, и на нас же свалили, мол, свечи оставили непотушенными, оттого и сгорел. Сожгли, гады! Ну, погодите… спичек не хватит, я вот вернусь с этой нашей битвушки, понастроим с мужиками храмов по всем лесам, до самого Архангельска. Опять взялись давить народ. Ироды…

- Война-то кончилась… — сухо проговорил Окаемов, — сила народа им уже опасна и вера тоже… Безверными и пьяными легче управлять, воровать легче… И поднялась же рука поджечь. Что ж за нелюди сидят в этих райкомах и обкомах… Ведь вологодские же, русские?

- А то кто же… Нашенские дураки… коренные… Тьфу! Ну погодите, не знают они нас, позабыли в спеси…

* * *

Васенька привычно открыл глаза на рассвете. По селу горланили петухи, и утренний ветерок будил, шелестел листьями берез за окном. Он быстро оделся, наскоро позавтракал и тихонечко вышел в знобкую свежесть. Взял прислоненное к дому удилище, с вечера припасенных червей и сбежал тропиночкой к сонной реке. И остановился, очарованный. И реку, и луга за ней, и леса скрывал серебристый, просвеченный зарей туман, колышущийся и призрачный, протронутый от дремы ветерком… Васенька прибежал на свое заветное место у коряг, размотал и забросил удочку. Поплавок шевелило течением и дрожью от попыток мальков сорвать тугой комок навозного червя.

Ему было жалко насаживать этих червяков на крючок, он молил у Бога прощения за каждую живую тварь, пусть неразумную и подземную, но творение Его, и значит, червяки для чего-то нужны, раз созданы… Молился и каялся за каждую пойманную рыбу, она тоже хотела жить, и сам он, своими руками, прерывал это чудо, прерывал вынужденно, чтобы накормить семью, ему было жаль рыб и страшно за свои действия. Он боролся со страстью в своей душе, с соблазном ловить больше, чем необходимо; а маленьких рыбок всех выпускал и любовно глядел, как они стремительно уходят в глубину из ладошек…

Солнце все ярче озаряло восток, рыба плескалась в реке, но почему-то не клевала на его приманку. Он поменял насадку, место, но все равно поплавок недвижимо лежал на воде. И Васенька забеспокоился, в мельчайших явлениях он стремился отыскать глубокое и тайное значение. Он был убежден, что ничего просто так не бывает, и всему есть особое предвестие, только надо внимательно следить за окружающим миром и видеть тончайшие приметы, говорящие о многом. Вот и собака не с ним, куда-то ушла из дому, при спуске с обрыва упал и больно ушиб коленку, до крови уколол палец крючком, и вовсе не ловится рыба… Вот уж солнце согрело своим теплом его лицо, осияло клочья тумана над рекой и ослепило радостью дня… Васенька решительно смотал удочку, выпустил жить всех червей в сырую землю у воды и быстро побежал за деревню в лес, к своему сокровенному месту.

Еще весной, когда они с бабушкой Марией собирали первые травы и корешки, он случайно увидел в обрыве вымытый половодьем из толщи земли, из былых веков, удивительно красивый камень. И память Васи озарило тем чудным явлением к старцу Илию Богородицы, свидетелем коего были они с бабушкой. Он ничего не сказал Марии Самсоновне, а в свободное от домашних забот время пришел сам к камушку, долго стоял над ним, трогал его руками, и удивительные высокие мысли, совсем взрослые мысли рождались в его голове. Он скучал по отцу, по Илию и монастырю, по Никите и бельцам и не чаял, как снова встретиться с тем миром, где он был, как вернуться в монастырь к дедушке. И он сам придумал это…

На следующее утро он пришел к обрыву и подступился к заветной мечте… Камушек был овальный плоский, из молочного кварца… Неведомая сила притащила его ледниками с севера и сокрыла на тысячелетия в недрах до победного весеннего половодья, обвалившего стены и омывшего грязь с кварца до белизны света…

Васенька изо всех силенок приналег, пытаясь поднять его, но камушек, замытый наполовину песком, даже не колыхнулся. Тогда он сыскал обломыш доски, принесенной водою, и обрыл его со всех сторон, догадался использовать вагу — длинную крепкую жердь — и в долгих трудах все же ковырнул камушек из песка и грязи… Он показался ему огромным и неподъемным, величиной с кузнечную наковальню и такой же тяжелый… Нося в пригоршнях из реки воду, обмыл его весь и залюбовался радужными искрами мелких зерен. Камень словно засветился изнутри, уже не казался таким большим и страшным… Вася сокровенно взирал на обретенное чудо, не решаясь здесь, на голой земле, пред растерзанной раной обрыва совершить то, что задумал…

И он поднял камень с одной стороны и с трудом перевернул… потом перевернул еще раз, еще… медленно покатил вдоль обрыва, где у поворота реки обнаженная земля кончалась и сбегал травный пологий холм к самой воде. Только на пятый день докатил его Вася к молодой весенней травке холма. Он уходил рано утром, как на работу, люди приметили его труды, мальчишки поначалу смеялись, но Вася отмалчивался и неустанно продолжал свое дело, тогда они для любопытства помогли ему вкатить камень на бугорок, а потом убежали играть в «войну».

Следующим утром Вася пришел, и с отчаяньем увидел, что камень сброшен кем-то опять с бугра — и все придется начинать сначала. Он не плакал, а погладил камушек загрубевшими в тяжелых трудах ладошками, пересилил себя и не впал в уныние, а воздел руки к небу и скорбно вознес молитву прощения к сотворившему это зло и скинувшему камень под гору… И опять перевернул его и покатил вверх, напрягая все силенки, до дрожи немощной в тельце своем… Ему были уже знакомы и близки все трещины в камушке, выбоины и шероховатости, он видел их перед самым своим лицом, находясь в невероятном напряжении… И вкатил! Словно радуясь долготерпению и смирению отрока, Всевышний влил ему новые силы, и Вася почуял, что камень вроде стал легче, послушнее его воле и стремлению. За день он уволок его далеко вверх по склону…

А утром опять нашел его камушек под бугром… сброшенным. Даже взрослый человек отчаялся бы и вознегодовал, но Вася радостно проговорил вслух слова дедушки Илия: «Скорби и искушения умножаются, когда Господь готовит милость свою». Опять приналег на камень с благодарной молитвой и сам не заметил, как преодолел бугор, толкая камушек до самого заката… Прикрыл его сухими травами от людского соблазна — скинуть все светлое вниз и в грязь…

Следующим днем он взошел еще выше на гору. Истязаемая непосильными трудами плоть отрока вопила к отдыху и покою, он смирял ее плач, более думая о бессмертной душе, чем о тленной плоти… И опять вспомнилось назидание старца Илия ему: «Лютовать станут демоны и стращать рылами звериными и глазьми страшными сверкать… Смело взирай на врага! Стой не колеблясь, бойся не их, а упасть духом… Стой! И не кланяйся врагу…И осилишь внутренней, духовной бранью слуг аспида зловонного. Лучше умереть в подвигах, чем жить в падении…»

Он давно облюбовал цветастую глухую полянку в версте от реки, на сухом холме, окруженную лесом. Там росли многие нужные бабушке травы, и однажды, сев передохнуть, Вася огляделся и проговорил Марье Самсоновне: «Как благостно тут, бабушка… Как у дедушки Илия в лесной пустыньке… а вот каменя нету…» И только за месяц до возвращения отца он докатил камушек к милой его сердцу полянке и остановил его бег в самом центре цветастого травного рая… Камень светился в ресницах трав, яко зрак небесный… али земной… но устремленный в небо… И Вася взобрался на него коленями и принялся молиться, глядя в небо и прося Бога помиловать отца на страшной войне, спасти доброго дяденьку Мошнякова, отвести пули от хороших и сильных бельцов. Он молился так страстно и самозабвенно, улетая мыслями туда, в монастырь, представляя себя дедушкой Илием на его валуне в лесу… И так ему этого хотелось, так любил он тех дорогих ему людей, что плакал и молил услышать его голос и дать знак, что услышан… Поначалу у него ничего не получалось, и он решил, что плохо знает молитвы. Раздобыл через бабушку толстые книги божественного письма и с таким усердием прочел их, с таким проникновением, что с удивлением понял, что знает их наизусть, помнит, что написано и на какой странице. Теперь его моления были еще дольше, еще крепче утверждался болящими коленками на крепи камня и возносил глаза к небу. И вот однажды что-то переменилось кругом его, все замерло: не шелестели деревья, примолкли птицы, ему почудилось, что на мгновение остановились облака и дыхание ветра — и он ясно увидел своим взором себя со стороны на камне… в образе старца Илия. Он чувствовал свою руку, осеняющую крестом, чуял камушек своими коленями, болела его спина, но он отчетливо видел со стороны, что это дедушка Илий, добрый и светлый, устремленный взором в Горний мир и шепчущий Васиным дыхом заветные молитвы, возносящие туда… Явление и слияние с образом Илия было столь сильным и реальным, что Вася долго не мог опомниться, а когда слез с камня, даже позвал дедушку, поискал в окружном лесу, а потом опять стал на молитву и еще усерднее клал поклоны, до изнеможения, до судорог в теле и онемения спины. Сквозь слезы он видел голубое небо, весь стремился душою туда, возлетал в умилении и надежде, и вдруг его взору открылось чудное знамение… Он сам оказался словно источником какого-то света, озарившего большой светлый круг на небе, и оно раздвинулось, открыв удивительные стены каких-то строений, белокаменных ажурных башен, множество деревьев с серебристыми сияющими листочками и невиданными золотыми плодами, и купола дивных храмов с штосиянными крестами, и он словно взлетел взором по этому лучу выше сказочных городов, лесов и лугов с голубыми травами, словно из земного тумана проступил лик старца иного, похожего на дедушку Илия, но испускающего такую сердечную благость, такую любовь, такое сострадание и свет души, что Васенька сразу понял, Кто перед ним, и Горний Свет осиял душу его…

В следующий раз горние страны открылись его взору скорее, и отрок летал в них светлым ангелом и все более укреплялся в молитвах и своей юной вере…

Когда рыба перестала ловиться, он понял, что согрешил вред Господом от радости приезда отца и ни разу не пришел в окруженную лесом пустыньку, на валун свой, для молитв.

Прислонив удочку к березе, Васенька утихомирил колотящееся от бега сердце, тихо крестясь подошел к камушку и стал на него в столпном бдении. Опять молитвенный глас его затрепетал ангельской песнею, возлетел мимо крон деревьев и облаков бредущих, мимо звезд спокойных и летящих во тьме пустынной… Накал молитвы все возрастал, речение его уст бережно и любовно исторгало великие слова великого Писания, и словно благостный колокольчик звенел на цветастой поляне, с каждым мгновением все более и более усиливая глас, расторгая пространство и время — и вот уже благовещает певучим гулом огромный набат, неподъемный и зычный колоколище, пронзающий звуками мертвый космос и отворяющий златые врата Отечества Небесного…

Восторженный отрок с прижатыми к груди накрест ладонями зрел незримое для простого смертного, душа его ликовала, и исторгали уста такую любовь к Господу и окружающему миру, так вдохновенно слагались слова в молитвенное чудо веры, что ступившая на полянку светлого образа монахиня в черном одеянии долго и трепетно взирала на молодого столпника…

Васенька краем глаза приметил ее явление, и не хотелось ему в те минуты никого видеть и ни с кем говорить, но он не гневлив был и добр сердцем, с печалию прервал песнь свою, и луч стал угасать, и опять сомкнулись облака, закрыв небесный мир… Он сошел с камня, стесняясь незнакомки, и уже взял удочку, чтобы бежать домой, когда тетенька подошла ближе, и Васеньке показался ее лик знакомым: добрые большие глаза кротко взирали на него, одежды были чистые, в белых руках четки и котомка за спиной. Он увидел, что стоит она на траве босиком, а ноги грязью и дорожной пылью не тронуты. И Вася растерялся, не зная, как поступить: убежать или подойти к ней.

— Здравствуйте, — несмело проговорил он.

— Здравствуй… сын Божий…

— Меня так звал только дедушка Илий.

— Подойди ко мне, Васенька.

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

- Подойди, не бойся. Я видела, как ты молился, и хочу сделать тебе подарок. — Она сняла заплечную суму и вынула из нее толстую старинную книгу, только совсем новую с виду.

Вася обрадованно узнал эту книгу и осмелился подойти. Тетенька протянула ему со словами:

- Это Евангелие нечитанное, и дарую тебе его на всю жизнь… Ты первый откроешь книгу и прочтешь… и сил духовных прибавится в тебе столько, что врагу тебя не одолеть и подвиг свой свершишь в этом мире…

Вася прижал к груди тяжелую книгу в переплете из свежей белой кожи, в серебряном окладе, со вделанными эмалевыми образами Господа и святых, а самый большой образ, тонко и красиво исполненный, был знакомый ему — образ Пресвятой Богородицы со вскинутыми благословляющими руками… Он хотел сразу читать, но что-то остановило его, и Вася уже радостно говорил с дарительницей. Она расспрашивала его о жизни, и Вася открывался весь, все без утайки рассказывал о мамушке и бате, о монастыре и дедушке Илие, как он молился на этом камне за всех бельцов и что явилось ему… и как хочется ему еще молиться. Они присели на траву в тени берез, и монахиня подала ему очень мягкую, пахучую и вкусную просвирку, дала запить святой водой из хрустальной бутылочки. Они говорили долго, и так пришлась по душе незнакомая кроткая тетенька, что он запечалился, когда она встала, не хотелось с нею расставаться, и если бы не мамушка, батя и семья, так бы и ушел с нею… Эта мысль его даже испугала, показалась грешной, предательской к родным своим, и он закрестился, тихо шепча молитву. Монахиня улыбнулась, благословила его на прощание и легко удалилась, опираясь на посох, с заплечной ношей в котомке…

Вася проводил ее взглядом, сладостно вдохнул свежий запах выделанной кожи на книге: она пахла и ладаном, и травами, и целебной свежестью серебра… Он хотел открыть замочки на ней, но рука его вдруг сама остановилась, и Вася медленно, торжественно понес Евангелие к своему камню. Взобрался на него коленями, положив удивительной красоты подарок перед собой, и прежде, чем растворить книгу, прочел-молитвы, а уж потом расстегнул тугие замочки и медленно, с благоговением поднял тяжелую лицевую сторону обложки. И радостно ойкнул, ему почудилось, что похожая на тонкий белый шелк бумага сияет, книга была не напечатана, а писана рукою, красиво изукрашена рисунками и причудливым русским орнаментном начальных букв… И он с затаенным восторгом стал читать вслух, да так увлекся, что не заметил, как на поляну опустились сумерки и пришла мглистая ночь…

Вася самозабвенно читал, сияющая книга открывала в каждый строке все новое и новое, он читал медленно, возвращаясь назад и перечитывая, запоминая иные листы, надолго задумавшись о молитвенных словах, опять возносясь в небо взором и душою, шепча раз за разом: «Ослаби, остави, прости, Боже, прегрешения наша, вольная и невольная, яже в слове и в деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и в нощи, яже во уме и помышлении: вся нам прости, яко Благ и Человеколюбец…»

А когда очнулся, испуганно вскочил на ноги, прижав к груди книгу… Прямо перед ним, на сумеречной поляне, горели два лютых глаза и стоял огромный волк с ощетинившейся холкой… Волк угрожающе рычал, медленно и неотвратимо приближаясь к камню. Вася оцепенел от ужаса, видя уже многие светлячки страшных глаз целой стаи между деревьями. И Вася понял, как умирают люди от страха; губы сами собой восшептали молитву; прижав левой рукой к груди заветную книгу, он стремительно очертил сложенными перстами вокруг камня обережный круг… Но уже вся стая вышла на поляну и кралась к нему. Мертвенно-зеленые огни глаз сковывали жертву, а Вася уже в голос читал молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его», — как учила бабушка Мария и старец Илий… звери рычали, наступали, матерый вожак собрался в тугой комок, готовясь к последнему прыжку, ночной шквал ветра гнул березы, где-то грохотала гроза и сверкали молнии в небесной битве, а Вася молился, и уже различал в волчьем обличье какие-то иные существа, страшные и мерзопакостные, неотвратимые, они источали невообразимый смрад, словно напитались падали, все ближе смыкая круг, все яростнее горел накал глаз… Вася молился… едва удерживаясь на камушке… то ли порывы ветра, то ли еще какая-то черная сила мглы била его со всех сторон, пытаясь вышибить из обережного круга, но он крепче расставил колени и в исступлении ужаса прижимал к груди книгу, и словно во сне услышал голос бабушки Марии:

— Да где-то тут полюбившаяся ему полянка, зажги смолье, Егор…

Васе почудилось какое-то движение, слабое дуновение надежды, и закричала тонко и просительно его мыслящая душа:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мягрешного!!!

Вспыхнул свет, и кто-то стремительно прыгнул из тьмы на вожака стаи с лаем и визгом и следом ещё кто-то ворвался в самую гущу стаи, которая вела себя нагло, не боясь огня, царствуя во тьме, не признавая никакой силы, кроме жестокости и крови…Вася видел что-то клубящееся перед собой, хряск и хрипы звериные слышал, щелканье зубов и удары. Прямо к камню шмякнулся вожак с переломанным хребтом, со свернутой шеей, и вдруг тоненько, по-щенячьи завизжал, издыхая, и Васе стало его жалко… Его подхватили сильные руки отца, скользкие и зловонные от касаний врага, и только теперь Вася стал осознавать происходящее и в свете факела в изодранной клыками одежде увидел отца — сильного и тоже беспощадного к зверям алчным… Только сейчас он услышал причитания бабушки Марии и учуял ее ласковые руки, ощупывающие его, милующие, мамушку угадал, кинувшуюся к нему, Окаемова и Николу, бинтующего куском исподней рубахи прокушенную кисть руки, по-мужицки ругающегося:

— Расплодилось волчар на людской беде… пока охотники на войне… ну, погодите! Мы ваши своры пощупаем, придет час!..

Егор поставил Васю опять на камень и только теперь увидел у него прижатую к груди толстую книгу. Хотел ее взять, но Вася крепче прижал ее к себе.

— Сынок, давай я понесу, пошли домой… хорошо, хоть бабушка Мария заметила, что собака твоя мечется… ищет и никак не может найти тебя. Бабушка и повелела идти за ней, а где ж она есть? Илья Иванович, а ну посвети факелом!

Спасительницу нашли едва живой, растерзанной клыками. Она вяло помахивала хвостом и силилась ползти к Васе стоящему на камне… Селянинов подхватил ее на руки опять с грозным отчаянием, в праведном гневе проговорил:

- Волчар развелось на нашей земле — пропасть… скорее перевязать надо, — он рванул свою исподнюю рубаху на ленты и бинтовал собаку…

Вася заплакал, передал отцу книгу, кинулся помогать Николе, а Егор застыл над книгой, освещенной факелом, негромко сказал:

- Илья Иванович, Никола! А ну взгляните! Вам ничего не напоминает эта икона, вделанная в переплет?

Оба они склонились над книгой, а Окаемов обернулся к мальчику:

— Васенька, где ты раздобыл эту чудесную книгу?

- Арина! — догадался Егор, — Арина нас зовет к себе… Это ее икона, помните, под храмом Спаса за Днепром… с той иконы писано… Вася, к тебе приходила тетенька?

- Да, монашенка… Мы с нею долго проговорили. Она мне подарила эту Евангелию нечитанную, накормила и благословила…

- Что ж, Егор Михеевич, вы правы, — раздумчиво промолвил Окаемов, — незаслуженно и грешно мы позабыли храм Спаса и Арину в коловерти войны… Надо идти немедленно под благословение на поиск Пути…

### ГЛАВА III

Нелегко было попасть троим путникам до места сбора бельцов. По едва ощутимым приметам они поняли что район монастыря и вся область тщательно контролируются. На всех станциях и в поездах патрули неустанно проверяли документы и вещи, за Москвой чудом ушли от облавы и все же прибыли к назначенному сроку.

Мошняков уже организовал секреты и круговую оборону, и трое явившихся не поверили своим глазам, застав на базе не три десятка ожидаемых бельцов, а целое войско своих учеников из краткосрочных выпусков разведшколы, прознавших неведомо как о походе и собравшихся опять вместе. Груди их осеняли ордена, на плечах у многих были офицерские погоны и разительно изменились глаза, они сияли какой-то неудержимой стальной волей, решимостью, исходили из них светлые лучи победы и уверенности в свои силы.

На перекличку построились на большой поляне, белые сами разобрались согласно выпускам по взводам и отделениям. Мошняков помнил поименно всех и начал перекличку с первого выпуска, напряженно играя желваками по скулам, выкрикивая фамилии.

Перекличка продолжалась долго, живые отвечали за себя и павших, а Егор стоял перед поредевшим строем смотря в родные лица бельцов, и сердце обливалось кровью, может быть, еще объявятся, может быть, еще живы и обошла их смерть…. Но в той кипени огня, что прошел с ними вместе, трудно было остаться целым и невредимым. Бельцы шли в самое пекло, смело глядя в глаза смерти, били врага талантливо и дерзко, но противник был коварен и дьявольски жесток, на него работало полмира, и не всегда удавалось без потерь одолеть Черную силу… Он видел в строю двоих безруких, на каждой груди густо тлели нашивки за ранения, некоторые еще с повязками, убежавшие из госпиталей и из дома, по зову оповещения, облитые прощальными слезами родни.

Всех вместе оказалось 777 войнов. Белый полк. Многие бельцы пропали из поля зрения Лебедева, и их не удалось найти.

Лебедев искал своих питомцев по всей стране, помня все о каждом, как о своем сыне. Он был в эти минуты тоже здесь, ясноглазый крепыш. И только он один знал, чего ему стоило вырваться сюда из-под бдительной опеки бериевской охранки, чего стоило собрать с помощью Солнышкина ребят снова.

Он был в старенькой гражданской одежде, но все знали его в лицо, и у генерала не возникало даже крохи сомнения, при его профессиональной бдительности, что кто- то перевербован и способен выдать его врагам. Он видел перед собой новую русскую гвардию, созданную своими руками, и глаза его тоже блестели в печали по убитым, а грудь наполняла великая радость, что долг перед Богом и Отечеством он исполнил и теперь уже окончательно никого и ничего не боялся, готов был с улыбкой принять любую казнь от бесов, зная наперед, что его Засадный полк готов для битвы в решающий час ее перелома…

Он стоял перед строем с Окаемовым, Солнышкиным, Быковым и ощущал на себе доверительные взгляды высшей человеческой любви от этих закаленных в боях, прошедших огонь и воду сынов своих… и братьев по оружию. Он коротка и ясно сказал свою речь.

Потом говорил Окаемов и в конце своего напутствия и слов благодарности неожиданно отступил шаг назад и легонько толкнул Егора в плечо, промолвив:

— Егор Михеевич, скажи слово.

Егор в эти мгновения вспоминал павших учеников и совсем не собирался говорить, для этого нужен был особый настрой, особые слова, особое дыхание. Все вроде бы и так сказано хорошо и сильно, но шаг вперед сделан, и Быков медленно обвел строй взглядом. И он помнил каждого по схваткам, знал привычки и умение в борьбе, он словно прикоснулся в эти секунды к ним руками, задышал одной грудью, забилось сердце в одном ритме со всеми. И он почуял, как непроизвольно, от волнения или по иной, высшей причине, входит в состояние ману, и молитва Стос молнией озарила сознание и вознеслась в небо… И словно оттуда полились слова… Он начал говорить распевно, яростно и громко, словно отвечая на чьи-то глумливые и мерзкие вопросы… и он отвечал этому незримому, циничному врагу, как бы повторяя сначала его вопрос:


За что солдаты проливали кровь?!
Не лгите! Что их гнали, как баранов…
Они все умирали За любовь.
За верность получали свои раны!

За что солдаты проливали кровь?!
На танки шли бесстрашные, как Боги.
Солдаты русские сражались за любовь
К Отчизне и родимому порогу…

Пусть недруги от страха верещат,
Опять пугают силою и злобой,
Солдата русского ничем не застращать!
Он землю любит, любит Мать и Бога…

За что солдаты проливали кровь?!
Захватчики — за барахло и деньги.
А наши воевали за любовь
К жене и ждущим их из боя детям…

За что солдаты проливали кровь?!
За поцелуй и первое свиданье,
За отчий дом и русскую любовь,
За Землю Русскую и Божье Мирозданье!


Накал его голоса был так силен, такую энергию вложил он в свои слова, что полк всколыхнулся, когда он смолк. Егор сделал шаг назад, и начал говорить Мошняков, а Окаемов склонился к Егору и тихо спросил:

— Чьи стихи?

- Сам не знаю, я словно услышал едкий вопрос из будущего и, как умел, ответил на него…

— Значит, твои? Ну, брат… обязательно записывай… А вот и вестник твой прибыл, Егор Михеевич… очень любопытно… глас наш и клятва услышаны…

Егор обернулся и замер. По сухой валежине, упавшей на поляну, расхаживал чудной красоты бело-серебристый голубь, воркуя и надувая перышки на горле. Мошняков закончил говорить и приказал разойтись, но все бельцы тоже взирали на диковинную для леса птицу и заворожено следили за ней.

- Породистый, — уверенно сказал один из них, — видно, у какого-то голубятника улетел.

- Да тут и жилья-то нет поблизости, — засомневался Другой.

Не вспугните, — негромко предостерег Окаемов, — Егор, иди к нему…

- Зачем?! — Недоумевал Быков и тут вспомнил монастырь Спаса и севшего к нему на плечо похожего голубя, покосился на Окаемова и подивился радости на его лице, глаза Ильи сияли.

— Иди-иди, — торопил он.

Егор осторожно направился к валежине. Голубь совершенно не страшился его, что-то ворковал, рассказывал, а когда Быков уже был в двух шагах и протянул руку, вспорхнул и доверчиво сел на нее, шекотно перебирая лапками… Егор легонько погладил оперение и пересадил его к себе на плечо, умиротворенно слушая воркование у самого уха. Эта мирная, гортанная музыка обволакивала сознание дремой, нежностью и такой родниковой чистотой, что Егор так и замер, не поворачиваясь к людям, слыша за спиной какую-то беготню, команды, звяк оружия и множество возбужденных голосов. А когда повернулся, недоуменно застыл… Полк уже стоял построенным в колонну по четыре, в новой экипировке, с вещмешками за спиной, в касках, со скатками шинелей через плечи… только у авангардной казачьей сотни разведки под предводительством Мошнякова были автоматы, на их шароварах алели лампасы, из-под заломленных фуражек клубились лихие чубы. Весь же полк щетинился примкнутыми трехгранными русскими штыками. Лебедев был одет в военную форму, блистала кожей новая портупея, и больше всего поразило Егора, что на его генеральской фуражке и на погонах горели серебряные восьмиконечные звезды…

К Егору подбежал Никола Селянинов с комплектом казачьей формы и возбужденно проговорил:

— Целый час стоишь, переодевайся, выступаем!

— Что случилось, я ничего не пойму. Кто приказал?

- Окаемов, — Никола перекрестился, с удивлением глядя куда-то мимо лица Быкова.

Он проследил взгляд Николы и близко увидел глаза присмиревшего голубя. И только теперь осознал, что птица так смотреть не может, это было что-то иное, в этих маленьких глазах сияло Небо и вмещался целый мир…

Егор словно поймал мысль Голубя Белого: «Снаряжайся, время… пришло…» — и он вспорхнул, пролетев над застывшей колонной, указывая путь…

Белый полк шел скорым маршем через леса и луга за трепещущим в небе белым сиянием. Бельцы не чуяли устали, шли день и ночь, видели голубя над авангардом даже во тьме, слышали зов его крыльев… Они переходили железные дороги, поля, миновали леса, шли по шоссе, не боясь никого, и их словно не видели: никто не обращал внимания на воинскую колонну… а может, уже привыкли за войну…

Голубь вел как по ниточке к Днепру… Только встречные простые русские люди видели их и робко интересовались, почему у бойцов на касках звезды русские, восьмиконечные, и форма иная, парадно-белая, льняная. На что Мошняков непреклонно и гордо отвечал:

— Мы особая часть Русской Армии!

— А-а… Да хранит вас Господь!

И вот после переправы открылся разрушенный в боях монастырь. Его разбили ещё больше, видимо, при нашем наступлении, и теперь уже немцы пытались сдержать русскую победу за его стенами, но все для них обернулось прахом. Эти стены не спасали врага… Густая трава и молодой подрост деревьев поднялся из развалин. Грустно и пусто было у разбитой крепости духа, у порушенных стен, у поруганной святыни. В церкви захватчики ободрали все, что смогли, сожгли все, что горело, вырубили сад и деревья, увезли чернозем. Голубь вспорхнул на чудом сохранившуюся колокольню и заворковал там мелодично и гулко, как божественный колокольный благовест…

И вдруг раздался пронзительный свист, и все вскинули головы. Откуда-то из необозримого голубого поднебесья стремительно падала точка, все увеличиваясь в размерах, и Егор радостно возвестил:

— Со-око-ол! Поклон от Серафима принес!

Сапсан сделал молниеносный вираж, распахнул крылья и, гортанно всклекотав, мирно сел рядом с голубем на перила колокольни. Полк облегченно вздохнул. Наперебой послышались голоса:

— А я уж думал, пропал голубь… Ты глянь, рядышком сидят… Никак друзья? Вот диво-то. Как братья белые… Один — воин, второй — инок…

Окаемов печально глядел на закопченные фрески остатков стен Христорождественс кой церкви и широко крестился читая молитвы. Полк составил в пирамиды винтовки во дворе монастыря и заполнил церковь с сорванной кровлей. Мужские голоса стройно и привычно вели службу… И вдруг резанул голос Мошнякова:

— К оружию! Нас окружают!

Егор выглянул в проем стены и увидел, как от дороги, от того места, где они нарвались на немецкую засаду в начале войны, густой цепью идут по полю все же настигшие их преследователи… теперь наши… но той же рукой направляемые на братоубийство. Цепи шли со всех сторон, замкнув кольцо, истошно лаяли овчарки, и были видны крытые грузовики с антеннами радиостанций и ряд черных машин особых командиров, таких же точно легковых, что ржавели меж пней в саду, сожженных в бою сорок первого года…

- Отставить! — звучно крикнул Окаемов, увидев, как метнулся полк к оружию, — отставить! Мы больше не станем убивать обманутых русских людей!

— Пора уходить, — забеспокоился Егор.

— Как только закончим молитву…

И полк опять тихо запел за Окаемовым. Кольцо сжималось. Уже ясно были видны лица и оружие, студил кровь хриплый лай овчарок, рвущихся с поводков, две черные легковые боязливо ползли вслед за наступающими.

— Поле-то разминировали, а зря, — жестко промолвил Никола.

И словно сглазил! Под обеими машинами одновременно взметнулись факелы огня и рванули противотанковые фугасы, разнеся их в клочья. Цепи разом залегли.

- Там же фронтовики! — со вздохом проговорил Мошняков, Сразу сообразили, что мины. Неужто бой со своими?

- Я ничего не пойму, они давно идут по минам, и те пока не взрываются… Минное поле словно стало управляемым, — недоумевал вслух Егор.

Из оставшихся на дороге легковых и радиостанции рявкнул динамик, приказывая идти в атаку… Цепи нехотя поднялись и только делали шаг вперед, как начали срабатывать противопехотные мины… они рвались, словно елочные хлопушки, впереди идущих, без осколков, отбрасывая бойцов и пугая комьями земли, но не калеча и не убивая… А приказ от дороги истерично гнал вперед — на мины, на смерть…

— Боже мой… как стадо послушных баранов, — простонал Окаемов, окончив молитву, — все, теперь уходим… иначе они начнут гибнуть сотнями, а это русские… — он повернулся к полку и приказал: «Отомкнуть штыки! В колонну по два бегом в подвал!»

Егор спустился первым и зажег фонарик, подвесив его на пуговицу кителя. Просунул руку в заветную памятную нишу, с замиранием сердца боясь не найти желанную цепь, и с радостью нащупал холодное кольцо. Дернул его!

Глухая каменная стена бесшумно расступилась, и колонна бельцов потекла, как река, в потаенные недра мимо него. Когда в свете фонаря промелькнули последние, Егор повернул рычаг, и стена мягко сомкнулась. Полк уже стоял в две шеренги по одну сторону сухого туннеля, фонарь Егора выхватывал из темноты родные лица учеников, отвилки и кельи по свободной стене, и когда он достиг начала строя, фонарь вдруг осветил фигуру Арины со вскинутыми руками, благословляющей их явление.

Егор шел к ней, даже не шел, а летел, неимоверная жажда пекла его душу, хотелось припасть к ее образу, как к святому ключу, увериться, что это не сон, и он опять встретил через столько военных лет свою спасительницу… И услышал голос ее — чистый, благостный, напевный: — Вои мои белые, как я вас ждала, как печалилась о вас… Вот здесь большая зала, сложите оружие… я вам припасла иное… Возьмете его каждый перед началом Пути… Идемте в трапезную отобедать, и поговорить время пришло…

Егор впереди полка вошел в указанный отвилок, прислонил к стене оружие. Бельцы влились следом, груда оружия росла…

Арина ждала их у чеканных медных врат и ввела в сияющий свечами храм Спаса…

Бельцы, впервые попавшие сюда, замерли в восторге, вознося взоры к Лику Спасителя, к множеству ликов святых по стенам огромного и величественного собора, лепо украшенного. Осиянная лучами, Арина стояла у алтаря, в запретном месте для обычной женщины, улыбалась радостно и приветливо, с любовью к каждому белому воину.

Белый полк стройно пел: «Отче наш, иже еси на небесех!» Сияли серебром на новеньких погонах восьмиконечные русские звезды, всхрустывали портупеи, огнем светлой памяти жгли сердца выкованные из моленного железа и освященные Илием кресты на груди каждого… «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» Семьсот семьдесят семь душ слились в единый победный молебный глас в милостивом прошении — «Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго».

После молитвы Арина повела в трапезную, и всем хватило места за длинными столами, наполненными яствами и уставленными древними кубками с медами целительными. Свободных мест осталось еще столько же, и Арина, приглашая отведать угощения, сказала, что после вечерни будет много дивных гостей, и они все вместе порадуются победе России и помянут павших в минувшей лютой войне… Когда закончился простой и сытный обед, бельцам предложили отдохнуть после дороги, и каждого определили в отдельную келью. В них горели лампады под иконами Спаса и три свечи на столе в необычных подсвечниках в форме падающего в атаке сокола… Горящие свечи создавали образ пламенного трезубца, былого ратного символа Руси…

В миг, когда покой и мир воцарились в каждой душе, качнулась земля и доплыл неведомо как с поверхности жуткий вой и грохот, от дьявольского смерча земля сотрясалась…

Егор явственно слышал бомбежку монастыря над головой, с содроганием, словно видел падающие в пике краснозвездные самолеты и летящие от них сотни бомб; били по развалинам «катюши» и тяжелые орудия… и русская сталь кромсала русский колокол на чудом стоящей колокольне… он гудел, призывая образумиться, остановиться, пока не поздно… опомниться. Но огненный смерч бушевал еще пуще… У дороги возле черных легковых машин стояли какие-то военные в кожаных плащах, жадно смотрели в бинокли на разрушение монастыря, радостно вскрикивая и пьяно лобзаясь…

Высоко в зените трепетал крыльями одинокий Белый Голубь и зрел оттуда на нашествие Тьмы… Веселые командиры в черных регланах ему разительно напоминали самодовольных немецких офицеров в монастырском саду, они были в тех же плащах, с такими же черными сердцами, они так же бесновались и радовались победе своей, пока русские штыки не вспороли их плоть и не выпустили зловонный дух… Белый Голубь парил выше самолетов, выше тьмы и знал: как бы она ни тешилась разрушением и ни упивалась властью демоническою своею — рассвет грядет и яростное солнце очистит от нее Землю Русскую…

Кельи шатались, распахивались и захлопывались двери, вздрагивали свечи и тремя языками пламени, слитыми в один, падал русский сокол на врага, и не было, и не будет ему спасения в грядущей битве…

И вот сотрясение земли прекратилось. Танки прогрохотали через разбитый в щебень монастырь, растерзали гусеницами яблоневые пни, по приказу пытались свалить в упор колокольню тяжелыми бронебойными болванками из пушек, но многометровой толщины кирпичная кладка оказалась крепче немецкой брони… Колокольня качалась от ударов, язык колокола бился, и печальный стон плыл над окутанной тьмой землею…

Враги пировали победу… Каждому бойцу дали вволю водки и сказали, что это только учение прошло, а когда наступят настоящие бои с пережитками прошлого, его «темным» наследием, водки они получат еще больше за исполнение любого приказа облаченных в чертову кожу командиров…

Голубь Белый тихо опустился на устоявшую колокольню. В ней зияли рваные раны, кровоточащие красной крошкой кирпича, русские стальные болванки застряли рядом с немецкими и наполеоновскими ядрами… посланные одной рукой…

Колокол еще покачивался и весь дрожал, словно тяжело раненный человек, испуская тяжелый стон боли своей… И стон этот плыл над землей во мгле, по всей Руси, объятой тьмою, и доходил к душам людским, и колыхал их и будил… проник он сквозь землю к стоящим на вечернем молебне бельцам, и вздрогнули они, неясной тоской томимы, и вот свершилось…

…Вдруг колыхнулись свечи… и к бельцам со всех икон сошли святые старцы… вокруг столов усаживаться стали, в своих светящихся венцах… Шла трапеза веков! Вечерни тайной пение, в сиянии Господней чистоты, и каждый вмиг постиг явление святых, что призван к исповеди и наставлению… Во трапезной сияние одежд, и глаз сияние, и мудрых гласов ропот… Руси Великой колокольный рокот, ее бескрайних богоносных веж… А Сергий же с печалию сказал: «Доколь в России фарисеям править?! Поведайте же: по какому праву затмили люду русскому глаза? Как воцарили ложью сатаны? Кто ересью сгубил молитвы глас… Иль не осталось русских среди вас? Иль вы не зрите дьявольской войны? Ответствуйте, пошто без боя крепость сдаете в поругание врагам? Мать-Родина для вас не дорога? Иль ваши души обратились в кремень? Ведь Бог грядет, Его явленье скоро… И что? Стяжатели опять Его распнут, в болтливом фарисействе проклянут, друг друга истребя кровавым спором?.. Ответствуйте, ну что же вы творите? Несете ли слова добра и мира? В миг Страшного Суда, покаянного, мига… Что в оправданье вы проговорите?»

Промолена земля России и чиста, по ней святые старцы ратью встали… до неба, светлыми, горящими крестами, в страданиях распятого Христа…

Полк каялся за всех… просил за всех прощенья, и каждый чуял на главе святую длань, и каждый видел, как встает по всей России рать, полчится против зла, грехов во искупленье…


И причастилися, готовые к Пути…
И приложилися к Кресту Честному смело,
И утвердилися, что Голубь Белый —
К победе будет их стремительно вести…


* * *

Наутро полк облачился в рабочую одежду, каждый выбрал себе инструмент в особой зале, и Лебедев вывел их на свет Божий…Над руинами ярко горело солнце… успокоенный, враг угнал войска для других разрушительных дел.

Арина взошла на высоту по стертым за века ступеням, взялась руками за обрывок отсеченной осколками бечевы, привязанной к тяжелому языку колокола, и стала медленно его раскачивать.

Словно помогая ей, бельцы тоже раскачивались, сначала тихо перебирая ногами, потом все сильнее ударяя ими в землю и набирая силы из нее, окружая кольцом обережным Христорождественскую церковь… уже единым монолитом чеканя шаг, взметая над головою сжатые топоры, ломы, лопаты, пилы, молоты, кирки… И вот ахнул звон! И могучий гул потек над Русью, и в такт ему громом пророкотала поступь полка сокрытая, но тем и страшная врагу, — сила единого шага.

Набат гудел… Звал… Пел жизнеутверждающе… Уверенно… Вопль израненного колокола пронзал пространство, и скоро работающие бельцы заметили, как с окрестных деревень пошли на зов изможденные войной люди…

Арина видела с высоты, как они выползают из погребов, из землянок рядом со сгоревшими домами… шли старики и вдовы, худосочные дети, калеки на костылях, ползли безногие… безрукие шли помогать… Повозки везли лес, а вместо лошадей запряглись бабы и старухи… несли кирпич, разбирая печные трубы отчих домов, известь, песок, несли драгоценные куриные яйца для раствора, отводя от них голодные взоры…

Бельцы и явившиеся помощники работали неустанно, разбирали завалы, владеющие топором тесали балки, жестянщики правили на броне сгоревшего танка покореженную жесть и подавали ее на возводимые стропила, каменщики закладывали кирпичами проломы, старухи выносили в подолах мусор, женщины нагружали лопатами тачки, и бельцы катили их чередою за пределы обители…

Егор работал вместе со всеми в гуще людской, отесывая бревно, и вдруг услышал рядом ласковый голос:

— Радость моя, пособи перекатить бревнышко…

Егор обернулся и увидел согбенного старца с древним самокованным топориком в руках, ошкурившего лесину с одной стороны. Быков перевернул тяжелую лесину, и монах затюкал топориком, ровно ведя стружку. Работали безотдыхно до самого заката солнца, а как только оно коснулось краешком горизонта, деды и старухи принесли с возов спасенные в войне драгоценные домашние иконы и повесили на стены… Зажглись свечи… Шатаясь от усталости, поддерживая друг друга, народ заполнил возрожденную Христорождественскую церковь…

Утаенный в лесах от гонений властей белобородый сельский священник, облаченный по всему чину в дореволюционные, ставшие ветхими одежды, начал службу… Вдовий хор с высокими плачными голосами так воспевал за ним, такое страдание полилось из неутешных душ, такая невыносимая печаль, что слезы покаянные разом хлынули из глаз… молитвенные слезы… святые и чистые.

Огни многих свечей колыхались в людских руках и гулом сердец своих, и думами, и душами сливались в единогласную молитву. Плотно стояли одним Родом Православным русские, украинцы, белорусы… одной крепью — верой, надеждою на мир в свободной любви к Богу…

А народ все шел и шел к церкви, тропами древними, потаенными, заросшими, из дальних весей и мест глухих… люди шли через минные поля, и взрыватели не срабатывали под их легкими шагами, раздвигали руками колючую проволоку, окружавшую монастырь, шли сквозь кромешную тьму ночи на сияющий маяк на самом верху колокольни — Голубь Белый…

К исходу ночи все пространство округ монастыря горело таким множеством свечей в людских руках, что расступилась мгла и мерцающие огни живые слились со звездами у горизонтов и свет этот осиял души, проникая сквозь плоть… И вознес их, отворив Небесное Отечество… И народ Огнем Божественного Духа раскалился и слезьми покаяния очистился…

Выстроенный рядом с Христорождественской церковью полк мощно пел молитвы, вторя службе, и женские голоса вплетались и возносились… и возносили…

Великая Всенощная… Великой Руси… Испита Чаша Страданий… отпеты и помянуты все убиенные и умученные в каторгах, прочитаны молитвы всем живым во здравие, пролиты слезы печали и слезы восторга от бессмертия русского духа… А только занялась заря и свет небесный дозволил трудиться — стены монастыря стали расти на глазах… Тысячи и тысячи рук подавали принесенные в тяжких заплечных ношах кирпичи и укладывали их в твердынь Веры… Множество людей работали в саду, выкорчевывая старые пни и принося землю, вместо похищенной врагом, ровными рядами размечая молодой сад… Зловонный танк со ржавой свастикой опутали веревками, дружно впряглись и спихнули его с холма в овраг, вымели двор, побелили новые стены и ахнули, радостно любуясь на паче снега убеленную — Русскую Крепость… Неодолимую! И пока народ прибирался и готовился к проводам воинов в путь дальний…

Тропою потаенною Белый полк уходил под землю в храм Спаса на благословение перед дорогой… ибо новая гроза собиралась у границ Руси, глубокий мрак полчился на нее, истомленную и израненную…

А по светлым ее равнинам, по лесам и долам еще курганились свежие братские могилы от минувшей войны, обросшие сизыми колокольчиками… Усопшие полки и дивизии — армии русских солдат внимали мелодии перезвонов жизни… Скорбно отпевали слетавшиеся со всей России соловьи их погубленные до срока души, и павшие угадывали в хорах соловьиных своих родных певунов сладкоголосых: вологодских и курских, вятских и рязанских, воронежских и донских, кубанских и сибирских, поклон принесших от разродимой сторонушки и крупицы земли из отчих краев… И столько их было, что крохи земли, принесенные со всей России, возрастали в курганы — могилы ратные… Ночи напролет пели, стенали хоры плачем неутешным, страданием великим, славою вечною и памятью незабвенной…

И Голубь Белый облетал все холмы и курганы, осыпая семена на них, и возрастали райские цветы красы чудной… и пчелы роями. опускались на эти цветы и брали нектар любомельный и несли людям для поминальной кутьи из зерен хлебных.

И березоньки, и дубравы шептали листочками молитвы святые над павшими и качались в печали, и роняли слезы хрустальные сока на глазницы мертвых… и прозревали убиенные в радости — Русь живет…

* * *

Егор задремал в своей келье, и вдруг почувствовал, что кто-то вошел… но не страхом окатило сердце, а душевным восторгом. Стены озарились…

Опираясь на копье с сияющим тонким древком, явился мощный древний воин в горящем шлеме. Пурпурный плащ его был заколот на плече золотой пряжкой-соколом, мускулистые голени оплетены ремнями сандалий. На поясе короткий меч с грызущимися львами по эфесу… нагрудная броня сияла златом и драгоценными камнями…

Воин испытующе, по-отечески строго взирал на Егора, но и великая любовь истекала из очей его.

— Святой Георгий! — угадал и воскликнул Быков.

— Прими мя и выслушай…

— Я внимаю…

- Ты воин моей дружины, я дам тебе копье невладанное… когда придет час — порази змея! Но помни, сила твоя утроилась… и без меры стала, — он величественно прикоснулся к копью другой рукою, и оно раздвоилось вдоль по всей длине в молниевых искрах и треске… он подал его…

Егор принял и ощутил копье, как живой огонь… оно билось в руке, сияло и переливалось радугой, а раскаленный до синевы наконечник пульсировал до ослепления… Егор удивленно промолвил:

- Какое оно легкое, как перышко… играет в руке… да как же буду с ним ходить? Можно ли выпустите из рук?

- Сие луч небесного пламени… Ощутишь его, коль призовешь для брани великой мыслию своею… Оно будет в тебе…

И огненное копье в руке Егора исчезло… И он почуял огненность в себе самом и встал перед святым Георгием.

Два Николы толковали в келье Селянинова… Чудотворный старец, возлюбленный народом, родной для каждого русского сердца, добрый избавитель от бед. Говорили они о земле и урожаях, о рыбных промыслах на Двине и Сухоне, в Беломорье. О татях поганых и войнах погибельных, о просторах северных, обжитых многими монастырями издревле…

Два Ильи пребывали в строгой беседе в келье Окаемова. Илья пророк зорко глядел в будущее и рек слова совета для воскрешения Руси, расцвета Державности ее…

С Лебедевым сам святой Александр Невский пребывал и благословил его войско и наставление дал для Пути и знамения особых битв предрек… В каждой келье всех белых воинов наставляли старцы, в беседе кроткой и сокровенной, бегу времени неподвластные…

Егор почувствовал, что кто-то тормошит его за плечо, и он резко поднялся… в блеклом озарении догорающих свечей угадал смятенное лицо Николая. Он возбужденно и сбивчиво что-то говорил, твердя:

— Никола, Никола Угодник ко мне приходил… так явственно видел его лик, а глаза добрющие и… светятся, светятся ласкою… Чудо чудное…

— А ко мне Георгий… в доспехах, с копьем ожигным… я-то думал: почему на русских иконах у Святого Георгия писали такое тонюсенькое древко копья, как волосиночка… А ведь теперь я убежден, что иконописцы знали… знали, что в руке у Святого Георгия луч Света Божественного поражает зверя…

— Пошли к Окаемову, расскажем… мне все равно теперь не уснуть, пошли же, — подскочил Николай.

— Ну, пошли, может, не спит…

Егор осторожно постучал в дверь кельи Окаемова. Илья Иванович стоял перед свечами, обернулся и пригласил войти. Вслед за поздними гостями вошел Лебедев, его лицо было тоже озарено высокой радостью, и он заговорил возбужденно от порога:

— Какой Тибет, Илья, какой Тибет?! Дай Бог здоровья и жизни, чтобы на Руси открыть тайны. Все! отменяю экспедицию… Нам будет сказано, что искать…

- Кем?

— Не знаю… пока не знаю…

— Я и сам тебя хотел просить об этом, — неожиданно ответил Окаемов.

— Ка-ак?! А я думал, спорить начнешь, доказывать…

— После праздника Всех Святых в храме Спаса ко мне пришло озарение… да и материалы наши, и доклад говорят о том же… Нечего нам искать на чужбине… Я раскрыл тайну устремления Гитлера в так называемый Черный Тибет…

— И почему он угрохал два миллиарда марок в самый разгар войны, когда промышленность рейха уже задыхалась?

— Он рвался за черными знаниями, и сатанинское золото все было брошено на это. Он рвался за знанием Зла. Он уже владел многим: слуги тьмы управляли и вели его. Ему готовили дьявольский трон на земле, но недоставало последних знаний — за ними он и шел в черный Тибет…

— А был ли Белый? — усмехнулся Лебедев.

— Я о том и говорю… Святое старчество наше — «Ангелы Земли Русской» — вот Белый Мир, основа вселенского спасения. Наши старцы — в них все было: они обладали первознаниями. Им не нужно было уходить из своей земли — к ним приходили…

- Почему же землю, пропитанную молитвами, захватило мракобесие? — перебил Лебедев.

- Все силы зла готовили войны, чтобы пал Белый Мир Руси. Террор двадцатых и тридцатых годов, спровоцированный голод в Поволжье, на Кубани, на Украине и по всей России, уничтожение оплота Державы — казачества, крестьянина-хозяина, гражданская и эта война, все революции направлены только на одно — искоренить понятие Святая Русь… Чтобы рухнула в пучину и хаос Россия… Гитлер рвался за тем, чтобы полностью восторжествовало зло, исполняя волю своих кукловодов… но преградой им стали Белые реки народной любви к Отечеству, народного подвига, народной православной веры… Это все составляет Святость… Беловодье — это вся Россия… И Бог нас уже Выведет от одного старца к другому, к третьему, привел сюда… чтобы мы прозрели и постигли эту Святость, — Окаемов стремительно ходил по келье.

- Враги наши очень хорошо изучили православие и еще в прошлом веке начали с бешеной энергией готовить войны против Христа, — раздумчиво сказал Лебедев. — Они тонко совершают тайную доктрину подмен… из правильного вершат неправильное. И нам следует решить главный вопрос: Государство и Церковь… Не во врагах копаться и пугать их почем зря, а хорошо знать свою историю и ее тяжкие уроки… Знать свои грехи в ней… — Лебедев обвел взглядом всех присутствующих и жестко добавил: — И хватит валить все на врага… Не он отнял у нас Россию — сами отдали из-за лени, свар, зависти, нерешительности и разобщенности… Это наша беда!

- Ты прав, — печально промолвил Окаемов, — доктрина подмен очевидна во всем: в духе, религии, быте, мировоззрении; вместо православной веры — воинствующий атеизм, возведенный в особую глумливую веру, вместо икон — вожди падшие. Не братья и сестры во Христе, а народные массы. Гнев Божий подменили страхом земной кары, НКВД… Вместо обретения Бога — богоборчество. Ведут не в храмы, а на стадионы, не к старцам ведут, а в подземный склеп-пирамиду, к языческому идолу. Это даже не язычество… Бесовщина…

— Но Держава стоит! Непостижимая и непобедимая для бесов… — Опять заговорил Лебедев. — Стоит и стоять будет вечно, что бы они ни вытворяли, как бы ни изгалялись… Но они внесли такое растление в души людские, и это заразно: растление одного совращает многих — деньгами, властью, ложью, воровством… У Бога надо просить крепости веры: «Утверди мя в вере Твоей…» Через крепость веры придет знание истинных ценностей. Небесный свет озаряет…

— Да, прав был святитель Илий, не знание дает веру, а вера знание. — Окаемов убрал нагар с фитиля лампады, и она засияла ярче. — Русская жизнь исходила от православия и восходила к нему… Настало время показать людям истинный русский мир, поставить святых на святое место… Сила истины выявит подмены, и все чуждое уйдет к лукавому.

— Мы вот силимся убедить друг друга в одном и том же, говорим все правильно, а люди живут наизворот, — обратился Лебедев к Илье.

Окаемов продолжал расхаживать по келье, и этот добрый спор был ему интересен, мысли сами приходили и слагались в слова:

— Но каждая душа, даже падшая, стремится к спасению. Народу нужны праведники, которые отмолят все наши грехи — это удивительнейшая особенность русской нации: жажда праведника. Это народное верование… Человек знает, что он грешен, что он слаб… кается и опять грешит в суете жизни, поэтому-то он должен знать, что есть праведники, которые правильно живут, живут праведно… Желание праведности было во все века, как целительство душевное. И праведно жить хочет каждый человек… Каждый… Только личностный подвиг веры может привести к благодати. Спастись — значит не попасть во власть демонов…

И тут заговорил Быков.

— Мы ищем новый путь борьбы, — тихо начал Егор. — Я вам расскажу одну историю из моей юности. Учился я в разведшколе у Кацумато в Харбине и достиг таких успехов, что японец доверил мне свою легковую машину съездить домой в Семиречье… С раннего детства я был страстный охотник, и тут не упустил случая махнуть в Монголию, где раньше охотился с отцом… Со мной был Аскер, русская гончая. Отец купил кобеля у одного дворянина, прибывшего в эмиграцию с целой псарней породистых собак с необычными кличками… Аскер по-испански — боец.

И вот качу я уже по Монголии узкой долиной, кожаный верх машины откинут, ветерок свежий, красота… Аскер рядом, ружье, патронов вдоволь… осталось верст десять до гусиных озер, уже видны табуны птиц, падающих туда… И тут я заметил, как один склон долины как-то разом потемнел… какая-то черная клубящаяся грязь залила едва проклюнувшуюся весеннюю зелень… катились шары вниз по склону… словно «перекати-поле»… но скользкие и взблескивающие… Я оглянулся — то же было сзади. И тут они хлынули на дорогу… я увидел, что это змеи…

Их было не счесть! Они поглотили все пространство, ползли друг через друга, слоями, шевелящимися волнами… Я едва успел закрыть верх машины и стекла, как услышал омерзительный шорох, и скользкая масса живым курганом проглотила ее… змеи спадали с лобовых стекол и опять затмевали свет. Меня охватил ужас… я пробовал ехать, но змеи наматывались на колеса, набивались меж спиц… в то время колеса были с толстыми спицами… накручивались, как глина, и машина забуксовала в них… Они не останавливались, для них не было препятствия, они ползли — и только слышен был могильный шорох гадов…

И тут взбесилась собака. Она стала рваться из машины, вдруг схватила меня клыками за плечо… Аскер был мой друг, и я не ожидал такого… Он стал рвать кожу сидений и умудрился открыть дверцу… выпрыгнул и стал грызть это месиво, кусать, лаять, сам взвизгивая от укусов… Я звал его: «Аскер, назад! Аскер, ко мне!» Даже, откатив болотные кожаные сапоги-сагиры, выскочил, чтобы поймать пса и затащить в машину… глаза его налились кровью, он грыз уже шины, железо бампера и вдруг бросился на меня… Мой боевой друг на этих гадах помешался.

Он вступил с ними в борьбу их же методом… Я уже сидел в машине и видел всю тщету этой битвы… поднял ружье и застрелил его, потому что он стал уже не другом… стал пленником их… потому что вступать с ними в борьбу так нельзя. Я убил его, зная, что все кончено… он стал просто грызущим псом… не другом, не соратником… Он напитался их ядом… Я понял, что этот поток гадов нужно просто пережить… Пережить! Не отсиживаться, не бояться, а действовать разумно… Скоро долина стала чистой и светлой, я выковырял палкой из колес дохлых змей и продолжил свой путь…

— К чему ты это все рассказал? — недоуменно спросил Никола.

— А к тому, что видел взбесившихся русских аскеров, которые начинают бросаться в борьбу, но эта борьбы становится поражением. Они входят во вкус… напитываются ядом врага… они становятся такими же и даже страшнее, кидаясь уже на своих… ведя за собой толпы: слепые ведут слепых — и гибнут… Никто не хочет думать: как надо бороться? Нет же! Ни стратегии, ни тактики… Никто не хочет ничего делать… только орать и красоваться вождем впереди… болтуны и бездельники…

— После этого ты вернулся домой или поехал на озера? — зачем-то спросил улыбающийся Лебедев.

— Конечно же на охоту! И там нашел разгадку приключению… Все оказалось просто… вскоре увидел я горящую степь от горизонта до горизонта; дым стлался над землею, кострами вспыхивали островки сухих бурьянов — пристанище змей, горела старая полегшая трава… а за палом цепью шли с факелами монголы-скотоводы… добивая палками не успевших удрать обожженных змей… Так уж они им надоели, заползая в юрты, кусая скот и детей, что на это сражение они созвали людей со всей степи… И победили! От них я узнал, что змеиный поток направлен на юг, в жаркие пустыни, где нет им корма и нет оттуда возврата… сначала гады пожрут своих детей, а потом издохнут сами на раскаленных камнях… И командовал этой битвой безграмотный старик-пастух… Все промыслив, назначив срок и час, расставив людей и подав знак — зажечь степь под брюхами расплодившихся гадов…

* * *

До слуха собравшихся доплыл сквозь землю удар колокола ХристорождественскоЙ церкви, призывающий к заутрене.

Распахнулись двери 777 келий, и бельцы, укрепленные ночным бдением, потоком светлым хлынули в храм Спаса… прикладываясь к иконам…

Святители вернулись через иконы в Горний мир. Путем великим для каждого верующего в сущем дольнем мире, оставив образ свой всевидящий, мудрый и рачительный на темных досках и фресках…

А перед самой заутреней бельцы окружили Окаемова и Лебедева. Один из них выступил вперед, решительно заговорил:

- После того, что мы видели, после того, что мы передумали, что получили в назидание от всех святых, — положил ладонь на сердце и поклонился всем рано поседевшей в смертных боях головой, сверкнул ясным взором и с улыбкой продолжил: — После всего — негоже нам от своей земли уходить! Негоже поклоняться чужим святыням, за нашей спиной поболе есть!..

- Мы вам только об этом хотели сказать, — ответил им Лебедев, — и мы рады, что вы в поиске новом… вы прошли одним путем борьбы с врагами, здесь же обрели новое знание и сами ведаете цель…

- Вой мои милые, обратитесь к молитве, — доплыл мягкий голос Арины от алтаря, и полк воспел заутреню…

А после окончания ее Арина вскинула благословляющие руки, заговорила в назидание:

- Ваш путь в Святую Русь… Много духовных камней возложено в это здание подвижниками, но настало время истины, и вы избраны, избраны давно… когда были явлены сюда и привел всех Дух Святой. Знать, вам идти в Святую Русь… И этот путь станет для вас чудным… Не удивляйтесь ничему, потому что время сомкнётся для вас… как сомкнулось в войну и явились сюда на благословение небесные воины, чтобы помочь оборонить Русь… Вас в этот путь поведут все Святители, просиявшие на нашей Земле, все старцы… и поведут вас по разным дорогам, но единым Путем по Святой Руси и откроют вам все сокровенное в ней.

Каждому свое откроется, и принесете вы знания в нужный час, кои помогут созиданию Русской Державы, как чертежи строительства ея Храма… И у каждого будет свое дело и талант, и вернетесь вы тогда, когда вернутся на землю души убиенных лучших русских людей и воплотятся… и родятся моленные дети на нашей земле, с колыбели знающие Бога, мудрые девы и смелые вой, таланты необычайные, строители новой Руси… и бесы, яко псы смрадные, набросятся, дабы растерзать их, чуя погибель свою… и вы спасете моленных чад силою своею принесенною… И увидите новую возрожденную Русь… Путь ваш нелегок и опасен… он весь проляжет в борьбе с искушениями, вы будете биться с ними за жизнь грядущую и не все вернетесь… страшная сила злая напустится на вас, вой мои славные, богатыри русские — не отчаивайтесь… победа будет за вами… Вам откроется то, что спрятано врагами от русского народа, что хранится ими в тайне и не допускается, не дается бесами детям вашим для познания и укрепления духа, а дается всем для растления и погибели…

И младенцев, и отроков, и взрослых — уводят от понятия Святой Руси, глумятся над памятью о прошлом великого народа. Все нечистые силы боятся этого понятия — Святая Русь… а вы должны вернуть его, и тогда воинство Света станет царить на земле, в бескрайнем монастыре, коий есть Лазоревый остров — Россия…

Помните слова апостола Павла: «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».

— Но как это сделать? — вырвалось у Окаемова. — Мы ищем, как победить, как очистить землю от врагов?

— Вам откроется… Как очистить — явится, когда познаете, в чем суть Святости Руси… тогда она станет непобедима. Вся тьма разойдется, Монастыри и церкви воссияют…

Все держится на молитве… Держится и сама Россия молитвой, единой молитвой. Вы должны совершить эту единую молитву, дабы святая Русь воссияла уже навеки… Слишком легко произносят — Святая Русь… и не понимают, в чем главная суть борьбы сейчас и будет далее… Суть козней врага состоит в том, чтобы, овладев богатствами России и захватив власть — погубить понятие Святой Руси… Все будут думать, что люди власти обезумели, рвутся к наживе, не думая о народе, а их поведут силы тьмы и посадят на высокие троны именно безумных, способных только разрушать, чтобы покончить со Святой Русью… боясь ее воскрешения, как нечистый ладана… Если утвердится она, если это понятие откроется, то они все изойдут смрадом… И настало время идти вам в поход последний, праведный… Долгий поход, очень долгай, а, может быть, он обернется мигом… соединится время, и пространство разорвется…

Святители Зарсонофий и Иоанн наставляли: «Хорошие воины во время мира постоянно учатся искусству вести брань, ибо время брани не допускает с удобствами учиться тому, что необходимо для брани».

Вой мои! Благословляю на Путь в Святую Русь! Вам откроется она, и увидите далекое прошлое своего народа и будущее, в нем вы встретите духовно здоровые поколения, новые школы… монастыри, новую Россию — и как пелена спадет с ваших глаз…

Помните всегда, кто привел вас в храм Спаса — Дух Святой… идите этим путем с Духом Святым… Духом Святым окрепясь… В благодати Его… Ведь в молитве сказано: «Господи, не отыми от мене Духа Святаго…» что и хотят враги… отнять Духа Святого у каждой русской души, в коей он есть… И помогите же заблудшим! Ведь русская душа Духом Святым живет. И цель вашего Пути — чтобы каждый живущий на русской земле стал русским, в этом и заключается одна из святых тайн земли нашей… Живущий на нашей земле есть русский. Эта земля делает его своим сыном… Но-о… есть черные души вражьи… чужебесные, они не примут Духа Святого в себя, потому как некуда принять — чернота внутри… провал…

Мгла прегрешений накрыла Русь… И самое страшное для русского, когда покинет Дух Святой, это как душа уйдет… Все эти тайны духовные откроются вам в пути по Святой Земле, вы пойдете путем открытий… Русь нужно установить ныне, как икону. Она — икона! С нее полустерли лик, ободрали оклад, выковыряли алчные враги жемчуга… Икону нужно восстановить и поставить в храме каждого человека, в храме души русской на свое место… Вот итог вашего Пути… Русь — икона… Русь — храм. И враги ее силятся опорочить, разрушить, залить грязью, сжечь огнем, выколоть глаза…

— Мы видели это в Черниговском подземном храме, — опять проговорил Окаемов, — у святых на фреске выбиты пулями глаза…

— Верно, вам дано было это увидеть, но теперь вы идете в Путь, дабы восстановить лик, поправить оклад и вложить в него драгоценные каменья… чтобы воссияла эта икона. И надлежит поставить ее в Храме души каждого русского. Тогда все чуждое отпадет, и явится Чистота. Русь Святая чудом живет, чудом спасается и чудо в себе несет… Вот что нужно вам открыть… народ ждет православных чудес… жаждет чудес спасительных… они есть и будут…

Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский завещал вам: «Помните, что Отечество земное с его Церковью есть преддверие Отечества Небесного, потому любите его горячо и будьте готовы душу свою за него положить… Господь вверил нам, русским людям, великий спасительный талант Православной веры… Восстань же, русский человек! Перестань безумствовать! Довольно! Довольно пить горькую, полную яда чашу — и вам, и России».

Грядите же с Богом, вой мои… Путь открыт… Благословляю… И теперь же дарую вам оружье иное, силу обещанную, идите ж за мной…

### ГЛАВА IV

Арина привела их по подземному ходу в огромную, озаренную множеством толстых свечей монастырскую типографию. Сотни молодых монахов сидели над белыми листами, поскрипывая гусиными перьями, переписывая и переплетая новые книги… чистую силу творя для грядущих белых полков… Около одной стены высилась от пола до сводчатого потолка огромная стопа созданных книг. Арина взяла одну из них и промолвила, обратясь к бельцам:

— Дарую вам, вой мои, Книгу редкую ~ Голубиную… Во имя Отца и Сына и Святаго Духа примите ея и вернемся в храм Спаса и откроем ея и услышим через нея назидание Высшего и Путь ваш… Бельцы поочередно подходили к ней и принимали Книгу в руки свои, а в стопе у стены словно и не убавилось…

Другую половину залы занимали монахи-иконописцы, они встали от трудов своих, поклонились и вручили каждому по маленькому походному складеню Святой Троицы.

И после дарения переписчики и иконописцы радушно приветствовали бельцов, показывая, как сшивается книга, как чеканится оклад и вставляются в него писаные на эмалевых овалах иконки, как облекается готовая книга в переплет — и вот уже щелкают серебряные замочки, и она ложится в стопу, ожидая явление своего первочитателя.

Возвращаясь на зов Арины в храм Спаса, бельцы левой рукой прижимали к сердцам бесценные дары, обретенную Книгу нечитанную, и каждый желал скорее раскрыть ее и насладиться небесной мудростью, еще не ведая силы подобного дара… …И стали они на молитву… по знаку Арины щелкнули замочки, покрытые ажурной вязью черни по серебру, и с замиранием сердца отворили лепо украшенные финифтью и чеканкой, в ажурном окладе с иконами, верхнюю обложку и потрясенные прочли вверху первого листа: «В благодати Духа Святаго», а в центре крупно: «РУССКИЙ ЗАВЕТ»…

Шелестели переворачиваемые страницы… Полк читал… С каждой буквой, с каждой строкой они впитывали в себя небывалое знание и силушку… им было уже тесно под землей… шелестели страницы 777 Книг, в голос читаемых… Полк медленно и вдумчиво постигал мудрость тайны, и понял каждый, что эту Книгу нужно читать всю жизнь, что в каждом слове есть духовные открытия и наставления к действию. Они стояли озаренные, и взворковал под куполом храма Голубь Белый и словно гласом Своим через уста бельцов впервые провозгласил сокрытую до времени великую благодать: «Глагол о Высшей Власти Рода Бессмертного Гордого Царства Неспаляемого».


Утверждай свой народ на высших национальных началах, сверяясь с законами природы и ни на шаг от них не отходя. Не принимай от других народов ни религий, ни государственного устройства, ни царей чужих. Русь — Держава! Отвергай чуждые учения, вредящие Богу твоему, народу твоему, Державе твоей.


Гнись — да не ломайся. Ты — Русич! Ты Род избранный, народ святой, призванный нести Свет спасительного вероучения.


Повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде.


«Не лги!», «Не воруй!», «Не блуди!», «Не скупись!», «Не завидуй!», «Не злобься!», «Не гордись!» — так жизнь строй.


Я дарую тебе и твоему потомству Россию на вечные времена. Крепи ее, обогащайся и изгоняй пришельцев.


Будь хозяином в своей земле, и я буду с тобой, благословляя тебя, и твоему потомству позавидуют все народы.


Берегись коварства чужеземцев, кои приходят в твою землю гостями, но суть волцы хищные, с целью покорить Русь, опрокинуть алтари Веры, пожрать народ твой и сделать рабами. Помни — без корысти друзей у Руси нет.


Святая Троица даст тебе победу над супостатом, ежель вражья нога ступит на землю твою, но и сам бди, трудись и не предайся беспечности.


Не заключай с демонами союза — полонен будешь, и не твори им добра: они добро не приемлют, только пуще звереют, почитая сие за слабость твою, ибо сами добра не имут. И не должен ты пред ними клонить чело, унижаться и оправдываться. Ты Русич! И не должен женить сыновей на их дочерях и выдавать своих дочерей за их сыновей. Блюди чистоту духа и плоти своей.


Ты превзойдешь все народы, живущие за пределами Державы Непобедимой, а народы иные внутри ея станут уважать твой ум, силу, справедливость и добро, и ты обретешь братьев по духу и делам благим. Не мешай им праведно служить своим богам, но не дозволяй хулить твою веру и притеснять народ твой.


С чужеземцев можешь брать дань с лихвой, торжище веди умело и прибыльно во благо народа своего. Своих же соплеменников-русичей не обижай и не обманывай — они и плоть и кровь твоя, крепь земли твоей.


Русичи не должны есть падали заморской и предаваться пьянству на потеху врагов твоих. Хлеб русский слаще и сытнее всех.


Те народы Державы, кои помутятся умом, приняв добро и щедрость. твои за слабость или натравляемы врагом, и не захотят стать братом тебе — отпусти с миром, но боле не помогай народу сему. Пусть изопьет чашу Иуды; они придут с поклоном обратно через время, отринув глупых вождей своих, уведших на погибель от Руси.


Царь грядущей твоей Державы — русич, Помазанник Божий на Земле. Вожди братских народов, присягнувших ему, — его апостолы. Все вместе — Мир и Сила.


Не бойся иных народов в единой Державе, они срослись с твоим народом кровными узами и скоро в ум войдут. Их расцвет в силе расцвета твоего народа. Но не дозволяй им жить за счет народа твоего. Каждый ест хлеб свой.


Ты построишь города дивные и дома чудные, наполнишь их добром, — и плодись в крепкой семье, возделывай землю свою, виноградники и сады, ешь досыта, но не забывай о народе своем. И помни, что дьявол завистлив и пошлет слуг своих отнять все у тебя. Сделай оружие лучше всех, держи войско сильнее всех, учи с младых лет чад своих любить Родину и оберечь ее навеки.


Когда будешь сильным и мудрым — цари чужие ослабнут пред тобой и побоятся поднять меч на Державу.


Чужие народы позавидуют тебе, примут Бога твоего как своего, построят храмы свои как твои, будут просить взять их под защиту и в сытость.


Я дам тебе все сокровища земли русской, и ты станешь богат и не будешь брать взаймы. Но не даруй бездумно плодов твоих чужакам, думай о детях своих, внуках и правнуках.


Бог любит сынов Руси — воинов Света своих, народ твой одарен и трудолюбив, превосходит многие народы. Россия — Душа Мира. В душе твоей Бог. Свет разума да осенит тебя навеки! Кто обидит тебя, тот ударит твоего Бога.


Нечестивые души врагов твоих — заразны и опасны, они суть бешеные псы. Храни от них народ свой.


Нечестивые души — от нечистого духа, надо звать их падалью и брезговать смрадом их; не касаться их, не знать их, не вкушать пищу их, не покупать товаров их, не слушать речей их, не читать книг их, не пускать в свой дом и державу. Не бояться их и не внимать, как бреху псов зловонных и мерзких. Ты — Русич! И коль народ твой исполнит эти заветы, бысть обезоружен враг.


Хоть у врага тело как у тебя, но он коряв и смешон, и в плоти его грязь похоти и нет места Духу Святому. Открестись от вида врага, как от тленного мертвеца.


Ты — подобие Божие, и не предавайся грехам гнусным и отвратным, коим предается враг. Как зеницу ока береги чистоту свою от него, яко же от злых демонов. Русич, нашедший злато, оброненное убегающим врагом, обязан обратить его на пользу Богу и Державе.


Врага без нужды не убивай, но и не спасай его от смерти, коль идет сам на меч твой. Это твое святое право.


Еретиков, поднявших вой на веру Православную и Царствие Русское, не слышь, но ежель они забредут на земли твои проповедовать учения свои, гони мечом и топи в реке.


Карай сурово; зло, насилие, обман, похоть грязную, пьянство — судом праведным.


Возвеличь в земле твоей все самое сильное, ловкое, смелое, великое, доброе, прекрасное. Храни веру свою, твори молитву неустанно, крестом осеняйся…

* * *

- Вой мои! — остановила возгласом чтение Книги Арина, — вы прочтете ее в Пути, и помните слова Бога: «Я предлагаю вам сегодня благословение и проклятие: благословение, если послушаете заповедей Господа Бога вашего… а проклятие, если не послушаете заповедей Господа Бога вашего и уклонитесь от Пути и пойдете вслед богов иных…»

Вой Белые! Теперь же идем в Христорождественскую церковь, вас ждет народ русский…

Арина шла впереди полка, неся в руках самую дорогую икону, Знамение Пресвятой Богородицы, взятую из маленькой сокровенной церкви под храмом Спаса.

Бельцы бережно прижимали к сердцу Книгу и строем вышли на монастырский двор и сощурились от яркого солнца, от сияющего ослепления множества глаз, с надеждою устремленных на них. Они видели кругом себя лица людские, необозримое скопление народа, собравшегося на проводы полка, в Путь.

Арина поднялась уже на колокольню и зрила до самого горизонта лики простого люда, молитвенно устремленные на нее и воев Белых… Стояли молодые и деды, старухи и мужики, дети и женщины, прижимающие к груди младенцев своих… И младенцы — кровинушки их родненькие, круглыми глазенками, только что прозревшими, пытливо и жалостливо с великой надеждою взирали на высокую белую колокольню и Голубя Белого, трепещущего над ней… Полк в строгом порядке выстроился на молебен, и службу вел в Христорождественской церкви необычный священник, Васенька-отрок воспел звонким, глубинным голосом святые слова молитвы. Ударил колокол, и народ радостью наполнился, песнь слыша из уст его ко Господу своему и возносясь думами к престолу Всевышнего и осеняясь крестным знамением… Вдовий хор женский, плачный, подхватил песнь от края до края земли милой, и вознеслись печалью скорбной гласы их к душам убиенных лад — и услышаны были… Средь бела дня ясно проглянули звезды по всему небушку, замерцали светом утешительным, искрами слезными опускаясь на ресницы любушек своих, сиротинушек горьких детушек, отцов и матерей, дедов ветхих и бабок молитвенно согбенных пред встречею с внуками воинами на небесах… Воспели разом все птахи малые по Руси Великой хором райским, воспели громы могутные, воспели воды чистые плеском и журчанием родников святых, и рек чистых, и морей… Воспели леса шумные, воспели горы скальные, воспели степи широкие и луга шелковые от трав преклоненных в молитвенном шепоте… Воспели вихри русские — ушкуйники буйные, воспели все к Богу просительным словом — дать Путь всем уходящим на битву и через них спасение земле благоуханной обресть, спасение будущему веку и чадам, рожденным в нем, спасение от войны и мора, от врага мерзкого, от погибели и тьмы, колдунами напущаемой…

Воспели слова, обретенные Егором и записанные в храме Спаса, и неведомо ему было, откуда народ прознал о них и пел на проводах Белого полка:


«Господи, помилуй и спаси Воинов-защитников Руси…
Дождь им покаянье и возьме
Души убиенных на войне…

От бесовской прелести спаси
Люд заблудший на Святой Руси,
Помоги осилить и прогнать
Супостатов нечестивых рать…

Утеши от горести сердца,
Ущедри тех райского венца,
Кто не убоишеся врага,
Всех — кому Россия дороги.».

Ангелов на помощи пошли,
Душам изнемогшим от боли-и,
Боже, уповаем на Твое-е
Покровительство небесное-е…

Боже, помоги нам воскресить,
Честь и славу попранной Руси,
Тьма готовит новый ей мятеж…
Господи, избавь и обережь…
Знаменуй молитвою святой
Православных на победный бой,
Господи-Всевышний — защити
Воинов в спасительном Пути…


И вот колыхнулся и расступился народ. С дарами пришли к полку мастера великие, кузнецы славного древнего града Тулы — колчана Руси, пришли уральские мастера, и каждый бережно нес в обожженных огнем руках оружие чудное-невладанное и с низким поклоном, после освящения его, вручили уходящему на битву полку. А вслед за ним из Донских и Кубанских степей шли старейшины-казаки и вели в поводу коней стремительных — неезженных, под лихими казачьими седлами, и били копытами кони, глазами неукротимыми сверкая, звали воинов в Путь ратный…

А потом шли матери родимые бельцов с иконами дедовскими в умозоленных тяжкими трудами руках своих и дали благословение сынам своим родненьким, рученьками этими взращенным, грудию любовно своею вскормленным, песнями колыбельными взласканным, слезами радостными обмытым, как водой святою… И припали к иконам родным сыны… И тут вышла Ирина, пришедшая на проводы Егора, и воззвала к народу:

- Каждая женщина в лютое время погибели Земли Русской должна стать милосердной сестрой Белому Войску и всем созидающим силам нашим… Наше бабье единство — самое могучее подспорье в борьбе за духовную чистоту и лад своего дома — Россиюшки Святой…

Женское сердце безошибочно чует измену и беду. Родные! Измена в Державе нашей, беда в нашем доме! Да, вы унижены и осквернены, как никогда прежде, но вам, как и встарь, спасать милостью своею дом свой от погибельной крови!

Матери! Пробедовавшие свой женский век в трудах тяжких, потерявшие чад любимых в боях и смертях. Жены! Любившие и рожавшие во имя жизни, а не смерти.

Любимые! Живущие с великой Верою в Любовь, а ныне обездоленные, лишенные высшей радости материнства.

Сестры! Если сохраним в наших душах Добро, Милосердие, Красоту, Жертвенность — будут живы отцы и дети, будет спасен родной кров — наша Русь!

Молитвенно должна петь женская душа, ибо она несет в себе свет Богородицы… Русскою Любовию спасем мир!

Взвился Голубь Белый с колокольни поднебесной, сделал три круга святых — обережных и полетел впереди авангарда, указывая Путь… И народ русский на коленях молитвою провожал и благословлял дружину на битву с супостатом…

Полк шел стремительно дорогами невидимыми, древними, потаенными… Обернулись вой на прощание, услышав глас колокольный, могучий, и увидели, что колокол сам возрос до неба и раскачивают за вервь язык его тысячепудовый — соль земли и свет мира — старцы святые Всея Руси… И весь народ русский поднимается, готовый идти следом…

А над колоколом, на огненном облаке стоит Богородица в небесных пурпурных одеждах, благословляюще вскинув руки, — и глас ее великий доплыл:

— Грядите с Богом и не страшитесь полчищ вражьих… у вас позади еще больше силушка есть!